Петербург

  Это был страшный Петербург. Петербург причудливо-зловещий, жутковато-изящный. Петербург не «желтый», как у Достоевского, но черный, серый, отцветший… Петербург обшарпанной штукатурки и гипсовых масок. Петербург умерших поэтов.

Квартира Блока была съемная, и ее превратили в коммунальную, как только сердце поэта остановилось. Потух блеск в красных глазах-бусинках Такса, захлопнулись двери, выходящие на балкон. Порядок на столе стал напоминанием о том, что его больше никто никогда не наведет. «В этой комнате умирал человек…» – сказали нам, прежде чем провести в ничем не отличающееся от остальных помещение с предметами,  принадлежавшими Блоку, в застекленных витринах и вырезками из писем его современников на стендах. На одной из полок белела посмертная маска поэта, напротив висела фотография с его похорон. Рядом лежали фрагменты из истории болезни Блока, которую вел его лечащий врачом: шестого августа советская власть позволила Блоку выехать за границу для лечения, седьмого августа он скончался.  Именно в этой квартире Блок мелким почерком пишет «Ночь, улица, фонарь, аптека…», с упорством отказываясь называть точное местонахождение аптеки и скрывая, что на «ту самую» улицу он смотрел из этого окна…

Черной речки, на которой стоит памятник, отмечающий место дуэли Пушкина и Дантеса, нет. Есть только рельсы железной дороги и несколько офисных зданий неподалеку. Вокруг постамента – снег, деревья и проезжающие мимо машины….

На двери, перед которой когда-то толпились люди и из которой время от времени  выходил Жуковский, чтобы прикрепить на нее бюллетень, кто-то куском угля написал «Пушкин». Мучаясь от пулевого ранения в живот, Александр потребовал, чтобы одну из дверей в его кабинет закрыли, а жену, Наталью, переселили в дальние комнаты квартиры, чтобы она не слышала, как он стонет. В кабинете Пушкина сгущается карамельно-желтый свет, отражаясь от блестящих поверхностей стола и книжных шкафов. После его смерти у вдовы осталась чернильница с арапчонком, трости, которые поэт так любил, и коробки не - распроданных номеров «Современника», которыми Гончарова топила зимою печь, уехав в деревню после заката «Солнца русской поэзии»…

В Петропавловском соборе лежат останки царей и императоров. На всех табличках членов семьи последних Романовых написано «убит», «убита». Вместе с Николаем Вторым и его родственниками захоронены несколько слуг, их вместе с хозяевами убили революционеры. Напротив – в казематах, холодных отсыревших комнатах – сидели политические заключенные и каторжане в полосатых одеждах. Они спали на железных прутьях кроватей без белья, освещая пустоту вокруг, с целью разглядеть ее – единственное занятие, когда тебя сажают в тюрьму. За пометки в книгах помещали в карцер – его заполняет темнота, и ничего больше…  Кто-то умирал от одиночества, кто-то  от холода или голодовки, а кто-то обливал себя керосином и поджигал, лишь бы перестать сходить с ума…

Кунсткамера – не этно-музей. Это бывший анатомический театр, настоящее представление человеческих изъянов, страшных игр, в которые играет природа с человеком. Циклопы, двухголовые телята, великан, недодети, передети, как будто не настоящие, сделанные враждебными руками и засунутые в банки. Формалин и смерть искажают формы, и кажется, будто такого и вовсе в природе не существует, а все это удачный пиар-ход…

Санкт-Петербург черно-серый. Петербург несчастный. Город смертный –  и оттого самый настоящий.

Тебина Александра, 11 класс