д. с.н., профессор, профессор департамента интегрированных коммуникаций Национального исследовательского университета
Высшая школа экономики (г. Москва)
Образовательная парадигма и проблема прекаризации труда
Аксиома первая: высшее образование связано с индустрией, ориентируется на изменения в знаниях и в профессиональной деятельности людей. аксиома вторая: образование – система консервативная и всегда отстаёт от этих изменений. Разрыв между образованием и практикой существовал всегда, наверное, с XI-XII вв., когда в Европе появились первые университеты в Болонье, Салерно, Кембридже, Оксфорде и Париже. Вспомним бессмертные слова из миниатюры Аркадия Райкина про выпускника советского ВУЗа: «Забудьте индукцию и дедукцию, здесь надо давать продукцию».
Разрыв существовал, но классическая система обучения, сложившаяся всё в том же XII веке – лекция, семинар, испытания (экзамен и зачёт), выпускная работа - очень долгое время удовлетворяла заинтересованные стороны: студента, его будущего работодателя, университет как автономную организацию. В сотрудничестве этих трёх социальных акторов были более благополучные и менее благополучные времена, случались частные кризисы в отдельных учебных заведениях и странах. Но, в целом, система высшего образования выполняла свою функцию – давала выпускнику общие и профессиональные знания «на всю жизнь», твёрдые гарантии повышения его социального статуса после окончания университетского курса. Работодатель, со своей стороны, ориентировался на диплом как на «сертификат соответствия». Университет же чувствовал себя не только востребованным, но и статусным социокультурным институтом. Такая ситуация «взаимного удовольствия» начала переопределяться во второй половине ХХ века, более точно – в его последней трети.
Этот парадигмальный кризис образно описал известный немецкий социолог У. Бек в книге «Общество риска» (1986 г.)1. Он эффектно сравнил институт образования с «призрачным вокзалом», где поезда уже не ходят по расписанию. «Тем не менее, всё идёт по-старому. Кто хочет уехать - а кому охота оставаться дома, читай: обречь себя на безбудущность? – тот должен занимать очередь в кассы, где дают билеты на поезда, которые большей частью уже переполнены или идут вовсе не в указанных направлениях. Делая вид, будто ничего не произошло, восседающие в кассах чиновники от образования с огромным бюрократическим рвением распределяют билеты в Никуда, да ещё и терроризируют стоящую перед ними очередь угрозами: «Без билетов вы никогда не сможете уехать на поезде!» И самое ужасное, что они правы!»2.
Рассогласование между трудом и образованием стало постоянным и системным, а не случайным следствием «недоработки» по планированию приёма, низкого качества программ обучения, нерационального поведения абитуриентов при выборе профиля подготовки, завышенных ожиданий выпускников, неожиданного изменения спроса на рынке труда и т. п. Диплом, немедленно после получения, становится объектом инфляции, теряет свою ценность в связи с тем, что не гарантирует желательного трудоустройства, он перестаёт быть сертификатом на законность притязаний на определённый социальный статус. Диплом чем-то напоминает только что купленный автомобиль: он мгновенно дешевеет по получении. С другой стороны, без диплома гарантированно «останешься на вокзале», окончание только средней школы свидетельствует в глазах работодателя о полной необразованности. Отсюда принципиально меняется смысл, который многие связывают с обучением в ВУЗе: если получить гарантию трудоустройства «по специальности» невозможно, то нужно получить получить образование как самостоятельную ценность, не привязанную жёстко к будущему источнику средств для жизни. Образование начинает рассматриваться как необходимая инвестиция в себя, позволяющая в принципе надеяться на профессиональное будущее, не обязательно «по профилю». Бек не упомянул в своей модели работодателя, интерес которого – полностью готовый работник на конкретное место сегодня и сейчас. И не упомянул общество, которое, вообще-то, заинтересовано, прежде всего, не в специалистах, а удовлетворённых своей жизнью людях.
Почему появилась эта образовательная инфляция? Слишком высокая социальная и научно-техническая динамика разрушили на наших глазах систему так называемой «типичной занятости» с профессией «на всю жизнь», с верностью «своему» предприятию, с пространственной локализацией рабочего места, с чётким графиком работы и предсказуемой карьерой. Дистантные отношения между работником и работодателем, фрилансеры, краткосрочный найм под конкретный проект, адхократические предприятия (создаваемые на определённый срок), широкое распространение «заёмного труда» (аутсорсинг и аутстаффинг) и т. д. – вот приметы сегодняшнего дня рынка труда, получившие название «атипичная занятость». Сюда же можно добавить и так называемую «сверхэксплуатацию креативного персонала», когда, сами того не замечая, работники, особенно начинающие, трудятся по 10-14 часов в сутки, а то и больше, по 7 дней в неделю.
В подобных условиях для специалиста с опытом, высокой квалификацией, дефицитными знаниями, уже имеющимися навыками и умениями, социальной известностью в своей области деятельности, статусной позицией открываются совершенно новые возможности самореализации и материального благополучия. Но для многих, особенно для молодых специалистов без трудового опыта, такая нестабильная занятость, отсутствие «типичного» рабочего места не позволяют набрать требующийся опыт, адаптироваться к требованиям реальной деятельности. Выпускники университетов сталкиваются на рынке труда с ситуацией отсутствия для них позиций, связанных с теми статусом и ролью, которые ранее считались само собой разумеющимися для дипломированного специалиста. Иначе говоря, выпускать работников, конкурентоспособных на атипичным рынке труда, университеты пока не научились.
Оборотной стороной высокой динамики рынка труда и развития атипичных форм занятости становится прекаризация (от лат. precarium — сомнительный, опасный, рискованный, негарантированный, нестабильный, стоящий на песке) —нестойкие трудовые отношения, влекущие за собой снижение правовых и социальных гарантий работникам. Термин «прекариат» сконструировал профессор Лондонского университета Гай Стэндинг, опубликовавший в 2011 году книгу "The Precariat: The New Dangerous Class»3. Слово сконструировано из «пролетариат» и английского precarius –вверивший себя другому. Прекариат – та социальная группа, для которой характерны неопределенные и случайные финансовые и профессиональные перспективы. Прекаризация влечет за собой целый ряд социальных следствий. С профессиональной точки зрения – это трудности накопления знаний и навыков, которые могут быть использованы работником в дальнейшем. С политической - гражданская апатия вследствие неустойчивости своего положения (например, в США резко снизилось число членов профсоюзов) или, наоборот, гражданский экстремизм (многие социологи и политологи отмечают радикализацию среднего класса). С производственной – рост риска техногенных аварий, катастроф, принятия ошибочных решений. Депрофессионализация – важнейшая для современного общества тенденция.
Прекаризация влечет за собой, в частности, потерю профессии как основного критерия места человека в социальном мире, профессия перестает быть важнейшим фактором социальной идентичности. Эту тему разрабатывал ещё в начале 90-х годов американский социолог Р. Дж. Лифтон4. Он предложил термин «протеевская идентичность» (протеанизм). Протей – морское божество Древней Греции, сын Посейдона, изменчивый, как вода, постоянно меняющий свой внешний вид. По концепции Лифтона, современный человек – это Протей, вынужденный постоянно изменяться, приноравливаясь к быстро меняющимся обстоятельствам жизни. Замена «специальностей» «направлениями» в системе высшего образования – попытка не то, чтобы дать ответ, но хоть как-то отреагировать на наступившее «время Протеев».
И тут человек, работник оказывается меж двух огней. С одной стороны, для выполнения задач возрастающей сложности требуются профессионалы, подчас очень узкие. Работу таких профессионалов работодатели согласны достойно оплачивать. С другой стороны, у человека мало возможностей стать профессионалом, ведь «секреты профессии» постигаются со временем, предполагают длительную стабильную работу в рамках профессии, т. е. того, чего в системе атипичной занятости нет. «Креативных индустрий» это касается ещё в большей мере, чем «стандартных» сфер деятельности.
Работники рекламы и связей с общественностью – достаточно естественный резервуар для роста прекариата. Ведь до сих пор до конца не осмысленно, есть ли такая профессия – рекламист. Или реклама и PR - это область деятельность, в которой должны работать люди с «классическими» базовыми бакалаврскими профессиями: социолог, дизайнер, экономист…. Но тогда магистратура должна стать, фактически, не высшей ступенью профессионального образования, а социальной технологией адаптации «общего высшего» к определенной области трудовой деятельности. Собственно, это нередко происходит уже сегодня – в магистратуру всё чаще идут люди с непрофильным высшим образованием. Но всё же непонятно, почему уровень их профессиональной подготовки (2 года обучения) априори считается выше, чем у тех, кто учился 4 года в профильном бакалавриате. Тема о депрофессионализации и прекариате в рекламе и PR ждет своего исследователя.
1 бщество риска. На пути к другому модерну. М.: Прогресс–Традиция, 2000.
2 Там же. С. 219-220.
3 Русский перевод: рекариат: новый опасный класс. М.: Ад Маргинем Пресс, 2014
4 Lifton R. J. The Protean Self. Human Resilience in an Age of Fragmentation. - N. Y., 1993
