Иоанна Мяновска (Быдгощ, Польша)
«РОССИЯ – ВЗДОХ. РОССИЯ – В ГОРЛЕ КАМЕНЬ. РОССИЯ – ГОРЕЧЬ БЕЗУТЕШНЫХ СЛЕЗ» — ЗАБЫТАЯ — ВОЗВРАЩЕННАЯ Л. АНДЕРСЕН
С конца 1980-х годов польскими русистами осваиваются неизвестные, новые, забытые и возвращенные имена художников слова русского рассеяния. Польскому читателю и исследователю имя Лариссы Андерсен, поэтессы и танцовщицы восточной ветви русского зарубежья, малоизвестно. Лишь в книге Б. Кодзиса о литературных центрах русского зарубежья оно упоминается в связи с «русским» Харбином и основанием «молодой чураевки» [2, c. 223]. Б. Кодзис констатирует: «... в поэзии Л. Андерсен (род. в 1914) ощутима связь с традицией А. Ахматовой. Ее стихи отличаются ахматовской душевной глубиной, психологической тонкостью в выражении внутренних состояний, простотой и музыкальностью» [3, c. 224].
Ларисса Андерсен вернулась вместе со своей книгой «Одна на мосту», вышедшей в издательстве «Русский путь» благодаря Библиотеке-Фонду «Русское Зарубежье». Ларисса Николаевна Андерсен, родившаяся в Хабаровске, выводится из скандинавско-польской ветви, родоначальником которой был в XIX в. скандинавский выходец Якуб (Яков), мать поэтессы была дочерью польского помещика Кондратского. Интересен также факт, что дед Лариссы, Михаил Андерсен, несколько лет был городским главой в белорусском городе Пружаны [4, c. 18-19].
Как только исследователи и поклонники ни называли творчество Лариссы Андерсен. Стоит привести лишь некоторые высказывания: «чайка русской изящной словесности» (Амир Хисамутдинов), «муза дальневосточного эмигрантского Парнаса» (Т. Калиберова), «странный» цветок, прекрасный и печальный, выросший в «прохладном свете просторного одиночества» (А. Вертинский), «Божьею Милостью талант и есть стихи Лариссы Андерсен» (А. Вертинский) и, наконец, кратко «белая яблонька», «Джиоконда», Сальвейг, Горный Ангел и Печальный Цветок (С. Ачаир, Г. Гранин, В. Перелешин, Н. Петерец, А. Вертинский) [5]. Отправной точкой для всего жизненного пути Л. Андерсен была литературная студия «Молодая Чураевка», или просто «Чураевка», имевшая своей целью объединить культурный слой «русского» Харбина [6, c. 222].
Просуществовав с 1926 по 1934 г. г., Чураевка сыграла знаменательную роль в жизни и творчестве Л. Андерсен. Первое стихотворение «Яблони цветут», написанное в 15-летнем возрасте, предопределило ее дальнейшую судьбу [7, c. 53]. В нем «белые лепестки» – намек на возможность соприкосновения с идеалом. Употребление поэтессой местоимения первого лица «я» придает стихотворению интонацию исповеди, искреннего повествования о пережитом и настоящем. «Рыцарь счастье», «танцующие маленькие эльфы» — это мир реальности для чуткой и ищущей души героини, одновременно переживающей смятенье:
«Говорят, что если ждать и верить, -
То достигнешь. Вот я и ждала...
И никто не знает, как мне больно
Оттого, что яблони цветут» [8, c. 53].
Стихотворение «Яблони цветут» вошло в единственный изданный в 1940 г. в Шанхае сборник, озаглавленный «По земным лугам». В книгу «Одна на мосту» вошло 90 стихов из этого томика. В этот период жизни Л. Андерсен была уже известной танцовщицей в Шанхае, называемом Парижем Востока [9, c. 31]. А. Вертинский в рецензии на сборник «По земным лугам» сравнивал появление в свое время Анны Ахматовой с «появлением Л. Андерсен... — на горизонте Шанхая» [10, c. 422]. В этой связи внимания заслуживают слова барда: «У Лариссы Андерсен – свой голос. Если у Ахматовой он страстный и сжигаемый огнем любовных мук, то у Лариссы Андерсен он тихий и кроткий, тот голос, которым говорят усталые священники, тот голос, которым матери рассказывают сказку, укачивая ребенка. Сравнивать ее с кем-нибудь не следует» [11, c. 422].
Вертинский, однако, раскритиковал внешний вид книги, как и само заглавие сборника [12, c. 424].
Ранее он предлагал поэтессе назвать сборник «Печальное вино», но она не согласилась. ндерсен сожалела о том, что не было ни времени, ни обстоятельств, ни атмосферы, чтобы писать стихи. В предисловии «От автора», написанном в 2005 г. во Франции в Иссанжо, поэтесса признавалась: «Писать стихи на русском, живя среди иностранцев, — это то же самое, что танцевать при пустом зале» [13, c. 5].
ертинский о поэтике Л. Андерсен высказывался так: «Просто. Строго. И скупо. Скупо той мудрой экономией слов, которая бывает у очень больших художников. Ибо слово есть блуд. Ибо слово есть ложь» [14, c. 419], и далее: «Ее образы свежи и новы. Ее переживания тихи и безропотны... Она монолитна...Она пишет себя. Она пишет о себе» [15, c. 419].
Л. Андерсен помещала свои стихи не только в поэтических сборниках чураевцев, но и в газетах «Чураевка» (Харбин), еженедельнике «Рубеж» (Харбин), «Шанхайская заря» и «Русская мысль». Она подписывалась также псевдонимами — Марина Барсова, Ларисса Томилина, Андреева [16, c. 10].
В книгу «Одна на мосту» вошли стихи Л. Андерсен, написанные ею в разные периоды ее жизни и скитальчества по чужим морям и странам. Внимания заслуживает цикл «Без России», охватывающий 39 стихотворений. Скупость и «терпкая» печаль ее стихов подчеркивается А. Вертинским и Е. Евтушенко (на Таити), а сама Л. Андерсен своей лучезарной красотой и исповедальными строками пронесла через все творчество интонацию преклоненной молитвы, тихость и свежесть образов. Ее Россия помогает угадать, дорисовать в воображении душевное состояние поэтессы, ее прошлое и настоящее. Она бережно хранит в памяти российские «купола», «темные иконы» и «светлый колокольный звон», а также книжное слово, тихие песни, как и «борщ, блины, пирог, коврижки» [17, c. 96]. Ее откровение естественно, поэтесса воссоздает чувство через быт, обстановку, следуя тем самым русской поэтической традиции начала ХХ века.
В свои стихи Л. Андерсен вносила ноту печали, грусти, одиночества от пребывания на чужбине «без России». Ее стихи о России вписываются в атмосферу жизни «русского Парнаса» в Харбине и Шанхае, насыщенной дискуссиями «чураевцев», а потом поэтов, собиравшихся по пятницам, совершенствующих ремесло и культуру стиха. ндерсен ищет смысла жизни в эмиграции и, казалось бы, будущее отсутствует, нечего любить в мире толпы Шанхая, где в его театрах, клубах, кабаках надо плясать «экзотические танцы» всевозможным иностранцам. Но и в городе, называемом Парижем Востока, у Лариссы Андерсен видны нити родства с Россией: «Родные яблони мои, я вовсе вас не разлюбила...» [18, c. 141].
Нет пафоса, нет громких слов, а лирическая героиня Л. Андерсен смотрит в будущее, сопротивляясь среде, внутренне ей чуждой, так как жизнь на чужбине не давала поводов для иллюзий.
Стоит отметить, что в цикле стихов о России отражается автобиографический подтекст, бытовая конкретика переплетается с лирической исповедальностью. В одно из своих стихотворений поэтесса вводит образы Наташи и Тани в замусоленном баре Шанхая и английского моряка, улыбающегося и желающего услышать русскую песенку [19, c. 118]. Но хотя уже не было той России, которую поэтесса считала своей, ее героини, отвечая чужестранцу, печально заявляют: «мы не можем, как ты улыбаться, вспоминая родную страну» [20, c. 118].
Исходя из грустного опыта эмигрантки, поэтесса так оценивает покинутую страну:
Пьяная, жестокая, шальная,
Истерзанная, бедная, больная,
Моя страна, которой я не вижу
Как я люблю тебя!
Как ненавижу... [21, c. 119].
Л. Андерсен следует традициям классики, ее лирическая героиня не отделяет образа родины от себя. Хотя Россия стала для нее чужбиной, но она не отдалилась, осталась в ее душе. «Березы», «осины», «яблони» переплетаются с экзотикой и лазурью, расцветшими магнолиями, а ее героини – Наташа и Таня, уступают место Джиоконде и Еве, они горды «в своем изгнании». Лирическая героиня Андерсен, хлебнув экзотики Манилы, Адриатики, Гренады, Нила и Нотр-Дама, мысленно в Пскове, на Днепре и в Киеве тихо шепчет: «Киев... взят или не взят?» [22, c. 129].
Память высвечивает картины прошлого. Ощущение боли, потерянности, выражающей чувство разлуки с родиной, уступает место любви к этой стране. Образ России приобретает всеобъемлющую и обобщенную характеристику.
В цикле «Без России» отражаются детско-юношеские переживания лирической героини Л. Андерсен, у которой осталась память о карусели, няне и о «первом счастье тела» и «первом восторге души», «добром гении детских воспоминаний» («Карусель»). Постигая свое отношение к России, она воспевает ценности любви, красоты, природы. Мечта о прекрасном, беспокойные грустные думы и «о звездах-тайнах» («Мне немножно грустно»), затем проступает взлет души «на небо, к большому Богу» («Дым»), о «робком, маленьком свете звезды» («Голубая печаль воды»). Однако в стихотворениях этого цикла много грустных ощущений печали, призрачного счастья, недосказанности, поисков, символизирующих эстетические искания («Природа пустыни проста», «Все исчезло во тьме без следа», «Дым», «Кольцо», «Химера» и др.) [23, c. 96-143]. Лирическая героиня Андерсен, помня о радостном, грустит о потерянном, по ее словам:
Детский роман наш, забавный и маленький
Памятью сдан промелькнувшей весне [24, c. 140],
В ее поэзии — поиск света, тепла, грусть о потерянном, томление по непостижимому. Без пафоса, тихо ведется разговор с другой душой в изгнанье:
Ни игры, ни борьбы, ни усилий,
Дремлет сердце под шум тополей,
............
Это – берег и свет из окошка
Это – вечер и дверь на засов,
Это – дружба и кресел, и кошки,
И ленивых, отсталых часов.
Это ласковость. Ласковых воздух.
Может быть, от несказанных слов... [25, c. 99].
в стихотворении «Пустыня» реализуется метафора мир-пустыня, как и у «В пустыне мрачной я влачился...» или «В пустыне чахлой и скупой». Пустыня у поэтессы – это «волшебный мираж», она «наводит туман», «ложь», «обман» и, наконец, констатация:
И сердце съедает тоска
Что очень уж много песка [26, c. 111].
Ее лирическая героиня верна вечным ценностям, она стремится к свету, чистоте, гармонии: этот исповедальный лирический монолог обращен не только к ней:
Мы плетем над землею узоры зеленые
Мы плетем кружева, мы плетем кружева
Над весенней зеслей, над водою влюбленною
Над крестами могли мы плетем кружева [27, c. 121].
Лирическая героиня Л. Андерсен, обращенная к каждому человеку, живет в мире, в котором «по телесной дороге идет человек» [28, c. 125], и «молится о чем-то непришедшем»; но существует и другой мир (антитеза духа и земной печали): «Отчего же, куда бы ни вела темная дорога под звездами, самым нужным, близким и любимым будет то далекое и недостижимое, прекрасное и печальное, что лежит за дальними горами и смотрит с черного неба, отвечая молчанием?» [29, c. 125].
Единственный стихотворный текст, написанный Л. Андрсен прозой, — о тайне сердца, о молитве «неизвестному взору тишины, молчание которого кажется единственной внятной речью» [30, c. 125].
Стоит отметить, что в русском Париже Востока несколько десятилетий назад раздавался звон более 20 православных храмов, а и жители Харбина посещали церкви, соблюдали православную традицию, отмечая праздники [31]. в цикле о России просвечивает культивирование русскости, поиск ответов на тяжелые в условиях чужбины онтологические вопросы. Метания, сомнения и своеобразные семейно-обрядовые строки появляются, когда Андерсен вспоминает Россию, своего отца:
И эти потускневшие погоны
Что мой отец припрятал у икон [32, c. 96].
В реминисцентном стихе «Вы на Святках не гадали?» Речь идет о тайне мечты, о золотом кораблике, пророчившем «имя с чьей-нибудь мечтой». Появляется в этом коротком российском цикле и российская Радуница, а в противовес ей «уютные дансинги. Синема. Пикничок с криком» на чужбине. Противостояние двух миров предстает у Андерсен как взлет духа («Радуница», «Россия») и реальность (дансинги, пикничок, синема). Особая роль отводится в ее поэзии колоколу и колокольному звону. Он уводит лирическую героиню от других звуков эпохи, хотя и «закованный в уродство, в глухоту» уводит от действительности, ибо «он должен видеть в каменном распятье какую-то иную высоту» [33, c. 115].
Колокол-урод уносится на другую высоту:
Он выше всех, он властелин, король
Он ангел, демон дерзостный и вольный!
Не горб, а крылья, выросшие вмиг
И прямо с неба льется звук победный [34, c. 115].
Эта попытка достичь неба не напрасна. Но пришли времена, когда колокол притих, «в колодцах сидя, после бичеванья». История России представляется цепью страшных потрясений – звон колокола-урода умолк, «иной закон.... Помимо власти, хлеба, покоя, боли, страха и труда». За такой жизнью «святые молча наблюдали» и
Быть может, сам Господь издалека
Сквозь облака на мир глядел устало [35, c. 116].
Между земным и небесным зыбкая граница, и поэтому в завершении произведения следующие строки:
И на Земле, забытой небесами,
Урод рыдает медными слезами [36, c. 116].
В российском цикле поэзии Л. Андерсен тема земного и небесного сочетается с темой изгнанничества («Домик», «Манила Адриатика», «Гренада...», «Новина», «Падает снег», «Я замолчала потому»). Сквозные лейтмотивные лексемы (боль, печаль, покой, душа, небо, страдание, труд, звезды, свечи и другие) создают у Л. Андерсен образ лирической героини, стремящейся найти связь между личным и общим:
...Под чуждым знойным небом
Экзотики хлебнув за все года,
Отведавши кусок чужого хлеба
Мы так хотим, мы так хотим туда!
Туда, туда где Псков, и Днепр, и Киев,
Где в пятнах не чернил уже, а слез
Горят для нас названья дорогие
Огнем незабывающихся гроз [37, c. 129].
Заново открывая мир России вне России, лирическая героиня Л. Андерсен ощущает себя Евой «гордой в своем изгнанье» («Забьется сердце, улыбнутся губы»).
В своей поэзии Л. Андерсен обратилась к художественным средствам простоты и исповедального откровения. Столкнувшись с превратностями судьбы, поэтесса различает личное, но и общее, свет и тень, грусть и покорную печаль, раздвоение в восприятии жизни — с одной стороны светлой, с другой, по словам Вертинского, «суровой епитимьи». Ее личные переживания, потеря Родины, переезды, труд учительницы китайского и русского языков, арифметики и Божьего закона, а также корректора, секретарши, танцовщицы, художника и стихотворца, преподавательницы йоги, наконец, способствовали созданию цельной личности. Стоит согласиться со словами поэтессы Норы Крук, дружившей с Л. Андерсен, которая в Поэтическом предисловии к книге «Одна на мосту» дала такую оценку поэзии Л. Андерсен: «Ларисса вошла в зарубежную русскую поэзию своей легкой танцующей походкой. И подарила нам такие глубокие, проникновенные стихи, полные особого аромата и самобытной прелести. Их хочется перечитывать и перечитывать. И запоминать. Потому что это настоящая поэзия» [38, c. 42].
_____________________________________
Андерсен, Л., Одна на мосту / Л. Андерсен / сост., вступ. статья и примечания Т. Калиберовой. — М., 2006. См.: Кодзис, Б.. Литературные центры русского зарубежья 1918-1939. Писатели. Творческие объединения. Периодика. Книгопечатание, / Б. Кодзис. — Mьnchen, 2002. Кодзис, Б., Литературные центры русского зарубежья. //Б. Кодзис // Ук. соч. Калиберова, Т. Ларисса Андерсен: миф и судьба Л. Андерсен. Одна на мосту. / Ук. соч. Андерсен, Л. Приложение. / Л. Андерсен. // Одна на мосту. // Ук. соч. См.: Кодзис, Б. Литературные центры русского зарубежья. //Б. Кодзис // Ук. соч. Андерсен, Л. Яблони цветут. / Л. Андерсен // дна на мосту. // Ук. соч. Там же. Андерсен, Л. Одна на мосту. / Л. Андерсен // Ук. соч. См.: Вертинский, А. «По земным лучам»: Л. Андерсен. Стихи. / А. Вертинский. // дна на мосту. // Ук. соч. Там же. Там же. Андерсен, Л. От автора / Л. Андерсен // Одна на мосту. // Ук. соч. Андерсен, Л. Одна на мосту // Л. Андерсен // Ук. соч. Там же. Там же. Андерсен, Л. Я думала, Россия – это книжки. / Л. Андерсен //дна на мосту // Ук. соч. Андерсен, Л. Я замолчала потому / Л. Андерсен // дна на мосту // Ук. соч. Андерсен, Л. Пляшет содовый бисер в стакане / Л. Андерсен // дна на мосту // Ук. соч. Там же. Там же. Все стихи Л. Андерсен, Одна на мосту, цикл О России, ук. соч. Там же. Там же. Там же. Там же. Там же. Там же. Андерсен, Л. Человек под звездами / Л. Андерсен // дна на мосту // Ук. соч. Там же. См.: Эфендиева, Г. Поэтическая религиозность русских поэтесс-эмигранток (по страницам харбинской лирики) / Г. Эфендиева // Религиоведение. 2006 (4). Андерсен, Л. Я думала Россия – это книжки / Л. Андерсен // дна на мосту // Ук. соч. Там же. Там же. Там же. Там же. Там же. Крук, Н. Поэтическое предисловие / Л Андерсен // дна на мосту // Ук. соч.