Ночь на гребне Ушбы (стр. 6 )

Я слушаю Ивана Ивановича, и мне понятна его взволнованность. Очень точно говорит он о том, что я и сам испытывал не раз.

— Нет! Он непременно дойдет, он не отступит, он знает себя! И человек собрал в комок весь оста­ток воли, не сил — их у него уже почти нет, — а воли. До предела, как струны, натянуты его нервы, кажется, дунь на них — и они зазвучат.

Прислушавшись к стуку своего сердца, человек думает: «Теперь или никогда». Он сделал последний бросок и, представьте, выдюжил, добрался до завет­ного тура, после тяжких испытаний достиг цели. По­том, уже внизу, к нему придет удовлетворение от по­беды над силами природы, над самим собой, над сво­ими слабостями. Им овладеет чувство радости — радости жизни. Оно заполнит все его существо, под­нимет его в собственных глазах. Он почувствует себя крепким и уверенным во всем, за что ни возь­мется.

Эти высокие переживания дали ему молчаливые горы, благодаря им он узнал, открыл себя, — закон­чил Иван Иванович.

Мне нечего было добавить к этим мыслям. Я рань­ше и сам знал, что среди альпинистов, как нигде, много интересных людей, масса колоритных фигур, типов, образов. Человек, способный в полном смысле слова обречь себя на лишения ради того, чтобы на­сладиться природой, понять ее, не боясь трудностей, проникнуть в ее явления, уже не может быть ограни­ченным и неинтересным. Природа сторицею награж­дает его за труд и любознательность.

Все ли знают, как интересно высоко в горах встре­чать рассвет, потом восход солнца, любоваться зака­том, наблюдать непрерывную игру красок! Или испы­тывать частую смену погоды! Вот нахмурилось небо, неожиданно налетел шквальный ветер и закружил вихри снега. Холодно, опаснее становится тропа, по которой идешь, тебя сразу переносит из лета в зиму. А стоит через какие-то считанные часы спуститься в долину — и снова вокруг тебя будет буйствовать лето. Ты это знаешь, но не сразу подумаешь о спуске — за­хочешь подышать этой свежестью и простором.

Бывает, тебя одолевает жажда, а кругом скалы и скалы, так может быть день, два, три, а ведь без воды, что без сна, во много раз хуже, Чем без еды. Каждый глоток воды ценится здесь, как в пустыне, но ты терпишь, приобретаешь власть над собой. И так во всем.

Неискушенному человеку все это удивительно, и у него возникает вопрос: «Может, прелесть альпинизма в контрастах, в острых конфликтах с природой, с кра­сивыми, но суровыми горами, которые помогают че­ловеку открыть себя!» Может, очень даже может быть. И чем выше в горах, тем конфликты острее, а контра­сты ощутимее. Высота обнажает внутренний мир чело­века «просвечивает» его насквозь — не схоронишься! Здесь все проявляется с наибольшей ярко­стью, силой, остротой. Нет вкуснее чая, говорят альпи­нисты, чем чай на высоте. Нет приятнее ощущения, чем тепло спального мешка, когда ты влезешь в него после утомительного и опасного подъема. Нет прият­нее руки, чем помогающая рука друга на высоте, добрее слова, чем слово, сказанное на высоте. Нет, на­конец, сильнее дружбы, чем дружба на высоте. Вот что такое альпинизм.

Не знаю, удалось ли мне дополнить мысли Ивана Ивановича.

...На следующий день наши отряды разошлись: Иван Иванович со своими ушел «налево», а мы — «на­право», через Раздельную.

Между тем наверху события шли своим чередом. Не успел передовой отряд начать спуск, как его до­гнали толпы других восходителей. На вершине собралась тьма-тьмущая альпинистов. Ничего подобного не видел раньше седовласый пик. Сдержанные возгласы, рукопожатия, объятия друзей, ленивые щелчки затворов полузамерзших «ФЭД», «Зенитов» «кодаков» и даже легковесных «Смен» — во всем чувствовалось волнение, торжество победы.

Хотелось побыть еще на этой поднебесной высоте, захватывающей дух, но надо было торопиться вниз. Люди разошлись по своим маршрутам для спуска. Теперь с каждой минутой организм, как барометр, реагировал на живительный кислород, тонус подни­мался, шли веселее. Зато поднимавшиеся навстречу были бледны, ужасно медлительны, часто дышали, но все-таки улыбались. Они шли на пик имени великого Ленина.

На одном из этапов восточного маршрута получи­лось так, что, достигнув высоты 6700 метров, тяжело заболел «горняшкой» ростовчанин Ратмир Волков. нашел положение опасным и приказал немедленно спустить больного. Как назло, началась непогода, все заволокло туманом, пропала видимость. В этих условиях ростовчане, к которым по­спешили на помощь альпинисты Кабардино-Балкарии, начали спуск Волкова. Уже на высоте 5200 метров больной стал приходить в себя, на высоте 4200 метров почувствовал себя лучше, даже улыбнулся. Уже в полной темноте больного доставили в базовый лагерь.

Приблизительно в то же время на высоте 6900 метров кинооператор Киевской студии кинохроники Виктор Солонин во время съемок внезапно заболел горной болезнью, упал и полетел вниз по обрывисто­му склону. К счастью, все обошлось, товарищи по связке задержали его, достали аппарат, а его самого благополучно спустили вниз. При спуске по западно­му ребру пика на высоте 6500 метров карагандинец Юрий Шубин поскользнулся на оледенелой осыпи, предательски припорошенной тонким слоем снега, по­ранил и больно ушиб колено, но был быстро спущен восходителями. Передавали его по эстафете — из ла­геря в лагерь.

Предвершинные метры

При спуске с вершины по восточному маршруту на высоте 5200 метров у скал Липкина на глазах товари­щей неожиданно исчез шедший впереди ереванский альпинист Арам. Потом откуда-то из бездны послы­шался слабый крик... Провалившийся тут же был из­влечен с помощью веревок из 20-метровой ледовой трещины с «хорошей» шишкой на лбу и впечатляющи­ми синяками по всему телу. Потом, уже в «Алае», Арам весело рассказывал о тонком снежном мосточ­ке, коварно скрытом от взоров, о смелом полете в ледовый «погребок». И каждый раз приговаривал в назидание другим:

— Падая в трещину, не падай духом.

Этим и ограничились ЧП на склонах пика. Впрочем, нет! У нас было еще одно ЧП совсем необычного пла­на. Никто в трещину не заваливался, не страдал «гор­няшкой», никого не сбрасывал ураган с гребня горы, и произошло это даже до того, как мы начали штур­мовать пик.

Появился в нашем отряде «сачок». «Сачки» — они действуют каждый по-своему, исподволь, незаметно, иногда их трудно сразу распознать, особенно, если уж он решил проехаться за счет своего брата альпи­ниста. Встречал я таких и раньше, и, конечно, не толь­ко в горах. В горах такие люди редкость. Но здесь, на высоте, скрыть от товарищей свою мелочную хватку, эгоизм, индивидуализм — худшие людские пороки — не так-то просто. Сами посудите, в какие переплеты приходится попадать. И вот тут-то выплывают наружу «родимые пятна», или, как их именуют, «пережитки», «наследие прошлого». Но, спрашивается, какого про­шлого, когда этому человеку часто и двадцати нет! Тут, видно, дело не во времени, а в недостатке вос­питания: видно, он всегда шел сторонкой, по обочине дорог, потому что мало варили его в котле коллек­тива...

Кто же он — этот «сачок»! Тот, у кого перестает биться сердце в унисон с идущими рядом, бок о бок. У кого, не как у всех на тяжелом крутом склоне, на лбу и на щеках вместо потеков пота — только легкая испарина. Тот, которому скрытый запас эгоизма не по­зволяет выложиться до конца, когда это нужно для других. А еще хуже, если он ко всему еще тайком от товарищей в тяжкие часы испытания забирается в со­кровенный мешок с «НЗ» — последним запасом про­дуктов на всех. Пусть на этот раз сошло ему, не заметили товари­щи, проглядели, что рядом идет не тот, за кого себя выдает, а чужой. Но если бы даже заметили, то не поверили бы: бывает же, что человеку кажется. Если при этом парень хоть на минуту подумал, что перехит­рил всех, но не решился или не захотел исправить свою ошибку, — он жестоко обманулся. Ему там ничего не скажут, промолчат, а спустившись, все вспомнят и выложут начистоту.

О дружбе, чести и мужестве идет большой разго­вор и не только среди альпинистов. Автор известной песни нашел хорошие, созвучные этому слова:

Если парень в горах не ах,

Если сразу раскис и вниз,

Как ступил на ледник и сник,

Оступился — и в крик,

Значит, рядом с тобой чужой;

Ты его не брани — пони,

Вверх таких не берут, и тут

Про таких не поют.

Но оступившемуся дадут исправиться. Горы не только наказывают, но и воспитывают. Валера был душа-парень, гитарист, песенник. Конечно, такие каче­ства незаменимы в походе, но одного этого мало в горах. Горы требуют от человека всего лучшего, что есть в нем.

Молодой человек страдал двумя пороками — его одолевали лень и себялюбие, а они — начало всех бед.

Не вовремя поднялся, не собрался, не в срок вышел, подвел остальных. Пришел на бивак, сбросил рюкзак и за еду — раньше всех, раньше залез в мешок, а там — трава не расти.

— Кастрюли! Да сами, ребята, помойте. Я уже сплю.

Как-то делали мы заброску продуктов на промежу­точные базы — нелегкая эта работа. Валера перебин­товал ногу — «болит». Рослого парня, согнувшегося от боли, пожалели, дали ношу вполовину. Груз-игрушка, легко, хорошо, можно смотреть не в пятки, а по вер­хушкам, благодать, сердце поет. В другой раз пошли всем отрядом на морену за брошенным в пургу гру­зом. Валера не вышел из палатки — «нога болит». Товари­щи принесли груз, много груза, устали, но смеются и незло шутят: «Валера-прикидуха», «Валера сачкует», а Валера не обижается, улыбается, молчит. Ребята ведь добрые, пошутили и забыли — и Валера спокоен. А жаль!

Вернулись мы в базовый лагерь. Валера ожил, ку­да девались «боли», все потянулись к отдыху — эх, полежать бы, а он «тихарем» за околицу — там в ни­зине был наш «стадион». Так до ужина и гонял фут­бол. Никто не считал, сколько раз повторялось так, а надо бы. Все от беспечности нашей...

Подошло время штурма вершины, наступала ответ­ственная пора. На партийно-комсомольском собрании отряда выступил обычно немногословный командир отряда Константин Клецко. Решался вопрос о сроках выхода и о том, кому идти вверх. От его пронизыва­ющего взгляда и едва слышного, но твердого голоса мы испытывали нечто похожее на кислородное голо­дание. А он между тем круто прошелся по недоче­там отряда, не забыл и отдельных лиц и объявил, что не считает возможным, по заключению врача, вклю­чать в поход того-то и того-то, а вот Валерий остает­ся за нечестное поведение на забросках, за желание увильнуть от работы за счет своих же товарищей. Это был удар грома и в первую очередь для самого Вале­рия — он никак не ожидал такого оборота дела.

Все притихли, наказание-то не малое и не только Валере, а и всему отряду — проглядели. А командир решительно рассек ладонью воздух и продолжал:

— Я не уверен, что Валерий не выкинет там, на­верху, какой-нибудь трусливый номер. И при случае в его сердце не найдется места для самопожертвова­ния ради других.

Можно ли брать на штурм такого! Вопрос был ост­рый, поставлен прямо и резко, мы за это любили и побаивались своего командира, молодого, честного.

После него выступали многие: и видавшие виды и молодые. Чувствовалось, что всех задело за живое. Альпинисты учли все и обратились в тренерский со­вет с просьбой разрешить взять Валерия до высоты 6100, под контроль отряда, а дальше видно будет.

Горы — хорошая школа, здесь сроки воспитания короче, чем где-либо, потому что трудно здесь, узки тропы, мало почвы для хитрых, для хитростей.

балерин был неглупый парень, многое передумал в долгом и трудном пути, шел, как и все, был внима­тельным к другим, молча переносил холод, не ныл. Успешно взошел на пик, носящий имя дорогого с са­мых малых лет человека.

Прошло время, казалось, ничего не случилось, все поулеглось, забылось, закруглилось. И снова в долине «Алая» над эдельвейсовой поляной раздавались песни под аккомпанемент Валериной гитары, и звучала она теперь увереннее в сильных руках хозяина.

Среди многих эпизодов нашей жизни в «Алае» есть особо запоминающиеся, о которых нельзя не вспомнить, не оценив их значимости. Один из них, по­жалуй, больше, чем эпизод, потому что волнует каж­дого ветерана, затрагивает сокровенные чувства спорт­смена и заставляет его подумать о своем пути в спорте.

Приходит время, когда спортсмен должен покинуть большой спорт, которому он отдал все годы, моло­дость, силу. Но как! Когда! Где грань! Одни неожи­данно убеждаются, что давно наступила пора, другие обдуманно, исподволь готовятся к этому, зная о не­избежности и необратимости жизненных процессов.

Наш товарищ, Яков Григорьевич Аркин, о котором здесь идет речь, заслуженный альпинист, нашел наи­более подходящим моментом для такого ухода ны­нешнюю альпиниаду. С точки зрения формальной он мог бы и обойти само восхождение на пик, потому что однажды уже совершил его, еще в расцвете сил. Теперь же он решил отдать долг торжественной дате и одновременно сойти с главного русла альпинизма» продолжая движение по боковому каналу и таким об­разом оставаясь полезным для других. Нелегко в «две злые пятерки» — 55 — ставить рекорды, а особенно в альпинизме. И все-таки старое, годами натренирован­ное сердце не подвело альпиниста — взошел он на великий пик. Отдышавшись, он скромно произнес:

— Друзья мои, благодарю вас за наше совмест­ное восхождение, за внимание ваше и вашу помощь мне... — Он сделал паузу, вздохнул полной грудью и взволнованно закончил: — Эта вершина — последняя «пятерка» в моей спортивной биографии.

Потом он подошел к красному полотнищу из де­вяти развевающихся тут же на ветру флагов, пригнув­шись, поцеловал его и отошел в сторону. Была не­уловимая прелесть в том скромном и вместе с тем торжественном ритуале.

Это не был уход слабого с поля боя, это было прощание сильного с большим и уже трудным для него делом. Это был высокий пример для молодых...

Всему приходит конец, пришел он и нашей альпи­ниаде, а с ней и существованию города «Алая». За месяц в лагере накопилась масса деревянной и вся­кой иной тары, решили сделать прощальный костер. Пошло в ход все, что могло гореть. Ретивые дежурные к месту костра стаскивали даже то, что было нужно. Потом наутро я узнал с горечью, что из-под крыла моей палатки извлекли мою реликвию — найденный мною и почерневший от времени бамбуковый альпен­шток кого-то из первых восходителей на пик Ленина. Кто знает, может, он принадлежал моему земляку Анастасову или Анатолию Совве...

Костер удался на славу. Сухие реквизиты горели буйно, сноп искр поднимался высоко в лунное небо. К ним присоединился роскошный фейерверк из крас­ных ракет, которых было много, потому что ни одна из них не была использована за все время альпини­ады. Зато зеленых не осталось ни одной.

И, конечно, не обошлось без песен...

Было уже поздно. Огромный круг луны висел над поляной. От сидящих у тлеющего костра отделилась небольшая группа молодежи. Они взяли пустой рюк­зак, прихватили на всякий случай фонарик и ушли к перевалу за лунным камнем: говорят, он с причудли­выми прожилками, светящимися под лучами луны, и хорошо поддается резцу.

Палаточный городок «Алай» стал сниматься с наси­женного места. Перед отправлением я оглянулся: от «Алая» уже не осталось и следа. Все упряталось в бездонные памирские рюкзаки. Ветер гонял с места на место клочки бумаг, изредка поднимая пыльные смерчи. Чувствовалась близость осени.

...Десять машин, прорезая фарами ночную мглу Алайской долины, увозили альпинистов в трехсоткило­метровый путь до знакомого уже Оша.

Победа!

В полдень следующего дня на перевале Талдык, с высоты почти четырех тысяч метров, перед нашими глазами в последний раз предстал в полном блеске Заалайский хребет и в его массиве белоснежная гро­мада пика Ленина.

Одни покидали Памир навсегда, для других это было первым толчком к последующим поездкам на «Крышу мира». Как бы то ни было, настроение у всех самое радостное. На остановках мы незло посмеивались над нашим прижимистым начпродом Арием По­ляковым, бегавшим вдоль колонны машин с мегафо­ном в руках и взлохмаченной головой, в пуху от спального мешка.

До конца верный своим принципам: «Чем бы ни кормить, лишь бы накормить», наш Арик, тоже альпи­нист в прошлом, и здесь не забыл о нас: снабдил на дорогу неограниченным количеством до оскомины на­доевшего зеленого горошка. Как-то на одной из ос­тановок у бензоколонки уже знакомый читателю ве­сельчак азербайджанец, теперь мой друг, Испан Мир-зоев, кричит нам:

— Что, вы тоже на горохе едете! Мы его отлично поняли:

— Нет, дорогой, бензин вернее. Ответ стоил вопроса...

На прощальном ужине торжественно вручали па­мятные жетоны за покорение пика Ленина. Произно­сились речи, подносились подарки, обменивались ру­копожатиями.

Вручавший жетоны заслуженный мастер спорта Владимир Иосифович Рацек неожиданно объявил:

— Разрешите мне от имени Федерации альпинизма Узбекской республики передать через присутствую­щего здесь господина Франца Хубера жетон жителю города Вены картографу Эрвину Шнейдеру, подняв­шемуся на пик Ленина в 1928 году.

Все зааплодировали. Это было проявление друже­ских чувств не только к самому Шнейдеру, создателюпервой карты Чомолуигмы, но и к австрийскому наро­ду. Почти через сорок лет почетный жетон нашел своего владельца.

Слово взял председатель Федерации советского альпинизма Александр Моисеевич Боровиков. Он на­помнил присутствующим, что в 1934 году, когда на высоте более семи тысяч метров на предвершине пи­ка Ленина заболели альпинисты Анастасов и Ганецкий, Евгений Абалаков, не задумываясь, пожертвовал сво­им личным восхождением и пошел вниз с товарища­ми. Так же поступили и теперь, спасая своего товари­ща, одиннадцать альпинистов из Ростова, Москвы и Нальчика. Спасатели не получили жетонов потому, что они не были на вершине, но федерация зачла вос­хождение 5а категории трудности Ю. Арцишевскому, Д. Чередниченко, В. Волынскому, С. Полякову, М. Конькову, В. Романову (врач), А. Леженину, А. Хар-ченко, А Салаеву, В. Бокареву и X. Шомахову...

В перерыве после торжественной части Владимир Иосифович рассказал, что число восходителей за про­шедшие сорок лет перевалило за 800 человек. Из них 301 человек (из 324) взошел только за эту альпиниа­ду, в том числе 23 женщины и 49 иностранцев.

Учрежденный Узбекской республикой в 1957 году жетон выдается тем, кто побывал на самой вершине, то есть лично ступил на нее, и выдается только за первое восхождение, а при утере не возобновляется.

— Пока известны, — сказал Владимир Иосифович, — три человека, трижды побывавшие на пике: инженеры

, и студент Ервант Ильницкий. Но кто может усомниться в том, что у них найдется немало последователей! Смелое племя по­корителей вершин растет.

Позже из разговора с Рацеком я узнал, что пер­вым жетоном был награжден В. Абалаков, вторым — И. Лукин, третьего запамятовал, четвертым — Е. Бе­лецкий. Эрвину Шнейдеру передали жетон без но­мера.

А что же стало с моими земляками Анастасовым и Соввой, как сложилась их дальнейшая судьба! На эти вопросы я долго не мог найти ответа. После долгих расспросов и поисков удалось напасть на их след и кое-что выяснить. Перебирая газеты тех лет, в одной из них — «Пролетарий Осетии» — я обратил внимание на скупое сообщение, датированное февралем 1936 года, о восхождении Н-ской дивизии СКВО с полным боевым снаряжением на Казбек. Первым поднимался полк под командованием и во главе с инструктором, лучшим альпинистом СКВО лейтенантом Анастасовым.

Вскоре через Дом офицеров г. Орджоникидзе удалось разыскать , 76-летнего генерала в отставке. я нашел и адрес Анастасова. Оказалось, что он живет здесь же, в Орджоникидзе, в одном из тихих пере­улков. Калитку открыла седая, еще не старая жен­щина. — Як товарищу Анастасову...

— Заходите, он скоро будет, а я его жена. Любовь Николаевна, узнав причину моего визита, рассказала, что незадолго до отъезда Анастасова в памирскую экспедицию они в 1934 году поженились. Сейчас у них три сына и внуки. Послышался щелчок калитки.

— Ну вот и Григорий Спиридоновым пожаловал. Через минуту я жал небольшую крепкую руку и внимательно разглядывал морщинистое лицо человека с печатью нелегко прожитых лет. Это был разыскива­емый мной Анастасов — живой, сухощавый мужчина среднего роста с пружинящей походкой альпиниста и выправкой военного. Представился:

— Кирьяк Спиридонович Анастасов.

— Позвольте, но мне называли имя Григорий...

— Да, это мое «домашнее» имя, данное мне моей приемной матерью, а по паспорту я Кирьяк Спиридо­нович...

И он коротко рассказал о себе. По происхожде­нию грек, родился в мае 1911 года в Ленинаканском районе Армении. В 1919 году в страшной резне, учи­ненной турками в Армении, погибли родители 8-летне­го Кирьяка. Спасаясь от преследователей, он долго блуждал в хорошо знакомых ему горах, питался чем придется, ночевал в пещерах. После прихода русских войск сироту призрела одна семья. Потом Кирьяк шесть лет батрачил. Самостоятельно окончил курс на­чальной школы. Его влекла к себе армейская служба.

В 1933 году по окончании военной школы он был на­правлен в Северо-Кавказский военный округ коман­диром взвода.

В 1934 году Н-ский пехотный полк совершает зим­ний переход в Тифлис. Командир Анастасов в этом походе выделяется среди других неутомимостью, на­ходчивостью и отличной ориентировкой в горах. Ле­том 1934 года его выделяют в числе 25 командиров РККА для участия в памирской экспедиции, организо­ванной по приказу наркома . Там под руководством опытных инструкторов он изучает технику и тактику альпинизма. Там же он поднимает­ся на ряд вершин высотой пять-шесть тысяч метров и выше.

Экспедиция начиналась от города Оша. Часть пути ехали на автомашинах, часть шли караваном, состояв­шим из верблюдов и армейских коней, и так вплоть до подножия пика Ленина. В альпинистское снаряже­ние экспедиции входили ледорубы, палатки Шустер а, кошки шестизубые, у всех для штурма пика имелись шеклтоны и спальные мешки из гагачьего пуха. Эти шеклтоны очень пригодились Анастасову, когда нуж­но было наладить телефонную связь и поднять целую дивизию на Казбек в зиму 1936 года.

— Они вместе со спальным мешком сослужили мне большую службу и в финскую войну, — заметил Кирь­як Спиридонович. — Выручали меня в жестокие холо­да, когда самому, будучи командиром батальона, при­ходилось выполнять задания в тылу врага. Со спальным мешком я не расставался и в Отечественную войну.

После войны Кирьяк Спиридонович, инвалид-фрон­товик, перешел на гражданскую профессию строителя.

Пока мы беседовали, Любовь Николаевна достала альбом старых фотографий, среди них была грамота, которая гласила: «Решением Президиума ЦС ОПТЭ тов. Анастасову — участнику Памирского похода нач­состава РККА за свершение восхождения в 1934 году на Заалайский хребет (7000 м), что является крупней­шей победой советского альпинизма». Кирьяк Спиридо­нович был, кроме того, награжден специальным знач­ком за № 13, учрежденным ЦИК СССР. Из реликвий тех лет сохранились также именные серебряные ча­сы с надписью «От командующего войсками СКВО за героическое восхождение на Казбек 23-29/11 1936 го­да тов. Анастасову».

За непринужденной беседой время шло незамет­но. Я слушал и хорошо представлял себе все этапы восхождения на пик Ленина. А Кирьяк Спиридонович, живой его участник, вспоминал:

— В экспедиции участвовало 25 командиров, 8 красноармейцев, повар и женщина-врач (имя ее за­памятовал), которая поднималась с нами до 5600 мет­ров. В первый штурм пика (потом был второй) мы все 25 командиров и курсантов поднялись до высоты 7000 метров. И тут началась непогода, появились в группе заболевшие горной болезнью. Нашими инст­рукторами были братья Абалаковы, Виталий и Евгений,

Стах Ганецкий, Церетели — геолог и Арий Поляков. Оба брата ходили легко, уверенно. Помню, Абалаков, хорошо ко мне относившийся, подослал меня тогда к начальнику колонны просить разре­шения продолжить движение со здоровой частью отряда, чтобы преодолеть оставшиеся 130-140 метров до пика. запретил и прика­зал немедленно спускаться вниз. После чего спустились до базового лагеря на Луковой поляне и отдыхали це­лую неделю. Потом Крыленко собрал партийное собра­ние и сказал: «Нарком отпустил нам не­малые средства, а мы поставленную задачу не выпол­нили. Нам необходимо подняться на вершину и под­нять бюст ». После этого была создана вторая штурмовая группа, в которую по ходатайству Виталия Абалакова вошел и я. Чувствовал я себя от­лично, физически был хорошо подготовлен и натрени­рован. И вот уже в последнем предвершинном лагере перед выходом на штурм с вечера я потерял стельку от шеклтона. И, конечно, по пути морозом прихвати­ло пальцы ноги и немного поморозил руку. Еще хуже обстояло с ногами у Ганецкого. Виталий Михайлович, чтобы установить степень омертвления ткани, пользо­вался уколами иглы. И несмотря на то, что я еще ре­агировал на уколы, он забраковал меня, поскольку более пострадавшего Ганецкого нужно было сопро­вождать двоим. Когда встал вопрос о том, кому же из инструкторов сопровождать пострадавших, Виталий и говорит брату: «Евгений, ты уже покорил один высочайший пик, теперь Дай мне возможность подняться на пик Ленина». Евгений безропотно собрался и по­шел с нами вниз.

Автор книги взял автографы у ве­теранов

и ведущих советских альпи­нистов —

участников юбилейной альпиниады.

Рассказывая, Кирьяк Спиридонова подчеркивал высокую дисциплину отряда и самодисциплину . «Я сам — советская власть», — шутил он после того, как иногда приходилось ему пробирать провинившегося.

— А мы были еще слишком молоды, — улыбается ветеран, — нам было по 21-22 года, и иногда вели се­бя как дети.

О чуткости и отеческой заботе наркома юстиции, старого большевика Кирьяк Спиридонович вспоминает с особой теплотой:

— Помню, при первом штурме пика на высоте мы стали терять аппетит, и, чтобы сохранить наши силы, Николай Васильевич вскрывал банки и самолично кор­мил нас с ложки.

Потом у нас с Анастасовым и с генералом зашел разговор об Анатолии Совве и дру­гих армейских альпинистах довоенных лет. Сбывалась мечта , который в 1934 году говорил, что нужно подготовить армейских инструкторов аль­пинизма. Уже в 1936 году командование СКВО поста­вило перед альпинистами задачу совершить не просто восхождение. Было дано задание-приказ: горнострел­ковому полку с армейским пайком и оружием взойти на вершину пятитысячника Казбек. Артиллерию, стан­ковые пулеметы, другое снаряжение и боеприпасы красноармейцы часто везли не вьюками, а волокуша­ми по снегу и леднику и так до самой вершины. Ар­мейские альпинисты К. Анастасов, А. Совва, уроженец Дьяконов, ныне Герой Советского Союза, вместе с инструкторами Ростовской горной секции А. Балабановым, Н. Лавренко, И. Тюпаловым, И. Неговеловым и другими доказали возможность восхожде­ния целой дивизии на вершину. Лучшими из инструк­торов являлись участники памирской экспедиции ко­мандиров — старший инструктор Н-ской части К. Ана-Стасов, старший инструктор первой колонны А. Совва. При переброске грузов и разбивке биваков на подсту­пах к вершине отличился тогда старший лейтенант А. Дьяконов, теперь генерал-лейтенант в отставке.

Тогда же в честь героического похода поэт С. Острозой вместе с композитором В. Фере написали марш альпинистов, в котором были такие слова:

Прозрачна свежесть высоты,

Суровы хладные хребты,

И высоко сверкает лед

В краю заоблачных высот.

Смелее в путь,

Отважным будь,

Легко, свободно дышит грудь.

Кто штурмом горы брал не раз,

Тот никогда в бою не сдаст.

И спускаемся вниз

с покоренных вершин,

оставляя в горах свое сердце...

Из песни

КОГДА ПОКИДАЕМ МЫ ГОРЫ

Конец августа. И хотя яркое солнце све­тит еще по-летнему, утренняя роса уже подолгу держится на траве, все чаще дуют холодные ветры, ниже и ни­же опускаются туманы, изредка даже срывается снег. На верхних склонах гор красным пламенем подер­нулись альпийские луга, совсем пожелтели листья, по­блекли эдельвейсы. Ожиревшие за лето сурки в пред­чувствии скорой спячки беспокоятся, оглашая окрест­ность своими воплями. По всему видно, что закончи­лось лето и наступает хмурая осень.

Пора бы и нам, альпинистам, подумать о спуске в долину, а мы за своими хлопотами и путешествиями забыли все на свете. Так иногда, увлекшись любимым делом, человек ничего больше не замечает и тянет до последнего, пока вдруг не спохватится... Вот и теперь нашей постоянной суете и сборам на вершины гор как-то разом наступил конец.

«Скоро, скоро домой», — поговариваем вы неве­село, и от сознания того, что нужно собираться вниз, в город, в сутолоку жизни, на душе становится еще тоскливее. Но идти нужно, и вы тоже идете, как все, беспрестанно оглядываясь назад и каждый раз с тру­дом отрывая глаза, будто навсегда расстаетесь с близким и дорогим вам существом.

Тот, кто много путешествовал, долгое время про­вел в горах, десятки раз бывал на вершинах, знает, что это за удивительное чувство. Мне не раз приходи­лось испытать его, этот зов, настойчивый, ни с чем не сравнимый по своей притягательной силе.

Но и гиганты бывают бессильны, все-таки прихо­дится покинуть горы и спуститься вниз, в город. Сра­зу окунаешься в гущу суеты, в массу мелких забот, от которых за лето успел основательно отвыкнуть. Это привычный горожанину водоворот — мир большого го­рода, в котором нет ни начала, ни конца шуму, дви­жению и толкотне. Мир, так непохожий на простой и вместе с тем строгий мир гор.

Ваш бедный заплечный мешок, такой удобный в горах, здесь мешает всем и даже вам, потому что на­бит до отказа всякой всячиной. Огромный, он плохо вписывается в габариты автобусов, трамваев и даже вокзальных помещений, застревает вместе с вами в дверях и вызывает шумное недовольство, отчего вы сами становитесь предметом общего внимания и злословия. Это утомляет и еще больше бесит вас. А ва­ши медлительность и неторопливость — неотъемлемые привилегии альпиниста — здесь обращаются против вас же и возмущают вечно бегущих, куда-то торопя­щихся горожан. Скоро, совсем скоро вам и самому предстоит стать таким же, как эти, в сущности ни в чем не повинные перед вами, раздражающие вас люди. А пока вы, пришелец с гор, только что «вывалились» прямо на городской асфальт, и вам предстоит устроить свои дела. Конечно, вас тут не ждали, вы зна­ете это, но уверены, что здесь, в могучем цивилизо­ванном мире, быстро управитесь со всем необходи­мым. Но первая же попытка сдать рюкзак в камеру хранения не приносит успеха — нет мест! Не удается попасть и в ресторан. Попытка устроиться в гостини­цу-небоскреб тоже оказывается безуспешной. Впро­чем, вас это нисколько не пугает, ведь вы почти со­рок дней спали в мешке на склонах гор, на ледниках, в снежных пещерах, и проблема гостиницы поэтому не страшна.

И все-таки есть над чем подумать, потому что боль­шой город весь состоит из ограничений, он закован в асфальт, расчерчен газонами — ничего лишнего и сво­бодного.

После долгих поисков с тяжелым рюкзаком за пле­чами вам наконец удается примоститься в аэропорту, в палисадничке, под окнами уже знакомого привок­зального ресторана. Последний раз стелите вы верный спутник — свой спальный мешок, готовясь отключиться на несколько часов от всего, что вас окружает. Уже лежа, сквозь листву деревьев вы видите прямо над собой луну, подмигиваете ей как соучастнице и совсем успокаиваетесь. Вдруг в десятке метров от вас раздается раздирающий уши рев реактивного самоле­та, готового к взлету. Вы настойчиво убеждаете себя: «Ты слышишь не более чем привычный тебе грохот лавины, ледовый обвал или рокот камнепада. Успо­койся!» Но это плохо удается вам — сон не приходит. Потом все стихает, но ненадолго. Из окна ресто­рана доносятся лихие звуки джаза, вслед за ними вы ощущаете соблазнительные запахи, они преследуют ва­ше голодное воображение и пустой желудок. Вы терпеливо, стоически пытаетесь перебороть все это — альпинисты, они все терпеливые и умеют мужественно ждать. Для следующего дня нужно основательно нако­пить силы (кто знает, что вас ждет еще...), и вы упор­но силитесь заснуть. И только изредка, уже засыпая, по привычке вскидываете свинцовые веки, чтобы пе­ред сном еще разок поймать озорную улыбку свиде­тельницы ваших бед. В эти мгновения кажется, что листья сказочного дерева над вами, сквозь которые пробивается луна, не листья, а стальные слитки на стальных же ветках из нержавеющей стали. Уставший от обилия впечатлений мозг, по-видимому, отяжелел, и мысли оттого в нем тоже тяжеловесны.

Бывает, в подобной ситуации где-нибудь на рассве­те, после короткого забытья, вы вдруг явственно ви­дите стоящего над вами милиционера. «Этого еще не хватало», — с тревогой думаете вы. А он, приложив к козырьку руку, предлагает куда-то следовать за ним. Сначала вы впадаете в состояние какого-то оце­пенения, должно быть, от страха, что, наверное, что-то натворили. Потом делаете невероятное усилие над собой — шире приоткрываете глаза, но видение, к ужасу вашему, не исчезает. Более того, даже проясняются не­которые детали: погоны сержанта, усатое лицо с чер­ными, как уголь, глазами. Говорит оно с вами довольно вежливо, хотя и сухо. Оказывается, видение выясняет, не пьяны ли вы и зачем лежите в недозволенном месте. Теперь-то нетрудно сообразить и младенцу, что вы уже не в горах и что все постепенно становится на свои места. Придя в себя, вы как можно вежливее отвечае­те, что не пьяны и что в палисадничке довольно удоб­но отдыхать... И для убедительности, усиленно жести­кулируя, добавляете:

— Понимаете, альпинист я, летом по горам путе­шествовал, а это мой спальный мешок...

И уж совсем ни к чему начинаете входить в роль какого-то растерянного кретина:

— Видите, пуховый он у меня, очень теплый, а это «молния» открывается изнутри, вот, посмотрите. И тут неожиданно для себя распарываете его от горловины до самого низа. И совсем уж непонятно, почему приплетаете сюда случай, как однажды на лед­нике эта же «молния» отказала, и вы всю ночь ужасно мерзли...

Сержант таращит глаза, потом понимающе кивает головой и, как вам показалось, ехидно улыбается в усы. Какая догадка осенила его в этот момент! Он метнул в вас белками глаз и... растаивает в предрас­светной мгле.

С облегчением догадываетесь, что пронесло, ка­жется, отделались, и довольно легко! От удовольствия на душе становится светло, вы да­же забываете про милую луну, про неудачи и голод. «Как немного нужно человеку для радости! — думаете вы. — А для счастья!..». Но дальше, не философству­ете, потому что до него еще далеко.

В это время над самым ухом раздается неистовый вой турбин. Теперь никакие самоубеждения уже не имеют смысла: конечно же, лавины в горах так не воют, это самый настоящий стоместный четырехмо­торный красавец «ИЛ». Вы окончательно пробуждае­тесь и приходите к заключению, что пора сматывать спальный мешок. Хватит с вас, вы уже почти дома...

Прощай, ушедшее лето, прощайте, скалистые горы! Вас нельзя забыть. Лучше гор могут быть только горы.

АЛЬПИНИСТЫ ВСЕРЬЕЗ И В ШУТКУ

О ЛЮБИМОМ СПОРТЕ

Да будут трижды благословенны часы и годы, проведенные в этих... областях, откуда всегда возвраща­ешься более чистым и более счаст­ливым.

Анри Руссель

Альпинизм начинается со страховки, как жизнь в пустыне — с колодца.

Альпинизм — школа мужества.

Самое большое искусство в альпинизме — ходить до старости.

Осторожность в горах — не трусость.

Тот, кто не растерялся в горах, не струсит в бою.

Друзья познаются в горах.

Дома — как хочу, в горах — как велят.

Горы дарят человеку мужество.

Умение вовремя повернуть назад — не порок в альпинизме.

Альпинизм учит терпеливости.

Дружба, рожденная в горах, крепка, как горы.

Альпинист-неуч — беда в горах.

Горы не любят одиночек.

Рука альпиниста — рука друга.

Взойдя на вершину, не забудь сойти с нее.

«Зарубился» сам, «зарубай» товарища.

Трудно находиться в лагере, ничего не делая, но мы не боимся трудностей.

Новичок в горах:

— Молодой человек, что это за вершина!

Альпинист-фанатик:

—Это «три бэ».

—Гм... странное название.

Любуйся небом и горами, а о пятках товарища не забывай.

Падая в трещину, не падай духом.

Горы не море — здесь можно ждать погоды.

От тепла альпинистского сердца и ледники тают.

ОГЛАВЛЕНИЕ

Горы зовут....................................................................................................... 4

У истоков Теберды.......................................................................................... 9

На чужой веревке.......................................................................................... 24

Белое пятно.................................................................................................... 33

Ночь на гребне Ушбы................................................................................... 46

Опасный спуск............................................................................................... 65

У подножия Небесных гор........................................................................... 75

Тридцать дней на «Крыше мира»................................................................ 87

Когда покидаем мы горы........................................................................

Альпинисты всерьез и в шутку о любимом спорте................................

1 «Эстеррейхище Альпенцайтунг», август, 1935 г.

1 Алай — санскритское слово «снеговой», вполне оп­равдывающее название Алайского и Заалайского хреб­тов.

1 Случай описан в книге «Пик Ле­нина». 1958.

1 Кстати, метод организации промежуточных баз впервые был предложен русским полярником в 1846 г. и использован Р. Пири и Р. Амунд­сеном при достижении ими полюсов земли. Этот ме­тод нашел применение и в высотных экспедициях на 3-й полюс земли — Чомолунгму в Гималаях. Он оста­ется действенным и теперь.