Ночь на гребне Ушбы (стр. 4 )

— Коротка дорога, нечего сказать! — незло съяз­вил Виталий. Прошло уже три часа, а кулуару и конца не видно!...

— Сколько у кого крючьев! — не оборачиваясь, спросил шедший впереди.

— Два, един, четыре — всего семь, — ответил я за всех.

— А карабинов!

— По одному у каждого.

— Маловато! Крючья придется вытаскивать. Хазби, ты замыкающий, выбивай.

Конечно, операция выбивания крючьев не из при­ятных, особенно, когда под ногами нет надежной опо­ры. Это очень утомительно и требует много драго­ценного времени.

— А может, не стоит тратить время, ведь уже скоро... — заикнулся было я, но Николай резко пре­рвал меня:

— Неизвестно, что нас ждет впереди.

Это была правда. Никто не мог сказать точно, сколько «веревок» еще осталось до конца этого опасного спуска, потому что притупилось чувство времени и расстояния. А густой туман, несмотря на сквозной ветерок в кулуаре, снова и снова наседал на плечи, лишал нас ориентировки. В пределах же видимости не было ничего утешительного: тот же кулуар, те же круто вздымавшиеся обледенелые склоны, которые уходили куда-то вверх, теряясь в тумане, и несконча­емые потоки талой воды с грязью.

Как ни старались мы ускорить спуск, нам это боль­ше не удавалось: наверно, был достигнут предел на­ших возможностей. Но мы так же настойчиво продолжали свою однообразную, заученную до автоматизма работу.

Приумолк и говорливый Виталий. Увлеченные борь­бой, мы, казалось, не замечали того, что делалось вокруг, но это только казалось. Замыкающий, кото­рым теперь был Николай Лавренко, напряженно сле­дил за «небом». Время давно уже перевалило за пол­день. Приближалась самая опасная пора: изрядно та­ял снег, и в любой момент мог начаться камнепад. Немые скалы могли в любую минуту «заговорить», и это каждый понимал. Незаметно нами овладело тре­вожное чувство, и оно не давало покоя. Это видно было по взглядам, которые каждый из нас исподволь бросал по сторонам.

И вдруг, как электрический ток, пронзил мозг предупреждающий крик Лавренко:

— Камни!

Он заставил вздрогнуть каждого.

Случилось то, чего больше всего мы боялись. Сверху, как артиллерийская канонада, раздался рокот камнепада. Он нарастал с неописуемой скоростью, неся с собой несчастье и, может быть, смерть. Дей­ствительно, теперь наше положение в узеньком до­нышке кулуара резко ухудшилось, стало почти безвы­ходным. Понять это может каждый, но по-настоящему почувствовать и оценить может только тот, кто хоть раз сам побывал в такой обстановке.

Сейчас мы волею судьбы стояли лицом к лицу с надвигающейся катастрофой и... смело приняли вызов. События, которые разыгрались вслед за этим, за­няли гораздо меньше времени, чем нужно для их опи­сания.

Стиснув зубы, окаменевшие от напряжения, мы какое-то мгновение смотрели вверх, стараясь опреде­лить силу камнепада. Каждый знал из своего опыта, что теперь почти все решают собранность и хладно­кровие.

Не растеряться! Не поддаться панике и страху! Нужно что-то предпринять! Но весь драматизм поло­жения и состоял в том, что времени для этого было слишком мало. Очень ограничены были средства и возможности. И совсем ничтожны шансы на спасение. И все-таки это не был конец...

Один за всех и все за одного.

Время мчалось с быстротою молнии. В такие мгно­вения альпинист перестает ощущать грань между ра­ботой сознания, действием рефлекса и инстинктом самосохранения. Эти великие приспособительные реакции теперь слились воедино и действовали сообща, образуя какое-то сложное шестое чувство.

Годы испытаний в горных походах для человека не проходят бесследно, они закаляют сердце и выраба­тывают характер. От этого, пожалуй, и страха не бы­ло. Впрочем, страх, неизбежное чувство, сопутствующее человеку в подобных обстоятельствах, конечно, был, но он был взят тогда нами в железные тиски. Что же произошло дальше! — Ложись! — крикнул Лавренко. В один миг он подмял под себя самого молодого в группе, стоявшего рядом с ним Виталия, и прикрыл ему голову сдернутым с его же плеч рюкзаком. Маслов и я, страхуясь охватывающими узлами, накину­ли на головы рюкзаки и тоже прижались к мокрым скалам, предварительно спрятав под себя свой инст­румент — руки.

Кулуар наполнился грохотом, визгом и свистом рассекающих воздух камней. «Фр-р-р, Фр-р-р! Цок! Бах!» — раздавалось со всех сторон.

Основной поток, состоящий из мелких камней и грязи, мчался по дну кулуара мимо нас, предусмот­рительно прижавшихся к стенам. Крупные камни со звуками, подобными взрыву, вдребезги разбивались о стены кулуара, избивая нас градом осколков. Николай упустил какие-то доли секунды, не успел подготовить себя — и один из камней угодил в его незащищен­ную голову. Несмотря на плотный кожаный шлем с толстой шерстяной подкладкой, камень наискось рас­сек ему лоб. Он принял опасность лицом к лицу. Гро­хот каменной лавины еще не утих, а мы уже поспешили к пострадавшему и сделали ему перевязку. Са­ми же отделались только царапинами и ушибами.

Очнувшись, Николай с тревогой спросил, все ли живы.— Да, живы, живы, все обошлось... — успокоили мы потерпевшего.

Окончательно придя в себя, Лавренко понял, что может стать обузой для выбившихся из сил товари­щей. Превозмогая боль и головокружение, он при­поднялся и приготовился идти. Остальные с нескры­ваемой тревогой следили за ним, но не удерживали. Разгрузили ему рюкзак, а самого поставили в середи­ну связки.

Нужно было опять спешить, потому что камнепад мог повториться. И вот, обессилевшие от недоедания, а теперь еще пораненные и окоченевшие от холода, мы продолжали спуск, упорно отвоевывая у ощетинив­шейся горы метр за метром. Лавренко с трудом по­спевал за нами. Его тошнило, мучила жажда, но он терпеливо переносил боль. «Только бы не упасть и не подвести, подвести товарищей», — думал он урывками во время этого лихорадочного спуска. Теперь перед нами все чаще вставал вопрос: будет ли конец этому зловещему кулуару! Все хорошо понимали, что так продолжаться долго не может. Есть предел человече­ским силам. По-видимому, к этому пределу мы уже приближались. Но счастье, говорят, улыбается храб­рым — в этот момент мы с некоторой долей тщеславия причислили себя к таковым. Я шел в голове, и то, что я увидел, заставило меня радостно крикнуть:

— Ура! Кулуар кончается! Впереди вижу площадку!

Неужто конец в самом деле!

Но странно, эта радостная весть не произвела ни­какого впечатления на товарищей, как будто она их вовсе не касалась. И они молча, по инерции, продол­жали свою непосильную работу.

В этот момент откуда-то сверху снова донесся зловещий грохот, но, к счастью, всем нам удалось свернуть под небольшой скальный выступ. Над голо­вой стремительно пронеслись потоки снега, воды и камней. Грохот многократным эхом отдавался в изги­бах кулуара. Потом все стихло. Мы продолжали свой путь. Теперь короткие отвесные участки преодолева­лись по веревке на руках. Холодные потоки воды так же безжалостно лились на наши головы. Невыносимо болели натруженные, до крови содранные руки. Дав­но уже превратились в клочья рукавицы и запасные варежки. И хотя мы знали, что вот-вот уже конец тру­дам, все равно мучительно тянулись минуты.

Вдруг в разрывах тумана первый раз за день уви­дали яркую зелень в Тульской долине. Но как еще далеко до нее! С какой завистью смотрели мы на ды­мок, курившийся над пастушьим кошем. Тому, кто побывал в трудных походах, боролся с непогодой в горах, терпел всяческие лишения, нетрудно понять ликующую радость, вызванную первыми проблеска­ми погоды, чувство восторга, которое охватывает тебя от близости жилья и предстоящей встречи с людьми... «Скорее, скорее вниз — туда, где можно отогреться, отдохнуть, утолить жажду и голод!» — думал каждый из нас.

Наконец забит последний крюк. Еще несколько метров спуска — и я с товарищами вышел на широ­кую площадку, которая позволила покинуть этот зло­вещий лабиринт и сойти на обочину кулуара.

— Ф-фу! — с облегчением вздохнули мы и в пер­вый раз за день присели в безопасном месте.

То, что давило и угнетало в течение долгих часов подряд, вдруг разом исчезло и потеряло для нас смысл. Но расслабляться нельзя — это лишь короткий отдых перед последним броском. Заиндевевшие, об­росшие щетиной лица осунулись, в глазах еще горел огонь борьбы, который не потухал до тех пор, пока не спустились вниз, к людям.

Пока же молча вскрыли банку молока, разделили поровну аварийный запас сухарей и, как могли, уто­лили голод. Я взял опорожненную банку и пошел к роднику, сочившемуся из-под скалы. На скале среди снега заметил цветы. На мой радостный возглас все повернули головы. Да, это были живые голубые цве­ты. Они весело кивали пришельцам оттуда, с «неба», и грациозно покачивались на тонких ножках. Какой контраст между этими хрупкими созданиями и окру­жающей обстановкой! По суровым лицам пробежала теплая улыбка. Здесь, в царстве снега и голого кам­ня, нежные растения напоминали о цепкой силе жизни.

— А что вы удивляетесь, — сказал Григорий, — сейчас ведь только сентябрь. — За восемь дней вы, друзья мои, совсем одичали, — полушутя-полусерьез но заметил он.

В самом деле, за эти дни, проведенные на льду и граните, мы отвыкли от мысли, что сейчас жаркое лето.

— Ну, что же, пора двигаться!

— Судя по всему, впереди остались скалы сред­ней трудности, лед и фирн.

Неужели конец испытаниям! Конец невзгодам и постоянной тревоге за то, что ждет тебя впереди! В горах нет легких путей. Альпиниста подстерегает опасность там, где кончается бдительность, где пре­дательски расслабляется воля — это прекрасно пони­мали мы все четверо и с этой мыслью продолжали свой путь.

Миновав обросшие мхом скалы, группа ступила на долгожданный Тульский ледник. Прошел час, другой, и ледник, а с ним и трудности остались позади.

Мы долго еще чувствовали за собой дыхание мо­гучем горы и часто оглядывались. Наверху по-преж­нему слышался зловещий гул и отдаленный грохот обвалов — Ушба жила своей привычной жизнью. А ветер свистел в скалах, гнал последние тучи, расчи­щал нам путь. Поединок был выигран.

Теперь мы шли по роскошным альпийским лугам, сплошь покрытым незабудками, гиацинтами, горными примулами, лютиками. Слабый ветерок был напоен ароматами трав. Радость наполняла сердца. Это была радость победы, она пришла и постепенно овладела нами.

Уже в сумерках подошли к селению Гуль. Толпа горцев спешила навстречу.

— Люди с Ушбы! Люди с Ушбы! — приветство­вали они и крепко пожимали нам руки. Колхозники-сваны давно уже наблюдали за нами и теперь всмат­ривались в наши лица.

Неожиданно из толпы вышла девушка и почтитель­но поставила перед смущенными альпинистами круг­лый низенький столик-треногу с мягким овечьим сы­ром, кувшином айрана и ячменными лепешками, рас­пространявшими аромат теплого хлеба. Радушие, с ка­ким нас встретили горцы, было лучшей наградой за те лишения, которые пришлось вынести во славу че­ловека, его силы, мужества. А горы всегда дарят лю­дям мужество:

Пусть круты стены,

Пусть крепок лед,

Отряд альпинистов

Везде пройдет...

У ПОДНОЖИЯ НЕБЕСНЫХ ГОР

К востоку, за Волгой и Каспием, к югу от Уральских и до снежных вершин Не­бесных гор на тысячи километров раскинулись земли Казахстана. Нам предстояло пересечь его с севера на юг, чтобы добраться к подножию пестрых гор Заилийского Алатау, в самую северную часть их — в ущелье Талгар. Стоял июль, знойный и суховейный...

Экспресс «Москва — Алма-Ата» мчался между сопками и степными курганами — увозил нас к горам Тянь-Шаня. В сумерках в Уральске пересекли север­ную границу Казахской ССР, а утром за Актюбинском поезд повернул на юг, в сторону Аральского моря. Проводник вагона напомнил нам, что здесь проходит пояс времени с разницей в два часа против москов­ского.

Перевалило за полдень — была самая жаркая по­ра суток. В купе вагона термометр показывал сорок четыре градуса по Цельсию! Я высунул голову в ок­но, но вместо прохлады ощутил обжигающий ветер.

Куда ни глянешь — белесая солончаковая степь, выжженная солнцем, и желтый песок с выступающими кое-где из него останцами рыжих выветрившихся скал, тоже раскаленных от жары... Все изнывало от жаж­ды: и люди, и земля. Один тепловоз, как степной верблюд, казалось, ничего не замечал и по-прежнему мчался во всю мощь своих четырех тысяч лошадиных сил, оставляя за собой едва заметную струйку дыма.

Проехали Челкар.

На рассвете следующего дня в розовой дымке по­казались вершины, до них, может, еще добрая сотка километров, но нам уже не терпелось — скорее в род­ную стихию... Мы разглядывали заснеженные хребты Небесных гор с внимательностью первоисследователей. А через несколько часов были у их подножия, в городе садов и зелени — Алма-Ате. Походный высото­мер показал почти тысячу метров над уровнем моря.

Первый этап нашего путешествия был позади.

Теперь из Алма-Аты попутный грузовик мчал нас на восток по асфальтовому шоссе, ведущему к озеру Иссык. К сожалению, вот уже несколько лет, как оно перестало существовать, выплеснутое из своих бере­гов селевым потоком.

Через двадцать километров машина круто изменила курс. Натужно гудя мотором, она устремилась прямо в горы и въехала в заповедник. За мостом че­рез бурливый поток Левого Талгара стоит кордон, от­сюда четырнадцать километров до перевалочной ба­зы альпинистского лагеря, где кончалась автомобиль­ная дорога. Дальше шла вьючная тропа. Через кило­метр тропа свернула на юго-запад, в ущелье Средний Талгар — конечный пункт нашего путешествия.

Змейкой вьется едва приметная тропинка по кру­чам, поросшим елью, осиной и рябиной. Караван ло­шадей с вьюками, мерно качаясь, тяжело идет в го­ру. Монотонно поскрипывают седла, со дна ущелья доносится ровный шум реки, изредка нарушаемый по­рывами ветра. Проходит час, другой — и за крутым взлетом поляны вдруг открывается вид на снежный массив удивительной белизны на фоне нежной зе­лени.

Это Талгар, высшая точка хребта Заилийский Ала­тау — 5017 метров над уровнем моря. Он замыкает одноименное с ним ущелье. Стараемся разглядеть седовласую громаду, с которой нам скоро предстоит померяться силами. С ледников, сползающих в ущелье, вытекает река Средний Талгар. Где-то среди ее пенистых потоков, на большом валуне, покрытом мхом, чудом примостились шестнадцать стройных ело­чек, мимо которых невозможно пройти без восхище­ния.

Лес постепенно редел, чаще стали встречаться густорасцвеченные лужайки и широкие зеленые поляны. Наконец показалась входная арка, гостеприимно звавшая нас в лагерь-городок «Талгар».

В центре городка круто вздыбилась тысячетонная серая глыба гранита, на ней кто-то начертал две циф­ры: «8955» — это расстояние в метрах от перевалоч­ной базы и «2650» — высота лагеря над уровнем моря. Мы попали в самый высокогорный из альпинистских лагерей.

С юга городок окружен стеной корабельного леса тянь-шаньских елей, некоторые из них достигают 40-50 метров высоты. Десяток приземистых домов, вместительная столовая с резной верандой, радиостан­ция, палаточный городок, баня, гидростанция, спор­тивный городок, клуб, библиотека, небольшая подсобная птицеферма — все вместе и составляет лагерь.

Между домиками аккуратно выложены дорожки из булыжника. На газонах масса цветов: широколистый регулярий, горечавка, горная гвоздика, синяя приму­ла и ясноглазая незабудка — непременная спутница альпийских лугов.

— А где же прославленный эдельвейс! Почему его нет среди наших знакомых! — спросил кто-то у лагер­ного «старожила».

— Его не сорвешь на клумбе, гордый он — не спускается с круч, — в шутку или вправду ответил тот.

Однако пора и устраиваться. Нужно получить мес­то, постель, снаряжение, обувь, определиться в груп­пу к инструктору. Процедура знакомая: запасаемся кучей записок, разрешений, расписок, направлений. Не проходит и часа — и ты устроен.

Ледовая шапка Талгара.

А теперь, читатель, на минуту отвлечемся и вмес­те представим себе окружающую нас обстановку. Над лагерем раскинулось по-южному черное, усеянное звездами небо. Загорелись электрические огни, и го­родок в горах напомнил собой мир из сказки...

По времени скоро взойдет луна, и вокруг все будет еще удивительнее, еще красивее и величест­веннее. И в самом деле: внезапно из-за гор вы­глянула луна, залила матовым сиянием снег и ледники.

Но время не ждет, уже луна скрылась за горами, скоро займется заря и с нею день, а ты стоишь, не в силах прийти в себя от очарования... Вот и заря при­шла на смену.... А как красив восход, когда первые робкие лучи солнца озаряют снежные вершины. Сна­чала их белые макушки окрасятся в бледно-розовый цвет, через мгновение он перейдет в золотистый, а потом в ослепительно белый. А как потом радостно пробуждается природа и ликует все живое! Воздух наполняется смолистым ароматом леса...

Здесь, в этой сказке наяву, нам и предстояло про­быть лучшую пору лета. Честно говоря, было и всег­да будет чему позавидовать нам, альпинистам! Но вернемся к приехавшим в горы... У молодых альпинистов-курсантов из школы инст­рукторов через день началась будничная жизнь, по-суворовски тяжелая в учении, легкая в походе. Тео­рия переплеталась с практикой, за рассказом тренера следовал показ на скалах, льду, снегу. Цель ясна — из курсанта нужно сделать не только всесторонне подго­товленного альпиниста, но и педагога. На это отводи­лось сорок высокогорных дней, каждый из которых здесь, наверху, по выражению горцев, равен двум дням в долине.

Высоко над лагерем, у языка ледника «Озерный», расположена скальная гряда с монолитными отвесами самой причудливой формы — это естественная скаль­ная лаборатория, к которой и собирались подняться курсанты с тренерами вместе.

Рюкзаки с пятидневным запасом продуктов уложе­ны, все с ночи подготовлено к походу. Дежурный по лагерю на рассвете в условленное время дал сигнал подъема. Через четверть часа отряд в полсотни чело­век круто взял курс на юг.

Зябко. Остывшие за ночь лес, земля и камни из­лучают холод, вдобавок с ледника дует пронизываю­щий ночной ветер. Ежимся от холода. Но уже через несколько минут становится тепло, а потом жарко.

Пульс нарастает: 90, 100, 120, 150. Это много;

— Что же, голубчик, плохо тренировались перед горами! — как бы мимоходом замечает тренер свое­му курсанту. Курсант молчит. По его бледному лицу видно, что тренер прав, и ему нечего сказать... Затем следует общая команда:

— Сбавить темп!

За «околицей» мягко стелется туман

И пульс приходит к норме, исчезают испарина и бледность, оживают лица, поднимается настроение. Умение ходить в горах — искусство, оно приходит с годами, но «самое большое искусство — это ходить до старости», говорят ветераны.

Лес остался позади. Вышли в зону серого безмол­вия, сюда не доносится шум реки, бедна раститель­ность, преобладает гранит, ограничен животный мир, уже близки снег и лед. Скоро появятся на скалах эдельвейсы... Тому, кто не бывал на Тянь-Шане, не видел живых эдельвейсов, не терпится сорвать свои­ми руками серенький, бархатный, с тончайшим арома­том цветок, овеянный романтикой, символ мужества и благородства. Не слишком ли много сразу одному серенькому цветочку? Говорят, нет.

Ниже ледника подвернулась удобная площадка, и через полчаса здесь, как грибы, выросли палатки. Появились очаги, закурился дым... Потревоженные нами альпийские галки, горные воробьи и сурки подняли было неистовый крик и свист, но пришел человек, и им пришлось уступить. Горные козлы теке спешно, безропотно взобрались на неприступные кручи и мол­ча темными линзами своих глаз смотрели вниз на не­ожиданных гостей. Курсант Коля Фудин, наш бессмен­ный радист и радиокомментатор, уже настраивал свой полупроводниковый транзистор «Альпинист», с по­мощью которого он потом держал нас в курсе всех событий, на очередную футбольную передачу.

А несколько дней спустя на ледово-снежных заня­тиях вдруг по команде выстроился весь отряд. Нас, пятерых железнодорожников, при полном нашем не­доумении отделили от строя. И... громкое «ура» в честь дня советских железнодорожников сотрясло ущелье. Виновникам торжества тепло пожали руки, можно сказать, все на блюдечке поднесли. Мы пони­мающе посмотрели на Колю... Один из нас, войдя в роль, «пропищал»:

— А шоколадки где?

— Ишь, чего захотел! — раздался дружный смех товарищей.

Подошло время, и мы решили осуществить давно задуманное нами восхождение на пятитысячник Талгар.

На рассвете августовского дня цепочка потянулась в горы, к цирку ледника «Крошка». Погода, вначале ясная, потом стала быстро портиться. Барометр падал, ожидался буран. Решили организовать ночлег в снеж­ных пещерах у подножия перевала Ак-Тюз. Через два часа дружной работы с помощью лавинных лопат уда­лось выкопать «уютные» и теплые пещеры. Вокруг свирепствовала пурга, а мы были вне опасности.

Как часто бывает в горах, утром и следа не оста­лось от непогоды. И задолго до рассвета был выслан передовой отряд для отыскания наиболее безопасных путей на перевальную точку. Крутые склоны вдоль и поперек были изрезаны ледовыми трещинами, из ко­торых наибольшую опасность представляли те, что не видны были под слоем снега.

По следам разведки с часовым интервалом вышла основная часть отряда, обутая в кошки, в связках по двое и по трое. Солнце уже хорошо припекало спи­ны, когда мы выбрались на перевал. Альтиметр по­казывал 4540 метров. За перевалом лежал пологий широкий снежный цирк с загадочным названием «До­лина гнева», объяснить происхождение которого ник­то из нас не смог. Из этого цирка берет свое начало могучий ледник Корженевского. К востоку виднелся массив Талгара. На штурм его мы сразу и вышли, предварительно оставив лишний груз у груды черных скал.

Солнце своими отраженными лучами жгло лицо и руки, снег слепил глаза, спасали защитные очки. С первых же шагов путь преградили крутые ледовые сбросы, сразу пошли в ход кошки, ледорубы, ледо­вые молотки и крючья. В дополнение ко всему арсе­налу ледовой техники потребовались крайняя внима­тельность и взаимная выручка. И с этим, кажется, мы справились неплохо. Теперь с каждым метром подъе­ма чувствовалась высота, а с нею недостаток кисло­рода. В один из трудных моментов подъема Коля Фудин настроился на симфоническую музыку. Уж очень необычно было слышать нежную мелодию Чай­ковского в этом суровом краю, где каждый сантиметр подъема давался огромным напряжением сил.

После полудня первые счастливчики уже отсчиты­вали метры предвершинного гребня, а часть задержа­лась на ледовых трещинах и кручах. И когда верши­на была почти взята, из-под руки одного из восходи­телей неожиданно вывернулся камень. Произошло это там, где меньше всего можно было ждать. Камень по пути увлек за собой другие. Предостерегающий крик вызвал мгновенную реакцию у ближних, но как пре­дупредить тех, кто там ниже, — на ледяной стенке. Го­лос человека на большой высоте сразу глохнет. В этот момент над моим ухом неожиданно раздался выстрел из ракетницы. Выстрелил сигнальщик — это было очень кстати. С ледяной стены взоры сразу же уст­ремились к вершине — и альпинисты заметили не­сколько летящих в их сторону камней. Головы иду­щих были защищены касками, это несколько ослабля­ло, но не исключало опасности.

Ударившись о скальный барьер, летевшие камни потеряли скорость, но падали над склоном, по кото­рому поднимались альпинисты. Нависла смертельная опасность. Сейчас все зависело от хладнокровия и выдержки.

— Спокойно! Не метаться по склону! — крикнул тренер. — Подпусти камень ближе и увернись! — на­ставлял он.

Но не у всех выдержали нервы, не все смогли взять волю в свои руки. В горах это дается не сразу. И случилось так, что один в связке дрогнул, заме­тался, в испуге отпустил из рук страховочную верев­ку и сорвался с кручи. Громыхая ледорубом, висев­шим на темлянке, парень беспорядочно стал скользить по ледовому склону. Камни, как нарочно, полетели именно его сторону, настигая несчастную жертву. Окутанный снежной пылью, он и летевшие за ним камни скрылись из глаз. В это время второй в связке спокойно увернулся от камней, но был сорван пер­вым, и от рывка его быстро подтащило вверх к крю­ку с карабином. Крюк и капроновая веревка выдер­жали, иначе был бы конец им обоим. Подошли дру­гие связки, и общими усилиями вытащили сорвавшегося. К счастью, все обошлось для него благополуч­но, только страху натерпелся.

Инцидент был исчерпан, и через час все были на вершине. не принимал одно­временно такое количество восходителей.

Только вперед и вверх!

Никто из нас не кричал «ура» и не делал попыток бурно проявлять свой восторг. И не потому, что это осуждалось, а просто само собой не получалось, отто­го что было пока преждевременным. Каждый, конеч­но, был доволен победой, но никто ни на минуту не забывал, что впереди его ждал спуск, не менее слож­ный и трудный, чем подъем. В этом очень важном для альпиниста чувстве неуспокоенности, может быть, и заключается успех восхождения на горные вершины. Радость победы и удовлетворенность по-настояще­му к альпинисту приходят позже, внизу, как итог большого труда целой группы восходителей. А пока открывшаяся перед глазами панорама полностью за­владела нашим вниманием.

Можно было часами наслаждаться редким зрели­щем. Все ранее виденное на Кавказе явно уступало могучему кряжистому Тянь-Шаню. Мы стояли у исто­ков шестнадцатикилометрового ледника Корженевского, похожего на застывшую в своем беге полновод­ную реку. Слышались редкие щелчки фотозатворов. Здесь не было согретых теплом юга сочных и ярких пейзажей, потому что безгранично властвовали холод, безмолвие и суровое величие. В душе альпиниста они оставляли впечатление, пожалуй, ни с чем не сравнимое по своей силе и эффекту. Кругом были вечно снежные гиганты, которые простирались до самого горизонта, образуя дикие нагромождения горных хребтов со снежными куполами самых разнообразных форм. Наиболее отдаленные из них постепенно раст­ворялись в дымке заката, становились прозрачными, а потом и совсем исчезали.

День угасал. Багряные отблески солнца медленно покидали то одну, то другую вершину, и только гроз­ный, стремительный Хан-Тенгри где-то вдали буравил небо и дольше других задерживал на себе лучи захо­дящего солнца. Острая пятигранная пирамида его продолжала гореть факелом на темно-голубом небе. Решительно не было сил оторваться от этого не­обыкновенного видения...

—Кен-тоо! — вдруг резко прервал молчание кто-то из стоящих рядом.

Это киргизское слово мне было знакомо из рас­сказов первовосходителя на Хан-: за необыкновенный световой эффект в часы заката гора в народе была прозвана «Горой кро­ви» — Кен-тоо.

И хотя Хан-Тенгри почти на полкилометра ниже со­седнего с ним пика Победы, он из-за очертаний ка­зался выше его. Скифы, населявшие эти места, обо­жествляли небо, как и вершины, устремленные в не­го, поэтому Хан-Тенгри они считали «властелином», «повелителем духов» на земле.

Семенов-Тян-Шанский, первый посетивший в 1857 году этот район, всю свою долгую жизнь вспоминал необыкновенную по красоте вершину. Много лет назад, в начале этого века, попытался подняться на вер­шину Хан-Тенгри немецкий альпинист-географ Мерцбахер, но так и не нашел на нее пути не пустил его гордый красавец в свои владения. Мерцбахер вынужден был довольствоваться тем, что побывал только у подножия, и заявил, что взойти на вершину не­возможно.

У истоков ледника Корженевского.

Но он ошибся. Уже в тридцатых годах три участ­ника украинской экспедиции — Погребецкий, Заубер и Тюрин — взобрались-таки на шапку «властелина» земли. Это была крупная победа молодого, набирав­шего силу отечественного альпинизма. Потом многие советские альпинисты покорили грозный пик. А в 1970 году ростовчане Ю. Меньший, Р. Волков и Ю. Арцишевский в числе других поднялись на Хан-Тенгри по северной стене и удостоились бронзовых медалей первенства СССР.

Вечерело. Мы спешили вниз. Крутой спуск по ле­дяным стенам, едва прикрытым тонким слоем снега, требовал крайней осторожности. Пришлось отправить вперед разведку, чтобы соорудить из десятка сорока­метровых веревок перила и ускорить таким образом спуск отряда. Написали традиционную записку и, от­салютовав ледорубами, мы с заслуженным мастером спорта Алексеем Сергеевичем Угаровым последними покинули вершину.

Через несколько часов все уже были в снежном цирке, у перевала Ак-Тюз. Не задерживаясь, взвалили на себя оставленные здесь рюкзаки и потянулись гуськом к перевалу Суровому. От быстрой потери высоты нестерпимо болела голова, некоторым при­шлось прибегнуть к услугам нашей походной аптечки...

Уже в сумерках по языку ледника Шокальского спустились на долгожданный травянистый бивак «Зе­леная гостиница». Уставшие, уже много дней недосы­павшие, но бодрые от сознания хорошо выполненной работы, мы расположились на отдых. А в полдень следующего дня стояли под лагерным вымпелом и после приветствия каждому из нас преподнесли букет из свежих альпийских цветов. В ответ мы одарили всех эдельвейсами. А вечером у костра нам вручили памятные значки в честь покорения Талгара.

Впереди нас ждал еще один, последний, поход че­рез перевалы в долину «Альпийская роза», что в Ле­вом Талгаре. Затем еще перевал через боковой хре­бет со спуском в ущелье Туюк-Су и оттуда мимо зим­ней спортивной арены Медеу — в Алма-Ату с после­дующим возвращением по знакомой уже вьючной тропе в лагерь «Талгар».

Так и сделали. Через три дня отряд вышел. Мино­вав «поляну эдельвейсов», он взял азимут и скрылся за кустарником. Трусливые сурки-байбаки, наполовину высунув свои жирные тела из нор, озорно посвисты­вали альпинистам вслед...

ТРИДЦАТЬ ДНЕЙ НА «КРЫШЕ МИРА»

В предгорьях Алайского хребта, по обоим берегам бурной Акбуры, распо­ложился город Ош. Тысячу лет стоит он стражем у врат высочайших гор Па­мира. Некогда тут скрещивались ожив­ленные торговые пути в Китай, Афганистан и Индию. Золото купцов оседало в городе, Ош богател, слава о нем шла во все концы мусульманского мира. Ве­реницы паломников наводняли его, поднимались на священную Сулейман-гору, которая и сейчас причуд­ливо возвышается над городом. Боками и спинами по­колений мусульман гранит одного из склонов свя­щенной горы отполирован до зеркального блеска и поныне сверкает под лучами солнца.

Теперь путешественник уже не увидит здесь экзо­тических караванов — медленно бредущих верблюдов с бубенцами. Их заменили колонны минских и горьковских автомашин, а вместо протоптанных узеньких верблюжьих троп в наше время пролег асфальтовый восьмисоткилометровый тракт Ош—Хорог. «Дорога жизни» связала Ферганскую долину с Памиром. Ожил заоблачный край овцеводов, сильнее забился пульс его жизни на пороге еще больших перемен.

Мы ехали по черному накату этого тракта к под­ножию Заалайского хребта, в котором семикиломет­ровой громадой высится пик Ленина.

Центральным событием сезона явилась беспреце­дентная в мире по своей массовости альпиниада на пик-семитысячник, носящий имя основателя Советско­го государства. Она тоже начиналась здесь, в Оше. Нас, участников Международной юбилейной альпини­ады, посвященной 50-летию Советского государства, было много.

Ош в эти дни стал международной столицей аль­пинизма. Отсюда во все концы страны и за ее преде­лы шел поток информации, которую ждали тысячи почитателей этого вида спорта. Из разных стран, кра­ев и республик стекались люди в Ош и партиями от­бывали на Памир. Машины с людьми, доверху наби­тые еще рюкзаками, гуськом ползли по извилинам крутых дорог и перевалам могучих гор, чтобы потом с ветерком скатиться в Алайскую долину. С обочины дороги нас приветствовали плакаты, звавшие в горы. Я обратил на это внимание соседа, старого приятеля по восхождениям на Кавказе — Олега Терещенко, на что последовало замечание:

— Если бы удалось нашему брату проникнуть на другую гористую планету, я уверен, что первым, с че­го бы мы начали, были бы восхождения...

А пока колонна машин движется в базовый лагерь, расположенный в 270 километрах от Оша, у северных склонов пика Ленина, припомним немного историю покорения этой вершины и, в частности, о попытках ростовских альпинистов подняться на нее.

Отсюда, из Оша, с давних времен начинались мно­гие памирские экспедиции, отсюда началась и наша.

Памир (Бам-и-дунеа) на языке местных жителей означает «Крыша над миром», или просто «Крыша мира».

Посмотрите на карту, и вы увидите, что к Памиру тяготеют с юга и юго-востока величайшие поднятия земной коры — хребты Гиндукуш, Каракорум, Куэнь-Лунь? знаменитые Гималаи с третьим полюсом земли— Чомолунгмой (8882 м) и Тибетское нагорье. С во­стока примыкает Тянь-Шань и с юго-запада — Иран­ское нагорье. Свое название Памир получил за недо­ступность, величавость и крайнюю запутанность горной системы.

Необычайно трудны были дороги здесь вдали от поселений. Путь человека и теперь преграждают глу­бокие ущелья, высокие и трудные перевалы, полно­водные горные реки, вечно меняющие свои русла. Но эти трудности и загадки тем больше привлекали к себе ученых, альпинистов, исследователей.

Первыми сюда проникли в 1871 году через Кокандское ханство отважные путешественники, натуралисты, супруги А. П. и . О «Крыше мира» писал: «Я уже давно мечтаю стереть белое пятно на карте между Тянь-Шанем и Гималая­ми». Ему в это время было всего 27 лет. Молодые уче­ные открыли и описали гигантский горный хребет, ко­торый составляет как бы край «Крыши мира». Хребет они назвали Заалайским, потому что ближайший от не­го носил название Алайский. Первоначально высшая точка хребта ими была определена глазомерно в 25000 футов (7627,5 м). Впоследствии ее уточнили путем ин­струментальной съемки — высота составила 7134 метра. Заметим, что сейчас тур установлен несколько ниже, на скалах в семи метрах от сплошного снежного ку­пола — на высоте 7127 метров.

До 1928 года, то есть до первой советско-австрий­ской экспедиции, эта вершина считалась самой высо­кой в СССР, и ей тогда присвоили имя . Тогда же участники экспедиции — австрийские альпи­нисты Э. Шнейдер, К. Вин и Э. Алльвейн сделали по­пытку взойти на нее; имеются косвенные свидетельст­ва того, что они взошли, хотя следы их пребывания на самой вершине последующими восходителями не были обнаружены.

В 1934 году советские альпинисты снова пришли сюда и на вершине пика установили гипсовый бюст . Таким образом, горный массив стал как бы грандиозным постаментом своеобразного памятни­ка Владимиру Ильичу Ленину. Кстати, этот гипсовый бюст, завернутый в полуистлевшую кумачовую майку, был специально привезен из Ташкентского музея и де­монстрировался теперь уже в базовом лагере «3700» участникам альпиниады. Он простоял на вершине поч­ти 20 лет. Поврежденный непогодой и ветрами, бюст сняли военные альпинисты и в 1954 году заменили новым, из прочной керамики.

В последующие годы ученые и альпинисты открыли еще несколько семитысячников на территории СССР, из них два превосходят по высоте пик Ленина. Это пик Коммунизма (7495), открытый в 1931 году, и пик Победы (7439), открытый в 1943 году, но покоренный после неоднократных попыток только в 1956 году. Таким образом, пик Ленина — третий по высоте и са­мый северный семитысячник на Памире.