Если и когда в мире сформируется международное гражданское общество – то возникнут и условия для утверждения нового демократического международного порядка, обеспечивающего демократические принципы взаимоотношений всех элементов и частей мирового сообщества. Только тогда национальный интерес действительно сможет быть поднят до уровня планетарного, общечеловеческого. Однако до этого еще далеко. Пока же национальный интерес остается базовой категорией политики всех без исключения государств мира. И пренебрегать им было бы непросто ошибочно, но и крайне опасно. Именно поэтому США как империя ХХ1 века все время твердит о своих национальных интересах и об их защите. И не только твердит, но и действует соответственно. Не худо бы и России следовать этому примеру.
Между тем, как известно, получалось это у нас далеко не всегда. Период, прошедший после рокового 1991 года показал, что формирование новой демократической и в то же время подлинно национальной внешнеполитической стратегии происходило весьма болезненно. Новая Россия, возникшая на обломках СССР, долго, во всяком случае, в течение не менее пяти лет (1991–1995) не могла четко определиться со своими ролью и местом в мировой политике, что негативным образом сказывалось на ее способности влиять на ход международных событий. Курс, при котором национальная специфика внешнеполитического интереса оставалась размытой и подчиненной абстрактной задаче международной солидарности демократических государств, не позволял ни начать серьезный разговор с потенциальными партнерами, ни проводить взвешенную линию по отношению к возможным противникам. Российские международные контрагенты в эти годы по существу не шли дальше принятия политических деклараций о партнерстве, что никак не говорило об отношении к России как к серьезному партнеру, а скорее, свидетельствовало о настороженном к ней отношении со стороны внешнего мира. Правда, из Москвы настойчиво звучали призывы к партнерству с промышленно развитыми или т. н. «цивилизованными» странами, однако у нее не было четких представлений ни о целях, ни об оптимальных его формах. Интерес же развитой части международного сообщества к Российской Федерации в основном был окрашен в двусмысленные тона: все более или менее четко знали, чем не должна быть новая Россия, но не имели конструктивных идей и соображений о том, чем она может и должна быть, обретя свою национальную идентичность. Однако вряд ли стоило упрекать в этом Запад, поскольку извне никто, конечно, не мог объяснить нам нашу роль в мировой политике.
В 1991–1995 гг., а в известной степени, и в 1995–2001 гг., внешняя политика России носила реактивный характер. Однако эти десять лет не пропали даром. Сегодня новая Россия значительно продвинулась в осознании национальных интересов, а следовательно, и приоритетов внешней политики. А это, в свою очередь, позволяет говорить о потенциальных друзьях, союзниках, партнерах и, естественно, оппонентах. Это хорошо не только для России, политика которой отныне из реактивной постепенно превращается в «агрессивную» (в смысле активную), но и для всего мира, поскольку эта политика становится гораздо более предсказуемой.
Во всяком случае похоже, что сегодня российская дипломатия оставила нелепые претензии на возможность полного совпадения интересов России и всех развитых членов мирового сообщества, и, наконец, начала стремиться к тому, чтобы четко заявлять о наличии у нее специфических национальных интересов в сфере международной политики. Как показала практика, «стыдливое умолчание» этих интересов и реактивное следование за Западом беспокоит и сам Запад, представители которого воспринимают это как пугающий признак новой, теперь уже посткоммунистической непредсказуемости.
В 1998 году Стратегия внешней политики России была сформулирована Председателем Правительства РФ следующим образом: «защита в широком плане, широким фронтом государственно-национальных интересов России с помощью диверсификации и активизации внешней политики и при одновременном стремлении не скатиться к конфронтации». При этом перед МИДом были поставлены конкретные задачи: 1) сохранение территориальной целостности; 2) плановое вхождение в мировое хозяйство в качестве равноправного участника; 3) противодействие негативному влиянию извне на СНГ; 4) способствование реструктуризации промышленности главным образом через экспорт вооружений; 5) продвижение российского капитала за рубеж[20]. Эти идеи получили затем развитие в Концепции внешней политики РФ 2000 года, утвержденной Президентом РФ В. Путиным.
Поворот, произошедший во внешней политике в конце ХХ – начале XXI века, имел крайне важное значение как для самой России, так и для всего мира. Взаимоотношения России с другими странами в целом, как представляется, стали более стабильными и сбалансированными. Подтвердилась старая истина: только глубоко осознанные и четко сформулированные национальные интересы могут быть прочным строительным материалом для сотрудничества, для жизнеспособной и юридически оформленной системы партнерских связей. Не вступая в конфронтацию ни с одним государством или союзом государств, Россия начала гораздо спокойнее и вместе с тем тверже отстаивать на мировой арене свои национальные интересы. При этом она стала стремиться к тому, чтобы ее национальная безопасность была состыкована с системами региональной и международной безопасности в формирующемся новом мировом порядке[21]. Российским политикам и впредь важно никогда не забывать английского лорда Пальмерстона, который говорил про свою страну: «У нас нет постоянных друзей и постоянных врагов. У нас есть постоянные интересы».
Национальные интересы России в их внешнеполитическом измерении в современных условиях можно разделить на три основные категории.
· Важнейший национальный интерес Российской Федерации на глобальном уровне состоит в ее активном и полноправном участии в построении такой системы международных отношений, в которой ей отводилось бы место, в наибольшей степени соответствующее ее политическому, экономическому и интеллектуальному потенциалу, военно-политическим и внешнеэкономическим возможностям и потребностям.
· Важнейшие национальные интересы Российской Федерации на региональном уровне сводятся к обеспечению стабильного и безопасного международного окружения, а также к продвижению и закреплению ее военно-политических и экономических позиций на мировой арене на основе использования механизмов регионального сотрудничества.
· Важнейшие национальные интересы Российской Федерации на постсоветском пространстве состоят в развитии всесторонних взаимовыгодных связей со своими соседями и участие в развитии интеграционных процессов между ними на взаимной основе, что является важнейшей предпосылкой не только региональной, но и международной безопасности.
Как известно, СССР, занимая одну шестую часть мировой территории, геополитически был просто «обречен» играть глобальную роль в мировой политике. Российская Федерация, потерявшая в сравнении с ним почти половину населения, не менее двух третей ВНП и значительную часть территории не может претендовать на такой глобальный охват национальных интересов, как, например, США. Однако многие ее интересы по-прежнему имеют глобальное измерение. В. Путин относит этот вопрос к разряду принципиальных. «Остается ли российская внешняя политика глобальной по своему охвату? Знаю, что такие вопросы задают часто. Конечно, остается. Не только в силу нашего военного или экономического потенциала, но и в силу географии. Мы с вами присутствуем и в Европе, и в Азии, и на Севере, и на Юге. Естественно, что там есть наши интересы, а как же? Но для этого партнеров и союзников России надо искать везде – и в Европе, и в Азии, и в Африке, и в Латинской Америке. Однако это должны быть такие партнеры, которые и считаются, и признают наши национальные интересы. И что самое главное, взаимодействие с которыми носит равноправный характер и дает России реальную отдачу. И работать с такими партнерами следует кропотливо, последовательно, с уважением»[22].
Что же касается интересов региональных, прежде всего на постсоветском пространстве и в зонах традиционного присутствия, то их значение для России не только не падает, а, напротив, возрастает, поскольку здесь появляется множество новых задач, не решив которые, Россия рискует необратимо закрепить свою изоляцию в мировом геополитическом, а главное – геоэкономическом пространстве, и надолго (если не навсегда) потерять позиции великой державы.
В геостратегическом плане Россия занимает внутреннее пространство Центральной Евразии, являющейся своего рода «осевым» районом мировой политики. Именно это создает предпосылки для осуществления Россией геостратегической миссии держателя равновесия между Востоком и Западом в их не блоковой, а культурно-цивилизационной ипостаси. Эта роль России подкрепляется ее культурной традицией, соединившей три основные мировые конфессии – христианство, ислам и буддизм. Всемирная история многократно подтверждала: когда Россия формировалась как сильная и влиятельная держава в Европе и Азии, а также в мировом масштабе, региональная и глобальная ситуация стабилизировалась. И наоборот. Когда под влиянием – будь то внутренних или внешних факторов – Россия ослабевала, мир начинало лихорадить, мировое равновесие колебалось, пробуждались дремлющие государственные эгоизмы и тлеющие до поры до времени межнациональные и межконфессиональные противоречия и конфликты.
Именно эти процессы и наблюдаются сегодня, после распада Большой России[23]. Стремление различных государств реализовать свои корыстные интересы, поделив ее «наследство», способно вызвать настоящую лавину геополитических и геостратегических изменений, которая может стать неуправляемой. Причем дело не закончится изменением границ лишь России или других сопредельных независимых государств. Цепная реакция грозит распространиться на весь Земной шар. Тогда может начаться повсеместный территориальный передел мира, его ресурсов и стратегических рубежей. США, оставшись единственной сверхдержавой, в одиночку не справятся с этим глобальным вызовом.
Убежден, что России есть исторический шанс использовать свое уникальное геополитическое и геостратегическое положение. На своем гигантском евразийском пространстве Россия граничит со всеми основными цивилизациями планеты: римско-католической на Западе, исламским миром на Юге и конфуцианской китайской цивилизацией на Востоке. При правильном выборе стратегии развития и проведении соответствующей внешней политики Россия может сыграть роль необходимого «межцивилизационного моста» и стабилизатора ситуации на региональном и глобальном уровнях.
В начале XXI века геополитическая и геостратегическая роль России заключается главным образом в сдерживании евразийского Юга в самом широком смысле. При этом ярко выраженная роль России как сильной азиатской и тихоокеанской державы только и придаст ей силу в европейских делах. И наоборот, сильная традиционная европейская политика позволит ей сохранить престиж в отношениях с главными партнерами в Азии – Китаем, Японией, Кореей и Монголией. Для этого нельзя допустить дробления самой России, иначе она сама окажется в состоянии дисбаланса и хаоса. Вот почему основные промышленно развитые страны Европы и Азии, а также США на самом деле должны быть кровно заинтересованы не только в том, чтобы не разрушить евразийский геостратегический монолит и низвести Россию до положения третьестепенной державы в Европе и Азии, сохранить и укрепить территориальную целостность и единство России, но и в возрождении сильной России, способной проводить в сотрудничестве с ними влиятельную как европейскую, так и азиатскую политику. Можно называть такую Россию «имперской», но только она сможет, сохранив свою исконную геополитическую и геостратегическую роль как мирового цивилизационного и силового «балансира», стать одним из главных средств предотвращения сползания Европы, да и мира в целом к геополитическому хаосу.
Соотечественники без Отечества
К возможному имперскому будущему России, вне всякого сомнения, относится вопрос о российской диаспоральной политике.
Не так давно (в конце октября с. г.) в Санкт-Петербурге прошел Всероссийский конгресс соотечественников, в котором участвовал Президент РФ. В очередной раз было сказано немало красивых слов в адрес русской диаспоры, «этнических россиян», необходимости защиты прав русскоязычного населения, о «единой российской цивилизации» и даже «русском мире». Более внятной наша диаспоральная политика от этого, однако, не стала.
В начале 1990-х годов Россия в одночасье стала обладательницей крупнейшей (после китайской) мировой диаспоры. Причем наши соотечественники никогда не ощущали себя таковой, поскольку жили в единой стране, где русские являлись доминирующим и государствообразующим этносом. Столкнувшись с открытой или закамуфлированной дискриминацией, многие предпочли интеграции, адаптации к новым, зачастую явно некомфортным реалиям стран проживания возвращение на историческую родину. Значительная часть соотечественников до сих пор пребывает в этой стадии латентной миграции и намерена, в случае резкого ухудшения обстановки в местах нынешнего проживания, их покинуть. Под действием указанных факторов российская диаспора ближнего зарубежья до сих пор не стала диаспорой в том терминологическом смысле, который традиционно принимается в мировой науке (и, добавим, мировой политике).
Подобная ситуация вступает в очевидное противоречие с интересами нашей страны. Россия объективно заинтересована в наличии по периметру собственных границ сильной, консолидированной, политически, экономически и социально активной, сохраняющей и воспроизводящей российскую этнокультурную самобытность, поддерживающей всесторонние связи с исторической родиной диаспоры. Только такая диаспора являлась бы не просто реципиентом материальной помощи и источником дополнительных раздражителей в двусторонних отношениях с ближайшими соседями, но и — в полном соответствии с общепринятой мировой практикой — серьезным подспорьем, катализатором развития трансграничного торгово-экономического, гуманитарного, а может быть и политического сотрудничества.
Что же мы видим на самом деле? Российская диаспоральная политика по-прежнему носит крайне неопределенный характер, связанный с непродуманностью целого ряда концептуальных вопросов. Отметим лишь некоторые из них.
Во-первых, серьезные сомнения вызывает повсеместное использование термина «этнические россияне» или «этнороссияне». Понимая мотивы, по которым данный термин используется в официальных документах, нельзя признать его обоснованным ни научно, ни политически. Такого этноса как «россияне» никогда в истории России не существовало. Такой этнос не существует сейчас и — более того — не просматривается никаких предпосылок к его становлению и формированию в будущем. Можно, конечно, говорить о проекте создания политической нации в границах РФ (в реализуемости которого есть серьезнейшие сомнения), однако для ее обозначения термин «этнороссияне» не подходит.
На этом стоит остановиться подробнее, ибо путаница в терминах, на наш взгляд, отражает нерешенность проблемы национальной идентичности новой России, что и является главным препятствием к формированию внятной национальной стратегии развития. Здесь возникает противоречие между «российской» и «русской» идентификацией, между «российской» и этнической идентификацией. В качестве самонаименования слово «россиянин» вообще не применяется и не приживается. Это неведомый феномен, о котором до 1991 года слыхом не слыхивали, и который никому не встречался. Словосочетания «мы — россияне!», «дорогие россияне!» можно услышать только от политиков или журналистов времен Б. Ельцина (тогда, кстати говоря, была даже написана кантата «Не русский я, но россиянин» — для исполнения в протокольных случаях). «Я — россиянин» не говорит никто. Ведь нелепо было бы представить, например, Америку, житель которой больше не смеет себя называть американцем, но только «американером» или «американменом». К счастью, слово «россиянин» невозможно перевести ни на какой иностранный язык иначе, как «русский».
Подчас, даже соглашаясь на использование термина «русская нация», эту нацию считают какой-то рыхлой, аморфной по сравнению с другими. С другой стороны, ясно, что нет и «российской нации». Если утверждается, что она всё-таки есть, то следовало бы сказать, каким образом она возникла, из каких этнических общностей и в какой период сложилась. Но этого не делается ни в рассматриваемой монографии, ни в других исследованиях, посвященных российской национальной политике.
Грубо говоря, имеется, по крайней мере, три способа определения нации — по территориальному признаку, по этнической принадлежности и на основе культуры (или идеологии), — которые обозначаются терминами: российский, русский и русскоязычный. Исторически все три определения в разные времена применялись к русскому народу. До октября 1917 года, например, понятие «православный» использовалось как примерный эквивалент русского, в то время как ленинская теория и практика подчеркивала этнический компонент национальности. Не удивительно, что эти три определения нередко смешиваются между собой и приводят ко всякого рода недоразумениям.
Например, если определение русской нации дается по этническому принципу, то Россия становится этническим государством (русское государство). Это определение переводит почти двадцать процентов населения Российской Федерации (в основном мусульман), которые не являются этническими русскими, в разряд граждан второго сорта. В то же время, определение по этническому признаку приводит к тому, что число лиц за пределами российских границ на территории бывшего Советского Союза, которых Москва взяла обязательство защищать, ограничится этническими русскими (изначально 25 млн. человек).
С другой стороны, если русская нация определяется на основании территориальных или культурных признаков, то Россия становится политическим государством (российское государство). В то время как это определение ставит всех граждан России в равное положение, становится менее понятным, кого в бывших советских республиках Москва обязуется защищать, хотя их число значительно больше, чем 25 миллионов этнических русских. По крайней мере, все люди, живущие на территории бывшего Советского Союза, являются потенциально русскими. Это суждение включено в Закон о российском гражданстве, который предоставил всем гражданам бывшего Советского Союза право принятия российского гражданства.
Еще один пример — включение в текст Конституции России положения о многонациональности российского государства. Неявным образом здесь присутствует отождествление понятий «нация» и «этнос».
Возникает явная путаница. Существует как бы общефедеральная нация и нации более мелкого масштаба, имеющие к тому же самый разнообразный статус. Граждане России становятся представителями сразу двух наций — нации «россиян» и «титульной» нации. Последняя «привилегия», однако, принадлежит не всем. Понятие «нация» применяется западными и многими отечественными политиками только к тем этническим общностям, представители которых активно добиваются суверенитета.
С учетом сказанного, впредь до внесения полной ясности в так называемый русский вопрос (что неразрывно связано с самоидентификацией новой России), на мой взгляд, следует воздержаться от употребления термина «этнороссияне», который является научно необоснованным и политически дезориентирующим. Вместо него можно было бы использовать более нейтральные термины, например, «российская диаспора» или, на худой конец, «русскоязычное население».
Во-вторых, в нашей диаспоральной политике напрочь упущен важнейший компонент, а именно: работа с русскоязычной элитой. Именно на такой работе (а не на работе с российской диаспорой вообще) и следует сделать основной акцент российской политической элите (понимаемой, разумеется, гораздо шире элиты властной). В противном случае все наши усилия на этом направлении будут распылены и не обеспечат должной консолидации российской диаспоры.
Содействие институционному оформлению многомиллионного российского сообщества в полновесный институт диаспоры, преодолению процессов люмпенизации в ее среде является приоритетной задачей не только сотрудничества с соотечественниками, но и одной из целей внешнеполитической деятельности в целом. Вот здесь-то как раз и нужна целевая, «точечная» работа с русскоязычной элитой, о которой, к сожалению, наша власть ничего не говорит.
Следует подчеркнуть необходимость аккуратного, крайне деликатного подхода к такой щепетильной теме, как возможности стимулирования хозяйственно-экономической и особенно общественно-политической деятельности элитной диаспоры. Именно последнее вызывает наиболее болезненную реакцию определенных кругов новых независимых государств, упрекающих Россию в «имперских амбициях», формировании «пятой колонны», использовании фактора диаспоры в конъюнктурных целях.
В-третьих, Исключительно болезненный характер имеет тема приема и обустройства переселенцев на исторической родине, сложности получения гражданства нынешними и потенциальными мигрантами, отсутствия четких градаций в правилах приглашения и приема, в т. ч. для временной трудовой деятельности, соотечественников из стран СНГ и других категорий мигрантов из ближнего и дальнего зарубежья. Отсутствие адекватной миграционной стратегии и тактики ее практической реализации, препятствия, которые чинятся российскими и иностранными чиновниками в реализации естественного права наших соотечественников вернуться на историческую родину породило феномен обратной миграции (реэмиграции), что крайне негативно отражается на международном имидже нашей страны.
В этом контексте представляется необоснованным противопоставление в нашем курсе «прагматического» направления диаспоральной политики «патерналистскому» и «миграционному». Прежде всего эти термины — из разных понятийных рядов. В то время как «прагматичность» — это ценностная категория, «патернализм» и «миграционная политика — категории содержательные. Ведь и патерналистская, и миграционная политика могут быть прагматичными (а могут и не быть). Кроме того, «прагматичная политика» — это всегда нечто весьма неопределенное, в особенности в условиях неопределенности внутри - и внешнеполитического курса страны. И подчас за «прагматичной» риторикой скрывается просто отсутствие принципов, что мы не раз наблюдали на примере нашей собственной политики за последние 15 лет.
В-четвертых. Можно согласиться с теми экспертами, которые полагают, что должные гарантии политических и гражданских прав соотечественников, их адекватное представительство в органах власти и управления новых независимых государств является важным слагаемым предотвращения обвальной, неконтролируемой миграции. Вместе с тем, как представляется, Россия должна быть готова и к такому варианту развития событий, для чего правительство должно заблаговременно выделить соответствующие средства. Продолжающаяся миграция в Россию русскоязычного населения не должна создавать чрезмерные проблемы и быть болезненной для переселенцев. При этом она не должна создавать и серьезные трудности для самой России. Что же касается интересов новых независимых государств, для которых отток русскоязычного населения также является серьезным вызовом, то эти интересы Россию должны волновать лишь во вторую очередь.
В контексте сказанного приходится констатировать, что диаспоральная политика — вопреки регулярно повторяющимся заявлениям МИД РФ, правительства и Президента — не является приоритетной политикой современной России. По этой причине у нее нет внятной, продуманной хотя бы на несколько лет вперед диаспоральной политики (принятая в 26 июня с. г. Указом Президента РФ Госпрограмма по оказанию содействия добровольному переселению в Россию соотечественников, проживающих за рубежом, не решает эту проблему). Последнее, в свою очередь, объясняет ее крайнюю неэффективность.
Сложившееся положение дел связано, как представляется, с общей стратегической неясностью развития страны, отсутствием собственного исторического и геополитического проекта, что порождает размытость приоритетов внутренней и внешней политики, расплывчатость национальных интересов. Очевидно, что неспособность определиться с национальной стратегией развития влечет за собой и неспособность сформулировать четкое отношение к российской диаспоре и твердо ему следовать. Ведь понятно, что проект «Россия — энергетическая сверхдержава» предполагает одно отношение к российской диаспоре (для реализации этого проекта зарубежная диаспора просто не нужна), а, например, переход России к инновационному типу развития — совсем другое (в этом случае она нужна позарез).
Не только во властных кругах, но и в российском политическом классе в целом отсутствует понимание уникальности феномена российской диаспоры, сложившейся, а точнее — внезапно возникшей в результате неожиданного для всех распада единого государства. Отсюда — непонимание и того обстоятельства, что никакие исторические аналогии в отношении других диаспор (сформировавшихся в абсолютно других обстоятельствах) здесь не работают. По этой причине российская диаспоральная политика изначально порочна и обречена на провал.
Если политическое руководство России и в самом деле хочет, чтобы в нашу страну приезжали высококвалифицированные специалисты из новых независимых государств, а в этих государствах, в свою очередь, формировалась сильная русская диаспора, способная эффективно лоббировать наши национальные интересы, необходимо сделать главное: Россия должна стать привлекательной (это касается и результативности нашей политики на постсоветском пространстве в целом) для наших соотечественников. А для этого опять же необходимо иметь свой исторический проект: в конечном счете наши соотечественники будут работать и в России, и в новых государствах на реализацию такого проекта (а во имя чего, собственно, они будут «радеть» за Россию, если такого проекта нет и не предвидится?).
В этом контексте следует заметить, что современная Россия уже с момента ее возникновения, т. е. с 1991 года по существу отказалась от претензий иметь собственный исторический и геополитический проект, публично объявив своей целью «интеграцию в мировое сообщество», т. е. в чужой исторический проект. Однако подобная задача, последовательно решаемая нынешним политическим руководством России, не может цементировать ни СНГ, ни саму Россию, а скорее, напротив, поощряет центробежные тенденции на всем постсоветском пространстве. Вполне очевидно, что «интеграция в мировое сообщество» подрывает концептуальные и экономические основы и диаспоральной политики, которая в этом случае становится ненужной. Ведь новые независимые государства вместе с находящейся на их территории русской диаспорой не нуждаются в посредничестве России для того, чтобы интегрироваться, например, в Большую Европу. И далеко не случайно даже этнические русские — при всем своем ущемленном положении — не спешат покидать страны Балтии (которые, кстати говоря, уже интегрированы в Евросоюз и НАТО), Молдавию и Украину (кандидаты на вступление в ЕС). Европейский «аттрактор», следует признать, является гораздо более сильным фактором, чем «аттрактор» российский (тем более в условиях, когда Россия сама заявила о своем стремлении в Европу).
Осознание нынешним политическим руководством (и шире — политическим классом) современной России вышеупомянутых выводов является главной предпосылкой формирования внятной и эффективной национальной диаспоральной политики. Без такого осознания ничего на этом важнейшем направлении измениться не может. В этом случае русская диаспора обречена на то, чтобы и дальше «сливаться с пейзажем», т. е. деградировать в качестве потенциального серьезнейшего ресурса российской внешней политики. И переломить эту вполне очевидную и всем заметную тенденцию станет невозможно.
Этнические аспекты имперской идентичности
Российскую идентичность, - назови ее хоть имперской, хоть национальной, - невозможно определить в отрыве от ее носителя или субъекта развития страны. Очевидно, что таковой a priori является или должна быть российская национальная элита. Если же Россия претендует на свое тысячелетнее историческое наследие, то ее ядром и государственно-образующим элементом неизбежно должна стать русская элита, как это всегда и было в российской истории.
Этот простой, элементарный вывод, будучи спроецирован на современную политическую жизнь России, сталкивается с рядом серьезнейших проблем.
Во-первых, как уже отмечалось выше, русские не сложились в нацию в западном смысле этого слова. В России (как, впрочем, во многих других странах) «нации» никогда не было, а суммой граждан государства всегда был этнос и только этнос.
Во-вторых, русские – это суперэтнос, включавший на протяжении веков три главных славянских этнических компонента: великороссов, малороссов и белороссов. Именно эти три этноса, составлявшие русский суперэтнос, были основными держателями империи и субъектами развития российского государства. И в ХVI, и в XVII, и в XVIII веках наши соотечественники даже в годы, когда Малая и Белая Русь (а также Червонная и Подкарпатская) были оккупированы поляками, гордо именовали себя русскими.
Но если это так, то нынешняя территория России много меньше зоны влияния и жизнедеятельности русского суперэтноса. Значит ли это, что российская идентичность может сложиться лишь при условии реинтеграции русского суперэтноса в единое государство?
Внятного ответа на этот вопрос нет. Ясно однако, что «россиянин» – это продукт дурного и безосновательного политического мифа, лишь подчеркивающий искусственность границ, в которых оказалась Российская Федерация после распада СССР. Никакой «российской нации» нет и быть не может (как не может быть «индийской», «китайской», «сенегальской», «южноафриканской» и прочих наций). Это такой же бред, как и «Новая историческая общность – советский народ».
Что же из этого следует? Только одно: восстановление России в границах суперэтноса и есть национальная идея новой России. Это и цель, и естественный культурно-исторический процесс, который рано или поздно, но неизбежно произойдет, как это произошло в Германии, как это происходит в Китае. Только на этом пути и возможно формирование всеобъемлющей и подлинной российской идентичности. Начало движения к этой цели и есть начало обретения национальной идентичности. И движение это, кстати говоря, не обязательно должно быть инициировано Москвой, а, вполне вероятно, Киевом или Минском.
Современная Россия не только своим геополитическим положением, но и этническим составом качественно отличается и от СССР, и от Российской империи. Она сейчас не является союзом православных славян, союзом великороссов, малороссов и белорусов, который раньше образовывал ядро государства, а союзом великороссов с тюркскими, протюркскими и угро-финскими народами. Строго говоря, понятие «Россия» нельзя применять к новому государственному образованию, ибо Россия появилась в результате воссоединения всех бывших русских земель. Без Украины и Белоруссии Россия уже не является Россией в точном смысле этого слова. При этом основные святыни и территории, лежащие в основе древнерусской идентификации, находятся за пределами Российской Федерации, в Киеве – столице новой независимой Украины. Идентификация русскости, таким образом, намертво связана с киевскими корнями и киевским началом российской национальной государственности.
В этом состоит главная сложность национальной идентификации новой России. В отличие от украинцев и белорусов, великороссы не могут перейти к этнической национальной идентификации, поскольку новая Россия не является только национальным государством великороссов, она является одновременно и государством татар, башкир, адыгейцев, тувинцев, якутов, чувашей и многих других народов. Все они живут столетиями на своих исконных землях, которые составляют половину территории Российской Федерации. Поэтому попытка строить здесь национальное государство великороссов может лишь взорвать государство. Следовательно, на территории РФ возможна сегодня не этническая, а лишь традиционная государственная и культурная русская идентификация. Помимо всего прочего, это означает, что носителем этой идентификации может быть наднациональная элита, при стержневой роли великороссов. Впрочем, то же самое было и в СССР, и в Российской империи.
Русское национальное самосознание на протяжении веков складывалось как имперское, привязанное к религии, государству и языку. В силу этого русская культура не является культурой только великороссов, ибо она создавалась всеми без исключения народами, входящими в состав империи – малороссами, белорусами, татарами, евреями и др. И здесь просматривается коренное противоречие новой русской идентичности, поскольку сама новая Россия по своей природе явилась протестом против всей российской истории, против всех ее исторических результатов.
Выделение РСФСР из СССР воистину означало, что «Россия вышла из России». Это событие существенно отличалось от распада классических великих империй. В случае британской, австро-венгерской и других западных империй в основе распада лежал сепаратизм колоний, их стремление приобрести государственную независимость. В случае СССР было все наоборот. Основным инициатором его распада были не порабощенные народы, не национальная элита колониальных стран а, напротив, русские, население метрополии. Среди русского населения РСФСР с середины 80-х годов крепло желание сбросить с себя «имперское бремя», «мелкие» территории СССР, в первую очередь Среднюю Азию и Закавказье. Подавляющая же часть других народов СССР, и прежде всего казахи, туркмены, узбеки, все народы Северного Кавказа, включая чеченцев, были противниками распада СССР. Даже латыши, литовцы и эстонцы вплоть до 1990 года, т. е. до того момента, как Б. Ельцин объявил войну союзному центру, добивались лишь экономической самостоятельности. Распад Союза, таким образом, произошел вопреки воле нерусских народов. Именно великороссы буквально вытолкнули из него не только прибалтов и народы Средней Азии, но и своих кровных братьев-украинцев и белорусов.
Таким образом, за распадом СССР стоял не только добровольный отказ от колониальных захватов Российской империи, но и отказ от своей национальной истории, от своих исторических корней, отказ от того, что объединяло русских на протяжении последней тысячи лет. Это было следствием кризиса национального самосознания русского суперэтноса, национального беспамятства, порожденных советским режимом, 73 года вдалбливающего в сознание русских, что их родина – не историческая Россия, а пролетарская революция.
Большевистская стерилизация национального самосознания, из которого постепенно были вытравлены Киев с его святынями, многие другие города русской славы, превращение русского менталитета в советский как раз и способствовали спокойному восприятию значительной частью населения РСФСР распада государства. Политическая элита РСФСР, столь же дерусифицированная, оседлала лозунг суверенизации лишь с тем, чтобы вырвать власть у элиты союзной. Она не думала ни о демографических ресурсах, ни об экономическом потенциале, ни о геополитическом положении нового государства. К сожалению, в России до сих пор не сложилась ответственная национальная элита, способная защищать национальные интересы России.
У нашей страны есть будущее лишь в том случае, если национальная элита переосмыслит русскую историю и вернется к своим историческим корням. Если умирающую советскую идентичность заменит традиционная, т. е. имперская, русская идентичность, которая как раз и связывает Россию с Европой. Формирование новой российской идентичности должно происходить прежде всего за счет возрождения общерусских начал, осознания того, что всех русских связывает одна историческая судьба, осознания русскими своей ответственности за сохранение непрерывности и преемственности русской истории. При этом определение «русскости» через православие, а в более широком плане – через русскую православную культуру в целом, – сохраняет свое значение.
|
Из за большого объема этот материал размещен на нескольких страницах:
1 2 3 4 |
Проекты по теме:
Основные порталы (построено редакторами)