Несколько фрагментов «Войны и мира», иллюстрирующих материнскую любовь графини Натальи Ростовой, её лучшие черты.
Друбецкая вернулась в Москву, прямо к своим богатым родственникам Ростовым, у которых она стояла в Москве и у которых с детства воспитывался её сын Борис. Ей необходимо было собрать деньги на обмундирование Бориса.
….. вернулась опять от графа Безухого, у графини Ростовой лежали уже деньги, всё новенькими бумажками, под платком на столике, и Анна Михайловна заметила, что графиня чем-то растревожена.
— Ну, что, мой друг? — спросила графиня у Анны Михайловны.
— Ах, в каком он ужасном положении! Его узнать нельзя, он так плох, так плох; я минутку побыла и двух слов не сказала…
— Annette, ради Бога, не откажи мне, — сказала вдруг графиня, краснея, что так странно было при ее немолодом, худом и важном лице, доставая из-под платка деньги.
Анна Михайловна мгновенно поняла, в чем дело, и уж нагнулась, чтобы в должную минуту ловко обнять графиню.
— Вот Борису от меня, на шитье мундира…
Анна Михайловна уж обнимала ее и плакала. Графиня плакала тоже. Плакали они о том, что они дружны; и о том, что они добры; и о том, что они, подруги молодости, заняты таким низким предметом — деньгами; и о том, что молодость их прошла… Но слезы обеих были приятны…
******
Разговор Наташи и старой графини о Болконском.
Наташа слушала и соображала.
-- Ну так что ж? -- сказала она.
-- Ты ему вскружила совсем голову, зачем? Что ты хочешь от него? Ты
знаешь, что тебе нельзя выйти за него замуж.
-- Отчего? -- не переменяя положения, сказала Наташа.
-- Оттого, что он молод, оттого, что он беден, оттого, что он родня...
оттого, что ты и сама не любишь его.
-- А почему вы знаете?
-- Я знаю. Это не хорошо, мой дружок.
-- А если я хочу... -- сказала Наташа.
-- Перестань говорить глупости, -- сказала графиня.
-- А если я хочу...
-- Наташа, я серьезно...
Наташа не дала ей договорить, притянула к себе большую руку графини и
поцеловала ее сверху, потом в ладонь, потом опять повернула и стала целовать
ее в косточку верхнего сустава пальца, потом в промежуток, потом опять в
косточку, шопотом приговаривая: "январь, февраль, март, апрель, май".
-- Говорите, мама, что же вы молчите? Говорите, -- сказала она,
оглядываясь на мать, которая нежным взглядом смотрела на дочь и из-за этого
созерцания, казалось, забыла все, что она хотела сказать.
-- Это не годится, душа моя. Не все поймут вашу детскую связь, а видеть
его таким близким с тобой может повредить тебе в глазах других молодых
людей, которые к нам ездят, и, главное, напрасно мучает его. Он, может быть,
нашел себе партию по себе, богатую; а теперь он с ума сходит.
-- Сходит? -- повторила Наташа.
-- Я тебе про себя скажу. У меня был один cousin...
-- Знаю -- Кирилла Матвеич, да ведь он старик?
-- Не всегда был старик. Но вот что, Наташа, я поговорю с Борей. Ему не
надо так часто ездить...
-- Отчего же не надо, коли ему хочется?
-- Оттого, что я знаю, что это ничем не кончится.
-- Почему вы знаете? Нет, мама, вы не говорите ему. Что за глупости! --
говорила Наташа тоном человека, у которого хотят отнять его собственность.
-- Ну не выйду замуж, так пускай ездит, коли ему весело и мне весело.
-- Наташа улыбаясь поглядела на мать.
-- Не замуж, а так, -- повторила она.
-- Как же это, мой друг?
-- Да так. Ну, очень нужно, что замуж не выйду, а... так.
-- Так, так, -- повторила графиня и, трясясь всем своим телом,
засмеялась добрым, неожиданным старушечьим смехом.
-- Полноте смеяться, перестаньте, -- закричала Наташа, -- всю кровать
трясете. Ужасно вы на меня похожи, такая же хохотунья... Постойте... -- Она
схватила обе руки графини, поцеловала на одной кость мизинца -- июнь, и
продолжала целовать июль, август на другой руке. -- Мама, а он очень
влюблен? Как на ваши глаза? В вас были так влюблены? И очень мил, очень,
очень мил! Только не совсем в моем вкусе -- он узкий такой, как часы
столовые... Вы не понимаете?...Узкий, знаете, серый, светлый...
-- Что ты врешь! -- сказала графиня.
Наташа продолжала:
-- Неужели вы не понимаете? Николенька бы понял... Безухий -- тот
синий, темно-синий с красным, и он четвероугольный.
-- Ты и с ним кокетничаешь, -- смеясь сказала графиня.
-- Нет, он франмасон, я узнала. Он славный, темно-синий с красным, как
вам растолковать...
Про Болконского
******
-- Ну что?
-- Мама, ради Бога ничего не спрашивайте у меня теперь. Это нельзя
говорить, -- сказала Наташа.
Но несмотря на то, в этот вечер Наташа, то взволнованная, то
испуганная, с останавливающимися глазами лежала долго в постели матери. То
она рассказывала ей, как он хвалил ее, то как он говорил, что поедет
за-границу, то, что он спрашивал, где они будут жить это лето, то как он
спрашивал ее про Бориса.
-- Но такого, такого... со мной никогда не бывало! -- говорила она. --
Только мне страшно при нем, мне всегда страшно при нем, что это значит?
Значит, что это настоящее, да? Мама, вы спите?
-- Нет, душа моя, мне самой страшно, -- отвечала мать. -- Иди.
-- Все равно я не буду спать. Что за глупости спать? Maмаша, мамаша,
такого со мной никогда не бывало! -- говорила она с удивлением и испугом
перед тем чувством, которое она сознавала в себе. -- И могли ли мы
думать!...
Наташе казалось, что еще когда она в первый раз увидала князя Андрея в
Отрадном, она влюбилась в него. Ее как будто пугало это странное,
неожиданное счастье, что тот, кого она выбрала еще тогда (она твердо была
уверена в этом), что тот самый теперь опять встретился ей, и, как кажется,
неравнодушен к ней. "И надо было ему нарочно теперь, когда мы здесь,
приехать в Петербург. И надо было нам встретиться на этом бале. Все это
судьба. Ясно, что это судьба, что все это велось к этому. Еще тогда, как
только я увидала его, я почувствовала что-то особенное".
-- Что ж он тебе еще говорил? Какие стихи-то эти? Прочти... --
задумчиво сказала мать, спрашивая про стихи, которые князь Андрей написал в
альбом Наташе.
-- Мама, это не стыдно, что он вдовец?
-- Полно, Наташа. Молись Богу. Les Marieiages se font dans les cieux.
-- Голубушка, мамаша, как я вас люблю, как мне хорошо! -- крикнула
Наташа, плача слезами счастья и волнения и обнимая мать.
********
Приходит известие о смерти Пети Ростова.
— Пе... Петя... Поди, поди, она... она... зовет... — И он (старый граф), рыдая, как дитя, быстро семеня ослабевшими ногами, подошел к стулу и упал почти на него, закрыв лицо руками.
Вдруг как электрический ток пробежал по всему существу Наташи. Что-то страшно больно ударило ее в сердце. Она почувствовала страшную боль; ей показалось, что что-то отрывается в ней и что она умирает. Но вслед за болью она почувствовала мгновенно освобождение от запрета жизни, лежавшего на ней. Увидав отца и услыхав из-за двери страшный, грубый крик матери, она мгновенно забыла себя и свое горе. Она подбежала к отцу, но он, бессильно махая рукой, указывал на дверь матери. Княжна Марья, бледная, с дрожащей нижней челюстью, вышла из двери и взяла Наташу за руку, говоря ей что-то. Наташа не видела, не слышала ее. Она быстрыми шагами вошла в дверь, остановилась на мгновение, как бы в борьбе с самой собой, и подбежала к матери.
Графиня лежала на кресле, странно-неловко вытягиваясь, и билась головой об стену. Соня и девушки держали ее за руки.
— Наташу, Наташу!.. — кричала графиня. — Неправда, неправда... Он лжет... Наташу! — кричала она, отталкивая от себя окружающих. — Подите прочь все, неправда! Убили!.. ха-ха-ха-ха!.. неправда!
Наташа стала коленом на кресло, нагнулась над матерью, обняла ее, с неожиданной силой подняла, повернула к себе ее лицо и прижалась к ней.
— Маменька!.. голубчик!.. Я тут, друг мой. Маменька, — шептала она ей, не замолкая ни на секунду.
Она не выпускала матери, нежно боролась с ней, требовала подушки, воды, расстегивала и разрывала платье на матери.
— Друг мой, голубушка... маменька, душенька, — не переставая шептала она, целуя ее в голову, руки, лицо и чувствуя, как неудержимо, ручьями, щекоча ей нос и щеки, текли ее слезы.
Графиня сжала руку дочери, закрыла глаза и затихла на мгновение. Вдруг она с непривычной быстротой поднялась, бессмысленно оглянулась и, увидав Наташу, стала из всех сил сжимать ее голову. Потом она повернула к себе ее морщившееся от боли лицо и долго вглядывалась в него.
— Наташа, ты меня любишь, — сказала она тихим, доверчивым шепотом. — Наташа, ты не обманешь меня? Ты мне скажешь всю правду?
Наташа смотрела на нее налитыми слезами глазами, и .
— Друг мой, маменька, — повторяла она, напрягая все силы своей любви на то, чтобы как-нибудь снять с нее на себя излишек давившего ее горя.
И опять в бессильной борьбе с действительностью мать, отказываясь верить в то, что она могла жить, когда был убит цветущий жизнью ее любимый мальчик, спасалась от действительности в мире безумия.
Наташа не помнила, как прошел этот день, ночь, следующий день, следующая ночь. Она не спала и не отходила от матери. Любовь Наташи, упорная, терпеливая, не как объяснение, не как утешение, а как призыв к жизни, всякую секунду как будто со всех сторон обнимала графиню. На третью ночь графиня затихла на несколько минут, и Наташа закрыла глаза, облокотив голову на ручку кресла. Кровать скрипнула. Наташа открыла глаза. Графиня сидела на кровати и тихо говорила.
— Как я рада, что ты приехал. Ты устал, хочешь чаю? — Наташа подошла к ней. — Ты похорошел и возмужал, — продолжала графиня, взяв дочь за руку.
— Маменька, что вы говорите!..
— Наташа, его нет, нет больше! — И, обняв дочь, в первый раз графиня начала плакать.
Княжна Марья отложила свой отъезд, Соня, граф старались заменить Наташу, но не могли. Они видели, что она одна могла удерживать мать от безумного отчаяния. Три недели Наташа безвыходно жила при матери, спала на кресле в ее комнате, поила, кормила ее и не переставая говорила с ней, — говорила, потому что один нежный, ласкающий голос ее успокоивал графиню.
Душевная рана матери не могла залечиться. Смерть Пети оторвала половину ее жизни. Через месяц после известия о смерти Пети, заставшего ее свежей и бодрой пятидесятилетней женщиной, она вышла из своей комнаты полумертвой и не принимающею участия в жизни — старухой.
