Егор Яковлев и профессор Кирилл Назаренко завершили четырехлетний проект «История России — главное», выпустив 51-й номер, посвященный распаду СССР и современным реалиям. В ходе обсуждения они затронули не только исторические события, но и их влияние на будущее, включая причины утраты динамики в 1960-е, последствия приватизации, которая привела к формированию новой буржуазии из старой номенклатуры, а также возможности избежать распада и актуальность споров о советском прошлом в контексте современных вызовов для России.
Цикл завершен: четыре года и пятьдесят лекций
— Друзья, наш проект «История России — главное» подошел к концу, — подводит итог Яковлев.
Для Назаренко это стало неожиданным открытием: «Четыре года — это удивительно. Я думал, что прошло два или три года, и когда осознал, что это было четыре… действительно, это поразительно». Он отмечает, что ощущает пройденный путь.
1960-е: развилка, которую не заметили
Основная идея Назаренко заключается в том, что в шестидесятых произошел критически неверный поворот, когда, казалось бы, советская экономика достигла своего пика, а страна уверенно заявляла о себе на международной арене. В это время колониальные системы распадались, что способствовало убеждению, что «мир устроен правильно». Это привело к концепции конвергенции, согласно которой следовало объединить лучшее из социализма и капитализма.
— Советское руководство в шестидесятых, по моему мнению, утратило динамику и понимание своей миссии, — говорит историк. — Миссия Советского Союза заключалась не в том, чтобы превзойти США по количеству товаров на душу населения, а в том, чтобы изменить мир. Это ощущали и граждане страны. Даже симпатия к Кубе свидетельствовала о потребности в революционном пафосе, который постепенно угасал в Советском Союзе.
На этом фоне стали проявляться негативные тенденции: «Если мы не движемся вперед, мы неизбежно откатываемся назад. В истории не бывает пауз». Это также порождало ощущение «советской лжи», которое, по мнению Назаренко, объяснимо: наблюдался разрыв между лозунгами и реальностью. Лозунги и программы партии были правильными, но реальных изменений не происходило, сохранялись прежние товарно-денежные отношения и уровень зарплат.
Дефицит, «конвергенция» и кризис элиты
Дефицит, по мнению Назаренко, стал неизбежным следствием демонстративного потребления. В стране было достаточно хлеба и картошки, но люди стремились к статусу, который можно было продемонстрировать через потребление предметов роскоши. «Богатство всегда подразумевает резкое отличие от остальных, превосходство в потреблении», — поясняет он.
В условиях социализма богатства быть не могло — «в условиях развитого социализма». Однако равенство в материальных благах воспринималось как равенство в бедности. К тому же капитализм предлагал привлекательные образы жизни: «красивый пляж, миллионеры и прочее». Эта картинка была более заманчивой, чем скромная реальность социализма.
К восьмидесятым годам негативные тенденции только усилились. Юрий Андропов, тогдашний председатель КГБ, осознавал некоторые опасности, хотя и не в полной мере. После его короткого срока на посту генсека власть перешла к Черненко, а затем к Горбачеву.
Назаренко ставит под сомнение правдивость позднейших заявлений Горбачева и Яковлева о том, что они целенаправленно разрушали Советский Союз. По его мнению, это попытка оправдать свои действия: «Мы наблюдаем печальную картину вырождения советской управленческой элиты. Ни Горбачев, ни Рыжков не соответствовали вызовам времени». События ГКЧП показывают, что эти люди не были способны бороться за власть, что является основным качеством политика.
Почему система не смогла воспроизвести сильных управленцев
— Как же так вышло, что советская система не смогла воспроизвести людей, готовых бороться за власть? — задает вопрос Яковлев.
— Я бы соврал, если бы сказал, что знаю ответ, — отвечает Назаренко. — Один из ключевых факторов в том, что советские управленцы не имели опыта жизни в капиталистическом обществе и теряли навыки борьбы.
Символом советского строя, по мнению историка, является милиционер, у которого в кобуре вместо оружия был огурец или бутерброд. «Социалистическое государство постепенно теряло свои силовые функции, что приводило к атрофии», — говорит он. Это также проявлялось в том, что советская элита верила в возможность конвергенции и в готовность западных политиков к примирению.
Обществу потребовалось тридцать лет, чтобы осознать, в каком жестоком мире оно живет. А доброта и милосердие не работают в международной политике.
Назаренко также поднимает вопрос о уровне жизни советских политиков: у Брежнева были государственные дачи и санатории, но «наследия» для детей не осталось. Он замечает, что воевали скорее дети рядовых граждан, чем дети начальников. «Это резкий контраст с Великой Отечественной войной», — подчеркивает Яковлев.
Подводя итоги, Назаренко считает, что главной проблемой СССР была скорость изменений, с которыми общество не успевало справиться.
— Эта скорость была колоссальной, и за два поколения изменилось всё. Нельзя было замедлить изменения, поскольку Вторая мировая война надвигалась. Социальные изменения стали частью повестки, связанной с индустриализацией и культурной революцией, и человек не успел адаптироваться к новым условиям.
Приватизация, номенклатура и новая буржуазия
Назаренко акцентирует внимание на том, что во время перестройки очень немногие поддерживали социалистические идеалы. Большинство в обществе в конце восьмидесятых искали хозяина и верили в капиталистическую мечту. В некоторых республиках, например, в Закавказье, начал развиваться национализм. «Сложился антисоветский консенсус внутри советского общества», — отмечает он.
— Я помню, как моя семья, состоящая из историков, с начала восьмидесятых выражала тревогу о будущем страны. В окружении родителей большинство радостно приветствовало мечты о демократизации и свободном предпринимательстве.
Яковлев добавляет, что эти процессы происходили под управлением КПСС и советских СМИ, которым общество привыкло доверять. Назаренко согласен с этой точкой зрения.
События 1991–1993 годов историк называет контрреволюцией по отношению к революции 1917 года. Он проводит параллели с историей Франции XIX века, отмечая, что буржуазия сформировалась в процессе контрреволюции. Основу новой буржуазии составила советская номенклатура.
— Приватизация, ключевое событие этой экономической контрреволюции, передала около 80% собственности в руки руководителей различных уровней, — уточняет он. Классическим примером является Виктор Черномырдин, который, будучи министром нефтегазовой промышленности, фактически присвоил свою отрасль.
Тем не менее вскоре произошел передел собственности, и в конце девяностых у этих «советских мастодонтов» отобрали собственность. Власть перешла к более молодым и агрессивным людям, не имеющим серьезного советского прошлого.
— Примером может служить Михаил Ходорковский. Он не был частью советской номенклатуры и стал показателем для других олигархов: на его примере показали, что против государства бороться не следует, а нужно выполнять его указания. Современная Россия является капиталистическим государством, но здесь доминирует государство над монополиями.
Был ли распад неизбежен?
— Вопрос: был ли распад СССР неизбежен или его можно было избежать? — ставит Яковлев.
— На мой взгляд, несмотря на ошибки шестидесятых, ситуацию в восьмидесятых можно было исправить, хотя это было сложнее, — отвечает Назаренко. — Роль сильного лидера в истории велика. После таких фигур, как Ленин и Сталин, качественный провал в leadership был неизбежен. Но если бы на посту генсека оказался, например, Романов или Машеров, или Андропов получил больше времени, страну могли бы сохранить.
Распад СССР, по мнению Назаренко, был процессом верхушечным. «Большинство населения не хотело отделяться от Советского Союза», — говорит он. В некоторых республиках, таких как Грузия и Прибалтика, процент сторонников отделения был выше, но в Средней Азии и России таких настроений практически не было. Основным двигателем распада служила надежда на приватизацию: местные лидеры стремились к власти, опасаясь, что высшая бюрократия Москвы заберет самые лакомые куски.
— В некоторых регионах процесс приватизации спустили на уровень областей, и местные администрации распределяли собственность. В России же он большей частью контролировался из Москвы, что привело к различным трендам: централизация в России была сильнее, чем на Украине.
На референдуме в марте 1991 года о сохранении СССР население не совсем понимало, за что голосует. В конце девяностых многие считали, что граница между Россией и Украиной — это недоразумение. «Когда СССР сменили на СНГ, было ощущение, что это одно и то же», — вспоминает Яковлев.
— Да, только с другим названием, — смеется Назаренко.
Яковлев также вспоминает Олимпиаду в Альбервилле 1992 года, когда команда СНГ выступала под олимпийским флагом. «Никто не воспринимал, что это украинец или белорус — все были своими», — добавляет он.
Как распад переживали в республиках
Назаренко делится воспоминаниями о лете 1992 года, когда он оказался в Абхазии, близко к фронту грузино-абхазской войны. Он попал в эвакуацию с мамой на плавучем госпитале, и эти события стали для него знаковыми: «Я понял, что это не игра, а серьезная ситуация, которая, скорее всего, будет ухудшаться».
Хотя конфликты, такие как молдавский в Приднестровье и грузино-абхазский, затрагивали относительно небольшие группы людей, накал национализма ощущался на окраинах, где мелкий бизнес и частное сельское хозяйство играли значительную роль.
— Вспомним Маркса: рынок — это школа национализма для мелкой буржуазии. Это действительно так. Межнациональные столкновения часто начинались на рынке, который был местом не только товарного обмена, но и общения.
Со временем выросло поколение, обучавшееся по оригинальным учебникам истории, внедряя нарративы о своем прошлом, противоречащие советскому. Назаренко отмечает: «Сравнение учебников о Великой Отечественной войне в постсоветских странах четко отражает их политические курсы». В Казахстане и Киргизии представление о войне близко к российскому, в то время как в Азербайджане и других республиках оно значительно отличается.
— Прошло более тридцати лет с 1991 года, и выросло поколение, которое училось по этим учебникам. Они воспринимают границы между бывшими советскими республиками как что-то естественное, а не недоразумение.
Пропаганда перестройки и роль интеллигенции
Яковлев возвращается к пропагандистской кампании, предшествовавшей распаду, которую контролировал Александр Яковлев. СМИ, такие как «Огонёк», обрушили на население факты о том, как тяжело жилось в стране.
— Сначала рассказали о сталинских репрессиях, затем о ленинских временах, и у людей возникло представление, что из этой страны нужно бежать, — поясняет он. — Но так как убежать в США не все могли, многие решили просто уничтожить режим.
— В нашей семье это вызывало сильные переживания. Родителям было плохо от прочитанного, и я сам испытывал тревогу, — вспоминает Назаренко.
Они поступили на исторический факультет в 1993 году, когда страна находилась в смятении из-за октябрьских событий. Назаренко отмечает, что их окружение состояло из людей с различными взглядами, но все были патриотами.
Причины такой очернительной кампании Назаренко связывает с социально-экономическими проблемами советской интеллигенции, которая чувствовала себя обделенной. Они знали о богатстве западных коллег, но сами получали нищенские зарплаты и подвергались контролю.
— Я всегда поднимаю тост за художественный совет, благодаря которому мы получили хорошие фильмы. Как только они были освобождены, качество значительно ухудшилось. Многие представители интеллигенции считали, что в новом обществе они будут жить лучше.
Некоторые гуманитарии действительно выиграли от падения Союза, получив возможность получать западные гранты и работать внутри страны. Но у интеллигенции возникли также проблемы: стиралась грань между физическим и творческим трудом, и все должны были участвовать в общественных работах.
— Это подрывало чувство собственного величия, — подчеркивает Назаренко. — Ощущение себя великим ученым в обществе, где нужно выполнять физическую работу, вызывало недовольство.
Запад рисовал советской интеллигенции картину успешных людей, что также создавало недовольство. «Капитализм транслирует историю успеха, а не историю неудач», — говорит он.
— Люди до сих пор яростно обличают привилегии советской номенклатуры, забывая о современных реалиях, — добавляет Назаренко. — Это свидетельствует о недостатке логического мышления и о том, что советское прошлое продолжает оставаться актуальным, вызывая споры и бурление.
— Дискредитация советского прошлого — это способ перекрыть социалистическую перспективу для России, — заключает он. Если население убедить, что при Советском Союзе был ад, никто не захочет идти в социализм. Напротив, если показать, что это был развивающийся строй, устремленный в будущее, тогда такая перспектива станет возможной. Споры о советском прошлом — это споры о будущем.
Ельцин: разрушитель и собиратель
Однако девяностые годы отметились и геополитическим крахом. Советский Союз, будучи мощной военно-политической силой, распался. «Удивительно, что у России осталось ядерное оружие», — отмечает Назаренко. Несмотря на свои негативные оценки Ельцина, он подчеркивает, что тот обладал инстинктом борьбы за власть и смог удержать ее в сложных условиях. Выборы 1996 года стали ярким примером его политической гибкости.
— До 1991 года его энергия была направлена на разрушение Союза, чтобы получить собственный престол. Когда он стал президентом, он проявил способности сохранить ядерное оружие и предотвратить окончательный распад страны, ликвидировав сепаратистские настроения в регионах, — говорит Назаренко.
Несбывшийся альянс и иррациональный Запад
Геополитическая катастрофа, по словам Назаренко, была встречена с радостью российскими олигархами, которые обогатились на нефти и газе. Появились иллюзии о возможном вступлении России в НАТО и ЕС, что могло бы создать крупнейшую экономику мира.
Однако этот альянс не состоялся, так как ни США, ни Китай не желали видеть такую мощь. Внутри Европы также возникли опасения по поводу германо-российского доминирования, особенно после прихода Путина к власти.
— Российская буржуазия, стремившаяся в Европу, столкнулась с закрытыми дверями и изоляцией. Началось расширение НАТО на Восток, и это стало логичным завершением процесса, — говорит Назаренко. Беларусь, по его мнению, сделала выбор в пользу России благодаря Лукашенко, который стал значимой политической фигурой за последние тридцать лет.
Украина, по мнению историка, имела шанс стать «второй Белоруссией», что было бы благом для ее населения. Однако сложилась другая ситуация.
Назаренко подчеркивает, что иррациональность в политике может привести к тяжелым последствиям. «Историки обычно подразумевают рациональность, но слабостью России всегда было представление о том, что другие действуют так же», — говорит он.
— Когда противник начинает действовать иррационально, это ставит страну в трудное положение. Яркий пример — нападение Гитлера на Советский Союз, которое было абсолютно нелогичным, — добавляет он.
Сегодня
