«Абинск — любимая земля…»

«АБИНСК – ЛЮБИМАЯ ЗЕМЛЯ…»

  Одно время у меня в гостях была книжка. Она была необычной. На её первой странице, где обычно указаны имя, фамилия автора и название, было ещё одно слово: «самиздат».

Ну, как я вас, читатель? Заинтриговал?.. Уже, поди, думаете, прикидываете, о ком же пойдёт речь? Спешу разочаровать – ни о каком диссиденте, ни о каком запрещённом, а тем более уехавшем за границу авторе речь не идёт. Напротив, этот автор, на мой взгляд, был самым патриотичным из всех моих знакомых. И, тем не менее, - самиздат. Самиздат, поясню, это когда автор не может издаться – не берут! – а друзей много, и каждому хочется иметь подарок от автора (это во времена Пушкина и Лермонтова стихи переписывали от руки, а мы ведь ленивые, нам бы  - подарок), вот автор печатает на машинке несколько экземпляров, пишет на обложке «самиздат», переплетает и дарит – самым близким. Времена были такими…

В редакции газеты «Восход» автор появился 22 февраля 1984 года. В кабинет вошёл мужчина средних лет, сухощавый, загорело-обветренный, не робкого десятка. Поздоровавшись, он спросил меня, оглядывая всех по очереди. Когда со словами «Белый это я», я встал, он назвал себя: «Владимир Зубарев». Мы обменялись рукопожатием. Оно было крепким, надёжным, а его рука - сухой, мозолистой. Было видно, что в жизни ему приходится держать и поднимать вещи, куда тяжелей ручки.

Я, в общем, ждал его – мне сказали о его прибытии. Представлял себе – во всяком случае, старался представить, - каков он в поведении, в разговоре. Сейчас, когда прошло уже много-много лет, скажу: оригинал оказался живее и приятнее выдуманного образа. Он не был занудой или книжником, располагал и к серьёзному разговору, и к шутке. И вообще, как я понял сразу, он принадлежал к категории людей, умеющих легко сходиться и находить общий язык с людьми.

Так вот состоялось моё первое личное, но, по сути, второе знакомство с очень интересным человеком, человеком нелёгкой судьбы и большого дарования, как скоро выяснилось, очень влюблённым в наш Абинск. Самое интересное было в том, что он не жил ни в Абинске, ни в Абинском районе, ни даже вообще на Кубани.

Редакция вообще-то не место, где можно час, а то и больше разговаривать – почему-то всегда, когда приходил кто из гостей, неважно, Виктор Богатырёв, Василий Носенко или, к примеру, Станислав Добржинский,  они были моими друзьями, - ты сразу в редакции становился всем нужен. Точно так же стали беспокоить меня, сразу, как только началась беседа с Владимиром Зубаревым. Но главное, на мой взгляд, во время этой короткой беседы мы решили.

Я сказал «второе знакомство», хотя до этого ни я, ни мои товарищи по редакции Зубарева не видели. И, тем не менее, знакомство было уже вторым, если не третьим. Первым было знакомство с его стихами. По его словам, оно было таким (цитирую): «Вот что писал по этому поводу Василий Белый в газете «Восход» 1 ноября 1986 года: «Прасковья Григорьевна стала для него учителем и добрым наставником. Я помню, как она принесла к нам в редакцию подборку стихов нигде не решавшегося опубликоваться автора: не хватало смелости. А стихи были хорошие. Их опубликовали: одно, другое, третье. Ободрённый поддержкой, автор принёс в редакцию и другие свои творения. Стихи, что называется, пошли…»

Примерно всё так и было. Прасковья Григорьевна Корешкова, учительница первой школы Абинска, зашла в наш кабинет (учитель – в редакции!) где-то осенью или ранней зимой и положила на стол тетрадку. На мой вопрос: «что это?» - а подумал я, что она принесла статью на тему воспитания (и учителей, и нас, редакцию, это интересовало), она ответила не то, что я ожидал. А именно: что она отдыхала «на водах» и познакомилась там с человеком, который пишет стихи. Уже не мальчик, но нигде не публиковался – не хватало смелости, а пишет ничего. И давно. «Посмотрите, может, что-то можно и опубликовать».

Она ушла, видимо, не пожелав больше ничего не говорить, а тем более отвечать на неизбежные вопросы, а я раскрыл тетрадку. Стихи были не «ничего» - тут Прасковья Григорьевна немного лукавила, - а просто хорошие, откровенно хорошие….

Улыбаетесь, прочитав слово «откровенно»? А зря. Ведь стихи – это лукавство. И тут много можно встретить разного. Есть стихи, написанные ради звонкой, хлёсткой рифмы, в других кроме невнятного образа или сравнения и нет ничего, в третьих такие слова, а присмотришься – одна трескотня. А вот те стихи, из той тетрадки, были иными. Сразу бросалась в глаза «школа»: стихи были, что называется, «ладно скроены и крепко сшиты». Чувствовалось, что каждое слово в них было выверено, на своём месте, не случайно замеченное, а подобранное, подогнанное. И, знаете, стихи были такие уверенные, убеждённые. И – убедительные. И ясные. Сразу на ум пришла фраза из Твардовского: «Вот стихи, а всё понятно, всё на русском языке».

Поэты нередко сомневаются, они как бы размышляют вслух, верно ли он говорит и думает, или нет; быть может, это так, а, может быть, и иначе… В стихах Владимира Зубарева – я потом, читая их десятки, не раз в этом убеждался, - не было никаких сомнений. Глядя с высоты сегодняшнего дня на них, я бы сказал так: это были отличные, нормальные, скажем так, советские стихи.

Я подготовил сначала одно, затем другое, третье. Собственно, слово «подготовил» здесь, наверное, просто неуместно: подготовка предполагает редактирование, работу с автором, замену отдельных слов и даже фраз. Я же просто отдал их перепечатать, затем прочёл, поставил подпись – и всё. Повторюсь, но скажу: они уже были готовы к публикации. На дворе стоял конец 1983 года.

Когда было опубликовано, вернее, перед публикацией первого стихотворения я сказал Прасковье Григорьевне о том, что стихи понравились. Я ей сказал на второй или третий день после того, как она заходила в редакцию, - что, наконец, первое стихотворение из тетрадки завтра будет в газете – читайте. На вопрос же о  том, а кто он такой, этот Владимир Зубарев, и откуда она его знает, Прасковья Григорьевна вновь ответила, что отдыхали они в одном санатории, а кто автор и откуда – так ли уж это важно? Главное, что стихи хорошие. А чуть позже она похвасталась, что отослала газету Владимиру, и что он уже прислал – и это самое главное! – письмо со словами благодарности редакции. Потом, по-моему, такое же письмо, в смысле, со словами благодарности, пришло в редакцию, уже с новыми стихами. А 22 февраля 1984 года он припожаловал и сам.

После первой встречи была вторая, долгая и обстоятельная. Бывают дни и в редакции, когда можно поговорить. Мы долго беседовали обо всём: и о стихах, и о погоде, об Абинске и Оренбурге – он, оказывается, жил в окрестностях Оренбурга или даже в его черте, в посёлке Геолог, и работал водителем-дальнобойщиком, - но больше о жизни. Я узнал, что он повидал, дай бог каждому, что судьба у него раньше была нелёгкой, и это легко сказано, а главное – что наши публикации настолько придали ему духа и смелости, что он уже заходил в местную районную газету, она называлась «Вперёд к коммунизму», и там ему обещали сотрудничество. Забегая вперёд, скажу, что сотрудничество с газетой, той, в Оренбурге, было потом у него честным и плодотворным. И не только с газетой – он выступал с чтением своих стихов и на радио.

Ещё я узнал также, что у него за плечами была, действительно хорошая школа – много лет назад, ещё молодым человеком, он учился на семинаре при каком-то заводе не то у Павла Тычины, не то у Владимира Сосюры, не то у кого-то ещё из известных киевских поэтов.

Но, надо признать, рассказывал он о себе очень неохотно, скупо и отрывисто и всё время старался перевести разговор на Абинск и абинчан – какие, дескатьё здесь чудные люди, - отзывчивые, приветливые. И как-то невзначай, между делом, он обмолвился о том, что уже был здесь, тогда в станице Абинской, давно. Да когда же давно? «В детстве», - был ответ.

Не знаю, то ли потому, что он неохотно об этом распространялся, а пристать с вопросами – спугнуть вообще, то ли потому, что я въедлив бывал, только беседуя с будущим героем своего очерка или репортажа, а Зубарева я таким пока не числил, то ли ещё по какой причине, но много я о нём, по сути, тогда не узнал. Как, кстати, и в другие его визиты. Может быть, потому, что главным тогда для нас обоих были его стихи, кто знает?..

Кстати, о стихах и об Абинске. О том, что он в детстве, действительно, бывал в Абинской, причём, дважды – в 1947-50 и в 1953-54 годах, - я узнал из его письма ко мне в январе 1986 года, а о том, что он увлекается стихосложением с 1947 года, то есть с десятилетнего возраста, я прочёл в его предисловии к книге «Щедрость». Такой он был: вроде душа нараспашку, «свой в доску», однако в душу-то свою никого не пускал.

По-моему, мы так за всё время нашего с Зубаревым сотрудничества ни разу и не дали его биографии в газете, не опубликовали фотографии. И тому были причины. Во-первых, он сам постоянно уходил от ответа, чего-то не договаривал, интриговал. По-хорошему, разумеется. Так, в письме, о котором я уже упоминал, он, заметив, что делится своими мыслями, своими чувствами, вдруг заговорил о вопросах, что ему задают, касательно отношения к Абинску. «Мне, писал он, (поймите меня правильно, дорогой!) не хочется, чтобы люди знали моё самое сокровенное, а поэтому и ответы мои бывают очень уклончивы (а ведь это я делаю умышленно!)». А дальше – вообще загадка. «Досужие лица делают свои домыслы о моей биографии, очень далёкие от истины».

Так был или не был? И когда именно? Видимо, его донимали этими вопросами. А для него, как поэта, всё это было неважно. Важно другое: он любил Абинск, Кубань. Он родился на Иртыше, жил и работал на Урале. Что такое Абин, наша Абинка, рядом с этими именами? Однако, именно Абинку он назвал рядом с Иртышом и Уралом в стихотворении «Три реки».

Написав, что «незаметную Абин (случайную!)» он сердцем заприметил, он так характеризует и речку, и встречу…

Хрустально чистая и нежная река,

Как сердце мною встреченной девчонки,

Как поданная в помощь мне рука –

Споткнувшемуся на пути… ребёнку!

В мою дорогу мудрость ты внесла

(А поворот дороги был коварен!),

Река Абин, ты юность мне спасла…

Поди, разберись, где тут истина, а где лукавство – помните, я говорил…

Вы помните вторую половину 80-х прошлого столетия? «Перестройка», «ускорение», «новое мышление». Страна встала на дыбы. Владимир Зубарев пишет: «Изменилась жизнь, изменились мы в жизни, изменились кое-какие взгляды на вещи, но, что я могу утверждать, не изменилась моя благодарная память к кубанской земле. Это, Василь Васильевич, не громкие слова»…

Была и другая, чисто практическая и прозаическая причина не писать о Зубареве ничего. Достаточно было стихов – хороших, разных. А они были – не было подборки «Субботняя страница», где рядом со стихами наших земляков не стояли бы стихи Владимира Зубарева. Допускаю, что кое-кому из наших «постоянных» авторов это и не очень нравилось. А опубликовать очерк или интервью с Зубаревым – шофёром-дальнобойщиком с Урала! – это значило «раздразнить» гусей. Причём, не в поэтическом логове, а в партийном, что на уровне района, что в секторе печати крайкома КПСС. Возможно, это была и перестраховка, кто теперь скажет? История, говорят, сослагательного наклонения не признаёт.

Хотя… Была в Абинске и другая история. Когда газета «Восход» опубликовала, правда, с сокращениями, балладу Зубарева «Ущелье над Абином», и она легла, как говорят, на душу тогдашнему худруку РДК Николаю Антохину, он быстро её инсценировал и поставил на местной сцене. Не посмотрев, что автор – залётный автомобилист. И не просто поставил, но и показал инсценировку на краевом смотре, где она заняла первое место. И должна была «поехать» в Москву, к делегатам 27 съезда КПСС. Не «поехала»…

А люди вокруг Зубарева – тут он на все сто прав! – были, действительно, в Абинске не просто неравнодушные, а особенные. Во-первых, конечно, Прасковья Григорьевна Корешкова. Сама большой любитель поэзии, она свою любовь к стихам прививала своим ученикам всю жизнь. Она воспитывала их на поэзии. И присутствие живого поэта – неважно (И это действительно неважно!), что он нигде не публиковался, кроме «Восхода» - сразу превратилось (и потом это повторялось всякий раз, как он приезжал в Абинск!) в школе в День поэзии, в день чтения стихов. И Володя Зубарев шагнул, не задумываясь – как, впрочем, по-моему, он поступал довольно часто, если не всегда, - и в эту, новую для него сферу своей жизни. Артистическая натура, он не сомневался. Где он читал – в классе или в актовом зале, - я не знаю, да так ли это и важно, но принимали его чудесно: тепло, восторженно, аплодисментами.

Для школы это был праздник. Не ошибусь, если скажу, что в тот день на занятие Прасковья Григорьевна и другие учителя (особенно литераторы), и ученики (особенно девочки) пришли в своих лучших нарядах. А если сезон (тогда цветами, как сейчас, не торговали), то и с цветами. Во всяком случае, в последующие приезды всегда было так. В школе в эти дни менялось, а иногда и просто «обрушивалось» расписание, всё делалось для того, чтобы послушать поэта могли если не все, то большинство и учеников, и учителей. И после каждого стиха зал взрывался аплодисментами….

А как не аплодировать, как не смотреть на автора широко раскрытыми глазами, если он читает:

Как давно я не видел Кубани!

Мимо, мимо дороги идут

То в пыли, то омыты дождями,

То в снегу – словно ленты бегут…

И дальше – о том, что чудится «вон за тем поворотом» «городок, словно детство, далёкий», где поют соловьи,

А в струе синеглазой абинской

Охлаждается пламя зари.

И так, повторюсь, было в каждый приезд Владимира Зубарева в Абинск. В такие дни, когда он, выкроив минуту из своей «чтецкой» работы, приходил-прибегал к нам в редакцию – а это рядом: за забор, и он уже у нас в гостях! – на него было приятно смотреть: разгорячённый, радостный, с горящими глазами и чуть охрипшим голосом, порывист в движениях. Он, казалось мне, разговаривал с нами, а сам продолжал оставаться там, на сцене актового зала. Я не знаю, бывал ли он – с чтением стихов – в других школах, в трудовых коллективах, если бывал, мне неведомо, как его принимали, – убеждён, что только хорошо, его иначе принимать было просто нельзя, - но выступления в первой школе для него были праздником, даже, возможно, большим, чем для учеников. Всякий раз…

Иногда я думаю: а не сцена ли первой школы придала ему затем сил и мужества для чтения стихов на радио, в Оренбурге?.. Что было просто поразительно: учитель устаёт даже после одного урока, Владимир Зубарев приходил к нам, иногда проведя с учениками два, а то и больше часов, - и свеж, бодр и готов к новому выступлению…

А ещё у него нашлись друзья, причём не менее благодарные, чем ученики, среди ветеранов войны и труда – как в самом Абинске, так и в посёлке Ахтырском. И опять же, как не быть им ему благодарным, если он написал – разве не о них?

Женщина седая и больная,

К орденам прижавшая букет.

Я её встречал не только в мае –

Я её встречаю много лет…

А это – разве не о них?

Не досчитался нынче я друзей –

Они ушли и встречи не дождались;

А рассказать хотели о войне,

О том, как здесь с фашистами сражались…

Или –

А я иду – иду к святому месту –

Туда, где танк, огонь, седой Абин,

Где в исполненьи слаженном оркестра

Торжественный страны советской гимн…

Как не говорить им, ветеранам, спасибо поэту, как не напоить его чаем или чем другим – а почему бы и нет, - если он почти каждое стихотворение – для них и о них: о воевавших не на жизнь, а на смерть, о потерявших друзей молодыми, о приходящих теперь – больных и старых – к памятнику и вечному огню, о, к сожалению, уходящих уже теперь… Даже из суровых и сухих глаз солдат-ветеранов нежданно выжималась слеза, когда они слышали слова

К огню меня выносят ноги сами.
Здесь сосны охраняют тишину.

Здесь предо мною строгими рядами

Встают солдаты, павшие в бою.

Не знаю, где ночевал Владимир Зубарев – просто этого вопроса, проблемы никогда не возникало, - у кого бывал дома в гостях, по каким тропкам-тротуарам ходил. Но ходил же. Иногда после этого он забегал в редакцию – он был какой-то немножко взволнованный, с блеском в глазах, потирал руки, - пояснял: «Повидал старые места…»

Но точно известно одно место, где он бывал не раз и не два – сам, вместе с ветеранами, возможно, и с учениками. Это парк Победы. Он любил это место, чтил его, скорбел здесь душой, слагал о нём задушевные строки.

Как абинчанин, здесь нередко бывал и бываю и я. И сегодня, и в те дни, когда здесь бывал Зубарев, и тогда, когда на пустынном, замусоренном пустыре со щебёночной и загаженной нефтяниками почвой, вырос обелиск, раскинулась площадь, стали расти вокруг посаженные деревья, в основном сосны, зажёгся Вечный огонь и зазвучала ежечасно торжественно-траурная мелодия Шостаковича, а по обе стороны обелиска стали расти, удлинняться скорбные и страшные в своей правде списки воинов, павших в окрестностях Абинской. Бывал и раньше – и когда вместо набережной здесь был пляж, а вместо навесного моста – деревянный, разваливающийся, построенный в военные годы пленными немцами, и когда в центре пустыря стояла буровая вышка, и когда… Бывал один, с друзьями, на митингах – со всеми, иногда - с внучками. Раньше – со старшей, потом – с младшей, изредка – с обеими. И я помню, как мы радовались преобразованиям пустыря в парк, соснам, что так прижились, так поднимались.

Кстати, о соснах в абинском парке Победы он упоминает в своих стихах не раз, и всякий – с любовью. Интересно, что бы сказал он, будь он жив, когда парк был в запустении, а любимые им сосны через одну пожелтели и стали засыхать, а многие – были и срублены? Не родилась бы в его голове и сердце метафора, не вышли бы из-под его пера строки, сравнивавшие умирающие и уже павшие деревья с солдатами на поле боя? Ведь любовь его распространялась не только на деревья, но и на людей, посадивших их, на тех, кто создал здесь, на пустыре – а он, судя по всему, видел его в те, детские годы, - обстановку, где волей-неволей любой становится строже и чище..

О войне, ветеранах писали и пишут все абинские поэты. Но так, честно, не писал никто. Стихи Зубарева брали за горло, стискивали сердце. Напечатанные. Но куда сильнее было впечатление от этих же стихов, прочитанных самим автором. Или кем-либо из школьников – в дальнейшие приезды Владимира Зубарева ученики и особенно ученицы – разумеется, не без подсказки Прасковьи Григорьевны Корешковой, - часто преподносили ему такие приятные сюрпризы. Охотно читала стихи Зубарева и сама Прасковья Григорьевна.

Абинские ветераны, собравшись на чаепитие и прослушивание стихов Зубарева, оттаивали – жизнь для них всегда была жёсткой, - отходили душой. Прошли долгие годы, немного их уже осталось, абинских ветеранов и партизан, но те, кто ещё жив, до сих пор помнят и поэта, и его стихи, и их посиделки...

А ещё за что они были ему сердечно благодарны, так это за внимание, за умение слушать. И – написать потом. У нас на поэтов всегда урожай, в те, 80-е, прошлого века, активно и плодотворно писали Василий  Носенко, Николай Дащенко, Матрёна Сухобок, Полина Мельникова… Носенко, Дащенко, тот же Леонид

Иосипов замахивались и на поэмы. Однако почему-то только Володя Зубарев услышал, проникся, как говорят, темой и – главное! – написал затем и про бой у Белой скалы на шапсугской дороге в августе 1942 года, и про труднейшую, самоотверженную жизнь абинских колхозников после освобождения и в первые послевоенные годы. Написал трепетно, взволнованно, с любовью и болью, показав не только атмосферу боя – за урожай или с немцами, что не так уж и важно, - но и назвав имена и фамилии людей – наших земляков.

Это, кстати, ценили не только ветераны, но и сам поэт. В предисловии к своей книге он с особой гордостью подчёркивал: «…в моих произведениях нет ни одного выдуманного сюжета, ни одного вымышленного имени – всё исторически верно,,,»  Он был поэт, поэт серьёзный, но и хроник, бытописатель. Причём, и балладе «Ущелье над Абином», и поэме «Щедрость» он придавал большое значение, считал эти вещи вехой в своём творчестве, ценил и очень переживал из-за того, что если «Ущелье», хоть и в сокращении, всё-таки было опубликовано в газете «Восход», то «Щедрость» - нет. Размер – и газеты, и самого произведения – не позволял. А потому, когда «Ущелье» начал читать со сцены холмчанин Анатолий Дударь, многолетний энтузиаст художественной самодеятельности, а затем баллада была инсценирована, Владимир Зубарев этим очень гордился. И, наверное, не напрасно.

Разумеется, была у Зубарева и любовная лирика:

Я люблю смотреть, как суетится

У гнезда пичуга-егоза,

А ещё люблю твои ресницы

И твои, любимая, глаза!..

Или

Вот и осень в окна постучалась

Неожиданно ржавым листом,

Меж деревьев по саду промчалась,

Обжигая холодным огнём…

Трудно оценить то или иное стихотворение, особенно вырывая из него строку или даже четырехстишие – да мне это, собственно, и не надо, я ведь, в конце концов, о человеке… Но я, пожалуй, не ошибусь, если скажу, что основной его темой была гражданская лирика, а лучше всего он писал об Абинске. И хорошо, и много. Им была написана даже песня, «Абинский вальс»…

Что же так привлекло, прямо-таки привязало этого парня, да нет, мужика настоящего к нашему Абинску, к городишку, как он написал в одном из стихотворений, совсем небольшому?.. Ведь он где только не бывал… Редакция, впервые опубликовавшая его стихи? Да. Школа, где, по существу, в его честь устраивали праздник? Да… Ветераны, рассказывающие ему о себе и слушавшие потом, затаив дыхание, его стихи о себе? Да… Но не мало ли?...

Но сначала о «самиздате». Книга, о которой я говорил в первых строках этого эссе, была как раз его, Владимира Зубарева. Книга «Шедрость» с адресом издания «самиздат» - и других у него нет и не было. Почему так?

Эх, милые мои школьники, один ли он ушёл из жизни вот так, так и не увидев своих стихов под обложкой, в  книжке?.. Что тут сказать? Только одно: это теперь такое время, что, если у тебя есть хоть немного денег – теща подбросила, спонсора уговорил, пенсию, наконец, получил, - то ты можешь издать свои стихи, рассказы, роман даже – пусть небольшим тиражом, только чтобы друзьям подарить, - у нас, в той же абинской типографии. И не только: можно и в Краснодаре, а можно и в Москве. Были бы деньги. А в «болдинские» годы Владимира Зубарева такой «лафы» (хотя какая же это «лафа» - за свои деньги?) не было. Чтобы издаться, чтоб тебя только в план издательства включили, надо было - лучше всего -  быть членом Союза писателей. А чтобы быть «членом», надо было иметь, как минимум, две уже изданные книжки. Вот такая то ли порука, то ли круг заколдованный. Не «члену» издаться можно было только в том случае, когда два признанных поэта дадут твоим творениям одинаковую оценку. А, как известно, сколько людей, столько и мнений. В случае с Зубаревым был именно такой, простите за каламбур, случай. В предисловии к своей «Щедрости» он рассказывает, что кубанские поэты Татьяна Голуб и Вадим Неподоба, которым были направлены на рецензию стихи Зубарева – сам ли он это сделал или постарался кто другой, нам, к сожалению, неизвестно, оценили их по-разному. Кто как, неизвестно, - да и важно ли это? Важно другое: на Кубани братья-поэты Зубареву «кран перекрыли». Примерно такая же картина произошла и на Урале. Как к этому относиться? Делайте вывод. А если это мечта – иметь книжку! - что прикажете делать? И если его читатели и слушатели – люди эмоциональные, но не очень сведущие в издательском «заповеднике», - требуют, укоряют в отсутствии настойчивости, в неспособности, наконец, добиться своего?..

Тогда – удивительный случай! – в дело включились наши, абинские, ветераны. Пример прекрасный и, если честно, достойный подражания. Увы… Владимир Зубарев всё в том же предисловии пишет о том, как ветераны во главе с Таисией Фёдоровной Пивцаевой пытались найти путь к выпуску брошюрой баллады «Ущелье над Абином» и поэмы «Щедрость» минимальнейшим тиражом…

Я помню, как эта милейшая и заботливейшая женщина ещё с кем-то приходила и к нам, в редакцию, помню, как мы с редактором, Николаем Григорьевичем Чабаном, растолковывали им простую истину: мы, редакция районной газеты «Восход», к издательству книг – стихотворных ли, прозаических,- неважно, никакого отношения не имеем, равно как и влияния на кого бы то ни было.  Это так и было. И, с чем Зубарев не мог не согласиться, со своей стороны и в своём издании – в газете – мы делали всё, что

Могли. Возможно, даже больше…

А друзья и знакомые, писал Зубарев в предисловии, «делают мне заявки: авторский экземпляр моего сборника… которого нет». И тогда он решился на отчаянный шаг: выпустил «самиздатом» несколько экземпляров машинописного сборника.  Он писал: «Уверен. Что меня не осудят за это друзья – поймут меня, а на недругов я постараюсь не обращать внимания – слишком много чести!» Книжка эта  «самиздатовская» делалась: печаталась на машинке, брошюровалась, переплеталась - в Оренбурге, в 1988 году.

Меня больше всего тогда поразила фраза – она и сегодня действует не менее сильно, - о том, что, по предположению Зубарева, друзья не станут его упрекать за выпуск «самиздата»… Дорогой Володя, да кто же сможет тебе что сказать за этот поступок. А он, действительно, был поступком, не простым при том. Но – вынужденным, Понимаете, его вынудили, заставили…  И  - за что осуждать? Разве – за невнимание, за глухоту, за непорядочность тех, от кого зависел выход твоего сборника.  Но  ты-то тут при чём?.. Ведь ты был совсем другим человеком. И к тому же поэтом.

Владимир Зубарев был удивительно требовательным к себе и другим человеком. Когда в предисловии к «Щедрости» он гневно писал о местничестве (издательства берутся печатать стихи только по месту жительства автора), о необходимости протекции сильных мира сего (имеются ввиду писатели – члены союза), он имел на это право. Другое дело, что кто его слушал?..

Как он писал, какова была его «кухня», - об этом мы никогда с ним не говорили. Я просто видел «товар», равно как и все читатели. Вряд ли раскрывал секреты творчества он и при чтении стихов. Мне кажется, когда спрашивали – он отшучивался, интриговал, но я убеждён: он был требовательным в своём творчестве, как говорят, до неприличия – уточнял фамилии, реплики героев, их действия.

Приведу пример. Он вроде и мелкий, но тем не менее показателен. В январе 1986 года в редакцию пришла от него посылка. Когда вскрыли, в ней была поэма «Щедрость».  Но – второй экземпляр… Вообще-то это не повод для разговора, для натянутых отношений. Мало ли – вдруг Зубарев – о ксерокопии мы тогда не знали ещё, спасала копирка! -  первый экземпляр отослал в толстый журнал! А почему бы и нет? Ответ пришёл буквально через день – в письме Зубарева. Как же он бичевал себя!  За такую малость!.. «Как же я должен теперь извиняться за свою рассеянность?» – спрашивал он.  Выяснилось, что он, сооружая конверт, просто в запарке запечатал туда второй экземпляр. Мало – второй… «Ещё и без моей подписи! Что же делать? Это же будет лишним подтверждением моей несерьёзности, а для человека моего возраста (мне 8 января исполнилось 48 лет) – это непростительно»... И в конце письма ещё раз: «Ай, как я виноват!»

Ну, и, наконец, что же тянуло так Владимира Зубарева в Абинск? Сейчас, по прошествии стольких лет –он приезжал, к примеру, в 1986, а на дворе нынче уже виден 2016-й, - никто. Пожалуй, никто уже и не помнит такого вопроса, был ли он? Был… Многие источник притяжения  поэта видели в Прасковье Григорьевне Корешковой. Логика их рассуждений была, судя по всему, такова…Привезла стихи незнакомого – в санатории познакомились? – неизвестного поэта. И сразу в редакцию – вроде там только её и ждали. А ведь, действительно, ждали! Помните, я говорил: статью о воспитании должна была принести Прасковья Григорьевна? А самое главное – я отвлекусь на минутку от поэзии, - мы тогда с интересом ждали любого гостя – он ведь приносил живую информацию! Я с немым удивлением смотрю на нынешние редакции: такое впечатление, что их ничто не интересует или они всё уже сами написали… А тогда, в 1986-м: «С чего бы это? Мало ли кто чего пишет? Принимает в школе, как лучшего друга, с радостью, организует читки, сама его читает. Расписание даже ломает из-за этого. С чего бы это? Мало ли их, поэтов?»…

Мне было жаль этих людей…  Не потому, что они, возможно, даже и не слыхавшие стихов, и не читавшие их, начали искать причину интереса не там… Увы, люди, думая так, не задумались: а почему бы и не взять стихи у незнакомого человека, если он тебе доверяет, почему бы и не помочь, если он в этом  нуждается, а ты – это можешь?.. Наконец, а почему бы ей, любителю и знатоку поэзии – а уж она ё знала, дай бог каждому, говорю это как  однажды выступающий на Абинском телевидении, -  и не познакомиться с неизвестным автором, почему бы и не прочесть самой – стихи-то ведь яркие, берущие за душу…

Тумана, как говорят, «подпустил» сам Владимир Зубарев, прочтя однажды стихотворение «Баллада о мудром слове». Стихотворение большое – «баллада»! Оно о том, как он «встретил Её в незнакомой  станице», о том, как Она не только угостила его кукурузной лепёшкой и стаканом парного молока, но и ободрила, сказав, что «тяжкие годы осилим», и «ты ближе к народу держись»… Оно о том, что в жизни он не раз «падал и снова вставал», и «эти слова, что она сказала, часто себе повторял»… Оно о том, наконец, как в «розовом» Нальчике он снова Её повстречал, и встреча была, как «в пустыне глоток, утоляющий жажду», «просторы кубанские в детство влетели» «всесоюзного паренька», о том, что «в прищуренных этих глазах» он увидел «станицу с хрустальной рекой неглубокой», о том, что Она вновь ему сказала: «хоть трудно и больно – держись!» Оно о том, как «голос простуженный, хриплый, надсадный» читал ему Тушнову, Дементьева, Твардовского, Асадова – между прочим, любимых авторов Прасковьи Григорьевны Корешковой…

Где тут правда, где выдумка – ведь поэты такие лукавцы! Может быть, и одна героиня проходит как через всю балладу, так и через всю жизнь автора?.. А, может быть, это и собирательный образ? Кто знает, кто скажет?.. А самое главное – кому какое дело до всего этого?.. Ясно, по-моему, одно: Владимир Зубарев очень любил Абинск, абинчан, хорошо и много о нем и, разумеется, о них – о нас! - написал!

Разве этого мало?..

Вспомним же о нём, ответим взаимностью!..

Василий Белый, журналист, педагог ДДТ.

Владимир Зубарев.

Откровение ветерана.

Сегодня мне и радостно, и больно…

Парит земля в оттаявших полях,

А ветерок, проказник своевольный,

Игру затеял в голых тополях.

Подснежников букетик, нежный, скромный,

К груди прижав, девчоночка стоит,

А паренёк, в её глаза влюблённый,

Смущённо что-то тихо говорит.

А я иду – иду к святому месту! –

Туда, где танк,

Огонь,

Седой Абин,

Где в исполненьи слаженном оркестра

Торжественный

Страны Советской гимн.

Мерцает свет на автоматной стали…,

В живых цветах, что обняли гранит,

Сквозь толщу лет слеза, как боль печали,

Как капля крови, пламенем горит!

Идут юнцы, идут седые люди –

Цветной поток течёт живой рекой,

А в памяти:

Жестокий гром орудий,

Дождь, крики, кровь и яростный наш бой –

Всё вспомнилось!

Родимая станица

Уже почти отбита у врагов,

Над уцелевшей от огня больницей

Родное знамя

Водрузил Роднов!

Оно, пройдя сквозь отступленья беды,

Огнём победным бьётся на ветру!..

Уверен в том, что

В Знамени Победы

Я видел стяга

Этого искру!

Народ идёт «попарно» и «колонно»

И в одиночку – хоть с одним цветком! –

Здесь пофамильно помнят – поимённо! -
Всех, кто погиб тогда

И кто – потом…

Как больно мне, что вижу я всё реже

Друзей своих по тем далёким дням –

На кладбище недавно холмик свежий,

Звезду и памятник надгробный встретил я…

Но вот гляжу – идёт однополчанин,

А рядом внук с наградой боевой!

И нет причин у сердца для печали –

В руках надёжных Родины покой!

Сегодня я, как в светлый день рожденья,

Своим друзьям, Абинску моему

Шлю  поздравленье с днём Освобожденья!

Всех обнимаю, крепко руку жму!

Тебе, Абинск, стране и всей планете

Желаю счастья, мира на века!

Пусть никогда войны горячий ветер

Не скроет солнце в мёртвых облаках!