Медеины Песни и Яблочный Спас
Медеины Песни и Яблочный Спас
Может сотни паромщиков, может тыщи
Переправлена лодочка через реку.
Переварен ребёночек вместе с пищей,
Переплавлено золото на браслеты.
Она помнит тебя,
она ищет,
ищет…
АМ
Ника Черникова
***
Белый город вызвонит. Быть грозе.
Рассыпает камни кудрявый Бог.
Лучше б ей повеситься на лозе,
Не почуяв запах его шагов.
Лучше б ей с рождения онеметь,
Серебристых песен не петь легко.
То ли мёд на глазах её, то ли медь,
То ли козье тёплое молоко.
На одной скрижали созреет миф,
На другую - царский прольётся яд.
Виноградным семенем в Суламифь
Прорастут наследные сыновья.
***
Писем нет.
Я сыта пустотой головы
И почтового ящика.
Время ящеркой
Разбежится из серой травы
На свет
И расплачется.
Писем нет.
Я считаю и жду, когда
Всё закончится.
Время корчится.
Я считаю до ста.
Сто лет
Одиночества.
***
Помилуйте, сударь, Ваш голубь замёрз в дороге.
Мне было видение - свадьба мадам Клико.
А здесь, где невдовые женщины греют ноги
Ладонями школьных любовей и коньяком,
Здесь птицы не водятся. Здесь почтальоны стынут
На выкрике выдоха каркая: "вам письмо",
Но чаще, конечно, скользят перелётно мимо,
Глядясь в гололёдное зеркало, как в трюмо.
Сквозь твёрдую воду и ворох пернатых крапин
На них смотрит глупо и прямо стеклянный глаз.
Найдите его, на его деревянной лапе
Звенящие, горькие, несколько слов от Вас.
31 января 2009
Вместо письма: ответ от 25 июня
I.
Любимая, запомни этот день,
Разлитый синей веной по запястью.
Мои мелкокалиберные страсти
Уходят, не отбрасывая тень,
Не оставляя видимых следов,
За исключеньем привкуса полыни
Под языком. И кажутся пустынней
Дороги до знакомых полюсов.
Любимая, мне семьдесят веков
Одно и то же неотвязно снится:
К весёлой вести – мёртвая жар-птица
И ветер – к перемене городов.
II.
Я не могу, как ты. Моря пусты.
Мне кажется, как кажется немногим,
Что солнечного света ждут кроты,
И рыбы из волны встают на ноги.
И крошится зубная немота,
Стада отцов бредут от тела к телу,
А матери, в чьих яблоневых ртах
Змеиная слюна перекипела,
Гадали не о том. Всё не сбылось.
Я не могу, как ты. Под горлом якорь.
Покуда поворачивает ось
Свою земля, я раскрываю жабры:
Безгубым ртом – в ещё сырое дно,
И рыбий хвост сушу на мелководье.
Я научилась, кажется, давно
Не помнить тех, которые уходят.
А ты – плывёшь. Мне чудится – ко мне,
Сырых сетей раздаривая запах.
И на твоей серебряной спине
Сиреневая нитка от кармапы.
25 июня 2009
***
Так бьются лбы и рвутся голоса.
Смородиновый лист нальётся кровью
По осени; медвяная роса
Осядет на пустое изголовье,
Где фрейлина японская вотще
Напишет императорские руки.
Пока он высекает из мечей
Победоносных горькие услуги,
В её груди свернётся молоко
Творожным утром, звоном сухожильным
И белой пеной взмыленных боков
Его коней и белой пеной были.
Она услышит, как он упадёт
Меж жерновов оскалившейся стаи,
Перебинтует зреющий живот
И выйдет к морю, тонкая, пустая.
И будет так: крикливого двора
Сухим песком её засыплет время.
Но памятливости её бедра
Его щеки другие не заменят.
июнь 2009
***
Мой Лорка каменеет мимо нот
В последнем полусорванном аллегро,
В земле, в которой кроме цвета,- negro, -
По старым песням всё наоборот.
Мой Лорка не умеет умирать
От забытья, от памяти, от пули.
Он всё стоит, когда уже уснули
До света не приученные спать.
И каждому, кто назывался брат,
Испанским сапожком ступни натёрло,
И слышно было: осыпалась в горло
Сливовым чернозёмом soledad.
….
Спи, Федерико, спи, такая рань,
Что птицы не успели разлететься
По пирогам и веткам. Только сердце
Привычным скерцо отбивает: встань.
***
Дитя моё, я стала сатанеть:
Не дожидаясь вечного покоя,
Ганс Христиан повесился во сне
Под нераскрытым зонтиком Лукойе.
И девочка со спичками дотла
Перегорела, не успев родиться,
Состарилась и помелом смела
Седые кудри Маленького Принца.
Ещё мне снилось: вырваны глаза
У каждого немого менестреля,
Которые вели нас в светлый зал,
Где Новый Год и Пасха. Мы у цели,
Дитя моё, поводим хоровод
Вокруг сухого тела кипариса.
Не зря же, в самом деле, Новый Год,
И небо надрывается от риса
Или от пепла. Кто их разберёт,
Дитя моё, небесных кулинаров,
Когда на рифы радостно идёт
Слепой корабль, распахивая парус.
А Греция расколота до дна,
До кромки моря в середине шторма.
Дитя моё, Медея голодна,
Но ты её собою не накормишь.
июль 2009
ПО
у кишки паровоза, под небом, одетым крепом,
он молчит: не пиши, не звони и не поздравляй.
она думает: боже мой, до чего нелепо
умудриться родиться тридцатого февраля.
что-то, молча, ещё: не кури, не хватай простуду
она тянет ладони, проглатывает: дурак,
психопат, неврастеник,- а вслух говорит: не буду,
но из тамбура сразу же пишет: привет. ура.
верхняя боковая, соседи, коньяк, - согреться, -
она спит на ходу, притворяясь глухонемой
и во всём её теле железное бьётся сердце
но со сна и с похмелья ей кажется, что - его
по приезду двенадцать яблок, тринадцать виршей,
и до рвоты ругается с зеркалом, что - друзья,
и до рвоты ругается матом, что он не пишет,
а потом наступает рассвет и его "и я".
по чужим адресам, непохожим на адрес дома,
она плачет навзрыд, раздевается донага,
а по вечерам,
по ночам
и по телефону
он
читает
ей
маяковского
по
сло
гам.
***
и кашки рассыпаются кашицей
реминисценций "гамлета" и "федры",
а выросли - и называли "клевер",
и матерей нежней медеи нет...
а. н.
...и саше
Видишь ли, стало нелегче сходить на нет:
Кто признаёт себя небылью - тех не судят.
Каждому, кто с сетями, - да по блесне,
Каждому, кто с вопросом, - да по цикуте.
Горечь запрятана в сжатые кулаки
Не оттого, чтобы горечью не делиться:
Клеверный мёд научил не давать руки -
Клеверный мёд остаётся на том, что чисто.
Самофракия летит - и летит к чертям,
Машет приветственно крылышком перебитым.
Я полюбила бы весь этот датский срам,
Если б Офелия выбрала Ипполита.
Если бы выписать заново на холсте,
Дать имена другие, другие лица.
Влажной улиткой свёрнуто в животе
Первое нерадивое материнство.
Что теперь вешаться - все потолки внизу,
Что теперь плакаться - в пору бы удавиться,
Только по-прежнему, сидя у ног, грызу
сладкую руку внеочередного принца.
август 2009
старик
всё померещилось: море с проседью,
люлька потухшая, корабли.
этой мерцающей синей осенью
пахнет по-зимнему от земли.
всё разлетелось на было-не было,
пепельной кожею шелестя.
с запада пахнет полями хлебными
и багровеет тевтонский стяг.
и наливаются виноградники -
ягоды ссадинами звенят -
и безголовые мчатся всадники
на однорогих своих конях
всё отлетело. былое - было ли?
солью осыпалась по руке
талого тела основа стылая,
не различимая на песке.
это безвременье тёплым семенем
стало из времени прорастать:
светлого севера корень женьшеневый
тянется изо рта.
***
как дня рождения, ждать беды,
круглого дома считать углы.
гумочка вырос из бороды,
лиличка вычистила стволы
и обучаться не горевать,
но, обучившись, не веселеть.
как подаяния, просит мать
мальчика шапку свою надеть.
переболеть под Медовый Спас
сладкою сукровицей греха
и беспрепятственно видеть вас
на расстоянии выдоха.
и никогда не терять ключи,
словно доказывая дверям,
то, что у нежности нет причин,
кроме голодного сентября
сентябрь 2009
***
и старческая рука ладонью навзничь
и пыльные корешки никогда не прочитанных книг
след от чашки на крышке расстроенного рояля
дневники Анны Франк
(и Тани Савичевой)
маленький доктор в пенсне, кашляющий кровью
муха в остывшем чае
седые корни материных волос
радуга над дымом заводской трубы
солнечный зайчик на скальпеле в абортарии
все, идущие на красный свет
все, идущие на зелёный
все, идущие
десять роз с переломленными стеблями
военный китель без погонов
обломок поцарапанной виниловой пластинки
«Алло, скорая?» - «Ждите ответа»
бумажные фонарики из рукописей дуэлянта
те, кто не успел –
равно как и те, кто не успеет
сломанные пальцы первой скрипки
выстрелы на рассвете
чёрный автомобиль ночью 37ого
треугольный конверт среди новогодних открыток
я люблю тебя
я всё ещё люблю тебя
мы больше не любим. – это неважно. спи.
абонент временно недоступен
забитая пылью замочная скважина
снежинка на собачьем носу
ом ами дева хри
всему верит, всего надеется, всё переносит -
никогда не перестаёт
«…а Наследник почему-то долго не падал со стула и оставался ещё живым…»
незабудки на обледенелом перроне
брызги из под лап безголового петуха
Библия в буржуйке
«For sale. Child shoes never used»
всё есть радость и смех
моего
справедливого
бога
* * *
это кажется только, что Бог подарил слова,
чтобы было чем оправдать себя на суде.
а на деле из множества необходимы два,
на вопрос без запинки ответить: ничто. нигде.
время с каждой секундой отскакивает от стен
как резиновый мячик из детского полусна
что по-прежнему неуставаемо снится тем,
кто подрос и не понял, где мячик, а где стена
время - душепродавец. не нам торговаться с ним:
бросит лиственной сдачей ржавые медяки
посреди наводнения времени мы стоим,
и оно, торопясь, вымывает из глаз пески
и бежит иноходцем. и как примириться с тем,
что у нового времени - новые стремена,
нам, привыкшим от холода кутаться до колен
мятым пледом железнодорожного полотна
дай мне, боже, два слова и время, и брось впотьмах,
чтобы шла на звезду, на серебряный детский смех,
когда брызжет оскоминой лопнувший на зубах
тонкой яблочной кожицей мой первородный грех
