К шестидесятилетию Володарской средней школы № 41

К шестидесятилетию Володарской средней школы № 41.

У истоков. Довоенные годы.

Шел к осени 1937 год. Страна готовилась отмечать 20 лет Советской власти В Володарах спешно достраивалось новое здание школы современное с водопроводом и канализацией, с центральным отоплением по типовому проекту семилетней школы. Но вышло так. Что оно использовано было для школы десятилетней: в государстве вводилось всеобщее, обязательное среднее образование. Так, что шестидесятилетие Володарской средней школы № 41 – это событие незаурядное и не только внутришкольное; оно значимо и весомо в районном масштабе, как начало – «первая ласточка» - среднего образования во всем нашем районе. Оно открывало володарской молодежи путь во всяческие учебные заведения, до этого далеко не каждому доступные, так как за «пропуском» - свидетельством об окончании средней школы – приходилось три года ездить (или жить там) в Дзержинск, Горький, Горбатов или еще куда – кому как удавалось. Поэтому и высокообразованные специалисты из бывшей Мысовской волости считались по пальцам: агроном Евстафий Ломалов, партработники Михаил Шубняков и Дмитрий Корчагин, врач Семен Туманов, учительницы Евгения кутырева и Антонина Трошина и кое-кто другие.

На первый учебный год девятый класс в новой школе формировался из учащихся других средних школ, и первый выпуск десятого состоялся уже в 1939 году. В восьмые были приняты выпускники семилеток не только Володарских, но и юганецкой, красногорской и других школ. Добрые десять - двенадцать лет эта школа была единственной средней на территории Володарского района, исключая разве Решетиху.

В реестр Дзержинского РОНО новая школа вошла под номером 18; с образованием в годы войны Володарского района ей был присвоен № 1; по возвращении в Дзержинский Гороно - № 41; и по необъяснимым причинам при восстановлении самостоятельного Володарского района нумерация так и не изменилась.

В непременном в те годы социалистическом соревновании СШ № 18 всегда шла в ряду ведущих школ Дзержинска, не раз занимала передовые места по успеваемости и воспитательной работе; была на хорошем счету в области. И свой первый номер в Володарске – оправдывала, и заслуженно, с подачи районного руководства, пользовалась репутацией «педагогической академией Володарского района».

В этом заслуга ее начального педагогического коллектива, собрать который по тому времени было не так - то просто. В здешних школах работали в основном учителя, окончившие епархиальные и другие гимназии, учительские институты, что не давало права преподавания в старших классах. Наиболее опытные из них и были рекомендованы, с условием закончить заочно соответствующие факультеты педагогических институтов. Были приглашены все местные учителя с высшим образованием и вновь назначены выпускники пединститутов. Эти две категории «своих» и «чужих» предстояло объединить в общей трудной и ответственной деятельности. Об этом, и о ведущих из них, и предстоит нам вспомнить.

За давностью времени (шестьдесят лет так много для одной человеческой жизни) многое уже стерлось в памяти, потерялось в архивах; я не могу ручаться за полноту и точность изложения и заранее прошу извинить мне невольные ошибки и пропуски, но вот, что помнится - прежде всего - о людях, об учителях, с которых начиналась школа.

Директор.

Подготовку к открытию и некоторое время в начале работы школу возглавляла Любинская, но вскоре она выехала из района, не успев оставить заметного следа, и на освободившуюся должность из облоно был назначен молодой учитель истории, недавно окончивший пединститут – Илья Петрович Метелкин. Это был прекрасный организатор с неординарными задатками руководителя и педагога. Он умел держаться директором. Худощавый, среднего роста, всегда тщательно выбритый, в проглаженном коричневом костюме, с длинной указкой в руке, он проходил по школьному коридору, ничего не выпуская из поля зрения, и ученики, прекращая вечную свою возню, почтительно уступали дорогу и жались к стенкам. Он был с виду суров, никогда не повышал голоса и хотя редко улыбался, но часто гонял по щекам желваки, сдерживая смех, рассказывал в учительской: наверху в коридоре, где он обычно прохаживался в начале учебного дня, бежал опаздывая на уроки, Сережа Кривцов, но, увидев директора, пошел степенно, не спеша. «Опаздываешь, Кривцов, что же не торопишься?» - «А вы запретили бегать по коридору и сказали, что невежливо обгонять учителей». – «Вот и научил на свою голову», - шутливо резюмировал директор.

Илья Петрович обладал удивительным для молодого человека уменьем гасить и предупреждать обычные в учительской среде конфликты и брать на себя ответственность в рискованных обстоятельствах. Был тогда закон о немедленном увольнении с работы за опоздание свыше двадцати минут. А я, с трудом обретенная учительница, спутала дни и вместо субботы пристроилась убираться в доме в пятницу. Опомнившись, бросила ведро и тряпку посреди пола и, наскоро одевшись, помчалась в школу. Там уже шел мой урок, и часы показывали, что прошло уже 20 его минут. Директорский кабинет был закрыт, в моем классе дети сидели тихо («Мы боялись, что вас уволят»). Рядом в библиотеке мой учитель Константин Павлович Славницкий, иду к нему за советом. «Иди на урок, а директору после доложишь». Довела урок – докладываю. Илья Петрович озадачен, расспрашивает, кто видел, насколько опоздала, как вели себя дети – и распоряжается: «Пока молчок, идите на уроки, только приведите костюм в порядок». Осматриваюсь: из-под не застегнутой второпях прорешки юбки торчит клочок блузки. Такого наш директор не терпел. Позже, когда беда все-таки дошла до слуха законоисполнительных учителей, на производственном совещании не без язвительности его спросили, почему он уклонился от закона, на что он честно и резонно ответил: «а где бы я нашел словесника на седьмые классы, у нее тридцать часов нагрузки. В интересах школы взял на себя ответственность. Считаете нужным – докладывайте по начальству». Доклада не последовало.

Учителей тогда остро недоставало. Илья Петрович подбирал их сам среди выпускниц 1940 года приметил тихую Паню Кутыреву, посоветовал ей присматриваться к работе учителей, посылал ее и других девочек из десятого класса подменять по необходимости учительниц в начальных классах. После выпуска добился назначения Пани учителем в первый класс. Первое время сам наблюдал за ее работой и просил опытных учительниц помочь начинающей. И не ошибся: учительница Павла Ивановна оказалась замечательная. И ее сверстницы – Рита Шишкина, Лиза Кривцова успешно и долго работали школах. Прилежно осваивал молодой руководитель хозяйство школы, в чем был у него умелый и старательный помощник - завхоз Василий Степанович Чуфырин. Мастер на все руки, он постоянно что – нибудь «усовершенствовал в котельной и туалетах, в уборке и очистке, в интерьере учительской и кабинетов. В школе всегда было чисто, тепло и уютно. Пополнялись учебными пособиями кабинеты.

Местный комитет профсоюза, учком, школьная комсомолия и пионерская дружина – все это действовало при Метелкине активно целенаправленно и вроде самостоятельно, но при его неусыпном, деликатно скрытом внимании. В школе ключом била учительская и ученическая самодеятельность и инициатива. Девятиклассники, уже поучившиеся в других школах безоговорочно признали в нем директора и учителя, охотно выполняли его задания и поручения и хвастались тем, что именно он преподает у них историю и конституцию. У него установились с ними взаимопонимание и дружелюбные отношения с признанием несомненного преимущества старшего по знаниям и жизненному опыту человека.

Честный и принципиальный наш директор был убежденным противником начинающей назревать процентомании. Заявлял, что с первой натянутой отметки начинается падение авторитета учителя. Настаивал на систематической работе с отстающими, а моральное воздействие на лентяев поручал ученических организациям. И никогда не шел на компромиссы, чтобы «выжать» высокий процент успеваемости. Уже в первом десятом классе (!) из четырнадцати учеников один был оставлен на второй год, что произвело ошеломляющее впечатление и много лет было стимулом для старшеклассников. Авторитет, или как говорилось при нем – честь – школы были главной его заботой. Была у него и такая манера: при высокой, даже жесткой требовательности к учителям и всем работникам школы, он никогда не давал их в обиду районному начальству и ревностно заботился о бытовых нуждах руководимых им людей.

В своей личной жизни он был безупречно добропорядочным. Жил с семьей в небольшой директорской квартире. Жена его Юлия Александровна вела математику в старших классах, была мила и тактична, несколько замкнута, никогда не позволяла себе разговоров о своей семейной жизни в учительской.

Но все видели и знали, что у молодой четы дома все в порядке. А в школе супруга директора держалась равной среди равных, ничем не выделяясь, не вмешиваясь в служебные дела мужа и не обсуждала их, не одобряла и не защищала на совещаниях. Многим директорским женам можно было у нее поучиться.

В 1941 году, еще до войны Илья Петрович был призван на политическую работу в советскую армию, воевал на южном фронте до Победы и осел в Одессе директором ОТТИ – Одесского техникума точных измерений. В свое время этот техникум окончили двое из наших учеников – Валерий Королев и Нина Латаева.

А порядок и традиции, заложенные им в довоенные годы много лет и после служила доброму имени Володарской средней школы.

Просто хороший человек.

Рядом с директором всегда встает в памяти второй учитель истории в старших классах: они оба одновременно были назначены и, очевидно, до этого вместе учились и работали.

Мне почему то всегда вспоминается, как молодой классный руководитель внимательно выслушивал в учительской бабушку своего шестиклассника «Совсем от рук отбился, - плакалась старушка. – Отца в Кострому перевели, и мать там на работу устроилась, а квартиры пока нет, вот они его на меня и оставили. А он вольничает, уроки не учит, гуляет допоздна и табаком балуется. И тетрадки из сумки не вынимает, и за книжки только с руганью садится. Уж я и прошу, и ругаю, и отцу грожусь написать, а все без толку, что и делать, не знаю». – «А вы ему взбучку хорошую устройте!» - неожиданно и доброжелательно советует учитель.

(В учительской воцаряется недоуменная тишина учителя удивленно и многозначительно переглядываются). – «Так ведь недозволенно! Он, пожалуй и в милицию заявит». – «Вы ему хозяйка, а не милиция, мягко басит учитель. – Вам по старшинству позволено, вы за него в ответе, а не милиция – так ему и скажите».

- «Вот и спасибо, я уж давно собираюсь, да никак не решаюсь». – «А вы решитесь. Скажите, что я посоветовал». Старушка с благодарностью уходит. Учительская оживает, сыплются упреки, опасения, возражения, предупреждения – а чуть позже здесь же, в учительской, та же старушка благодарит Степана Никаноровича: «Побила я внука-то немножко, веником похлестала. Так он в ум пришел, совсем послушный стал, спаси вас, господи за добрый совет».

- «Совет советом, а не злоупотребляйте веником» - напутствует бабушку классный наставник внука. Учительская удовлетворена. Вот на такой непедагогический совет мог всенародно отважиться учитель Шибалов. Сам он отнюдь не был сторонником рукоприкладства, да, должно быть, и не мог при своей врожденной деликатности поднять руку на самого злостного несговорчивого подростка, как никогда не поднимал голоса и не обрушивался в классе на забывшегося озорника. Обычно его можно было видеть где-нибудь в укромном углу или у окна в коридоре, где он с глазу на глаз отчитывал набедокурившего питомца. И надо сказать, всегда с положительным результатом: после такого собеседования нарушитель спокойствия надолго притихал.

А спросите любого из оставшихся в живых тогдашнего старшеклассника, и любой восторженно вспомнит: «О, Степан Никонорович – вот был учитель! Высокий рост, привлекательная внешность, походка такая спокойная, бархатный голос, хорошие манеры – ну всем взял, все девчонки в него влюблялись, да и мальчишки во многом подражали. А как рассказывал великолепно, на уроке нельзя было оторваться, даже самые лодыри, озорники у него на уроках сидели тихо и слушали внимательно. Он неподражаем, его все любили – это был наш кумир!»

Таким же всеобщим уважением и симпатией пользовался Шибалов среди учителей. От него исходило какое – то облагораживающее обаяние, свойственное подлинной, не показной интеллигентности.

Грустно и прискорбно, как много истинно хороших учителей поглотила та беспощадная война! Осенью 1942 года Степан Никонорович был мобилизован в армию. По самой своей натуре он не был приспособлен к взаимно истребительной фронтовой действительности и навсегда остался там, на поле брани.

Залетная птичка.

«Черноземовна» прозвали старшеклассники учительницу по химии. Совсем небольшого роста, изящная, всегда модно и со вкусом одетая, предмет зависти и подражания для девчат, Евгения Земельевна Волк в совершенстве владела своим предметом и методикой его преподавания и от своих учеников требовала твердых и глубоких знаний, иной раз, даже переоценивая их возможности. Несколько высокомерная среди «деревенских» умников своим лоском в костюме, манерах, речи, она незаметно понуждала сеймовскую полусельскую молодежь подтягиваться до городского уровня. Жила она в Горьком в школу приезжала по расписанию, с педагогических советов удирала на поезд, но работу свою и ребят любила, и стремилась сыскать ответную симпатию. Была она завзятая театралка и, преподавая далеко не гуманитарный предмет, стремилась развить художественные вкусы детей. При ней организуются поездки в Горьковские театры, преимущественно в оперный, она заказывает билеты, встречает группу в Горьком. Билеты распространяет пионервожатая Галина Андреевна Пушкина, и покупать их разрешается только успевающим ученикам. А отстающие канючат: «Я исправлюсь, вот увидите, только бы спросили!» Так, что поездки в театр служат не только духовному развитию, но и повышению успеваемости.

В первый же год работы Евгения Земельевна отважилась на постановку со старшеклассниками бессмертной комедии «Горе от ума», и не в отрывках, а полностью, в декорациях, написанных ребятами под руководством преподавателя черчения и рисования Н. Акишевой, и в костюмах, взятых напрокат в областном драмтеатре. Подготовка к спектаклю привлекла всю школу, а спектакль остался незабываемым праздником. И еще долго после по его примеру в школе сочинялись самодеятельные спектакли.

К сожалению, работала в школе недолго – всего три года, как тогда полагалось по направлению по окончании института. А отработав, вышла замуж и обосновалась у себя, в Горьком, оставив о себе память незаурядной личности, несомненно оказавшей «городское» влияние на поведение, речь, общее развитие не только учеников, но и молодых учительниц.

Из старой гвардии математиков.

Двадцать лет спустя, собрались в домашнем кругу, у Константина Васильевича Солдатова, выпускники 1945 года. Вспоминали школу и, конечно, учителей. Дошло дело до математики, которой учила их Евгения Семеновна Кутырева.

- А помните нашу «Цыпочку»? Как она в класс входила величественно, головкой кивнет так фитилентно: «Здравствуйте! Садитесь!»

- А уж придира была беспощадная! Так, Силантьева, теорему вы доказали прилично, но посмотрите, как небрежно оформили доказательство. Отметку придется снизить:

- «Письменные раздает: Солдатов, вам отлично. Впрочем, нет: вы знак вычитания не перенесли и запятую не поставили. Пять с минусом».

Резюмировал полковник Лев Бобиков: «Все так, ребята, но математику мы все знали, и на вступительных экзаменах в ВУЗы никто не проваливался. Спасибо Егении Семеновне, и вечная ей наша память!» Все встали. Наступила минута молчания. Разговор продолжился. В другом тоне.

- Очень интеллигентная была учительница. Слова обидного никому не сказала за все три года.

- Лишнего слова на уроке не скажет, все о деле, каждая минута на учете. И всегда одинаково ко всем, на «вы», по фамилии.

- Да, выдержки хватало. Да и досадить-то ей было как-то неловко. Виду не подаст и тона не повысит, разве скажет спокойно «Не забывайтесь».

По наблюдениям, удача выпала тем, кто учился у нее математике, и у товарищей по труду осталась о ней самая добрая память. Евгения Семеновна Кутырева первая местная сеймовская учительница математики с высшим образованием. Было ей в ту пору уже около сорока лет, жила с отцом – бывшим бухгалтером у , в небольшом доме – коттедже возле обойной мельницы. Была одинока в ограниченном круге общения, куда входили только близкие родственники, и очень немногочисленные друзья дома. На работе была со всеми равноправна и доброжелательна, но в свой внутренний мир вежливо никого не допускала. Кажется, круг ее забот и интересов и был ограничен домом и школой, работала она много, ответственно и безропотно. Рано ушла на выслугу лет и рано умерла где-то в отъезде. Судя по отзывам учеников и по своим.

Анна Сергеевна Зиновьева.

- «Такой же будешь бандит, как твой брат!» в гневе вырвалось у пожилой учительницы.

- «Мой брат - не бандит, ты сама бандитка!» - отпарировал неуемный буян Валька, за что и был немедленно изгнан из класса, чего кстати сказать, эта учительница всегда избегала, а тут не выдержала. А мальчишка убежал домой и, пока там никого не было, прихватил горбушку хлеба и любимца кота и обиде в предвкушении предстоящей расплаты ушел в луга и ночевал там, в стогу, пока не одумался и не проголодался. Когда мать привела сына в школу, директор долго объяснял ему, в чем он виноват, уговаривая извиниться и сесть за парту. «Я извинюсь, но дружить с ней я не буду», - упрямо заявил Валентин. Примирение состоялось, учительница нашла в себе силу преодолеть обиду и ровным внимательным отношением вернуть уважение в сердце обиженного ею ученика.

А гнев и раздражение у Анны Сергеевны еще с учительской молодости вызывали леность, несобранность, грубость и хамство некоторых плохо воспитанных учеников. В желании подавить в себе эти чувства, она сдерживалась от резкости, но по ее лицу видно было, что все в ней кипело. Наверное, за это и прилепилось к ней в ранние годы учительствования смешное прозвище – «бульон».

Во всем остальном это был эталон гимназической учительницы. Всегда скромна и строго одета, с непременно ослепительной белизны воротничками и манжетами, с гладкой перетянутой черной бархоткой прической, до глубокой старости в обуви на высоком каблуке, она не только в одежде, но и в быту могла быть примером. Рано овдовев – муж числился в списках без вести пропавших на фронте в годы великой отечественной войны, она ютилась с дочкой в крошечной комнатке лаптевской конторы, с трудом преодолевая тяготы военных и послевоенных лет, не теряя при этом чувства собственного достоинства: считала, например, недопустимым для учителя, идти без очереди за продуктами, вызывая нарекания и недовольство людей, а получая очередной паек из оставшихся ученических завтраков, терзалась сомнениями, не обкрадываем ли мы детей.

Где-то в шестидесятых годах, когда последовало запрещение министерства принимать подарки от учеников, Анна Сергеевна, всегда безотказно выполнявшая все указы и распоряжения, категорически отказалась Восьмого марта принять от ребят любовно выбранный ими подарок. А дети, обиженные в своих лучших чувствах, вышли на подиум и в досаде разбили в мелкие осколки чайный набор «с сиренью». Отчаянию Анны Сергеевны не было предела. Сама она при скудном учительском достатке любила дарить, охотно принимала даже случайных гостей, переодевалась ради них в праздничное платье, подавала на стол лучшую посуду, стремясь украсить простенькое по средствам учителя угощенье.

Ей всегда была крайне неприятна горячая полемика на педсоветах, особенно переходившая в личную перепалку. Сама она выступала редко, но в подобных случаях обычно поднималась с призывом к такту и выдержке. Публичной критике она предпочитала беседу один на один как с учителями, так и с администрацией, если чем – то была возмущена или недовольна.

При всей нагрузке и лишениях вдовьей жизни Анна Сергеевна была безотказна в выполнении любых общественных поручений, будь то распространение займов, перепись скота, или дежурство в клубе.

В трудовой книжке Анны Сергеевны почти за пятьдесят лет записано назначение в передельновскую начальную школу, перевод в Володарскую среднюю школу и увольнение на пенсию по возрасту. Последнее было принудительным и очень обидным: хотя исполнилось уже больше шестидесяти лет, она чувствовала себя работоспособной, школа была ее родным домом: здесь прошло счастливое время замужества, здесь пережиты скорбные годы войны, сюда вечерами на педсоветы она приводила маленькую Галюсю, здесь следила за ее успехами и провалами, сюда пришли работать ее ученики, - «оставить школу, по ее словам, ей было столь же тяжко, как собаке конуру». Здесь в школе пережила Анна Сергеевна и свою материнскую трагедию – раннюю инвалидность своей поддержки, друга и отрады – единственной дочери. Скромная тихая девочка все десять лет шла отличницей, много читала, писала удивительные для ее возраста сочинения, сдала конкурсные экзамены в иняз, и здесь у них обнаружилась злостная катаракта с угрозой полной потери зрения. Сколько пережила мать, какие меры приняла – не сказать словами, но не помогла даже операция у знаменитого Филатова в Одессе. Институт Галюся окончила, получила назначение в свою школу, но учительницей так и не состоялась. При всех положительных данных: привычной прилежности, отличном знании иностранного языка, тщательной подготовке к урокам, Галина Владимировна не могла владеть классом, тем более, что врожденная деликатность не позволяла ей жестких приемов дисциплины. После долгих попыток войти в контакт с учениками Галине Владимировне пришлось уйти на инвалидность, и надо только изумляться ее общей выдержке и терпению. Последние годы они жили в Дзержинске, где после долгих и обидных хлопот им выделили небольшую и не очень удобную квартиру. Жили без жалоб и стенаний, достойно и скромно, как привыкли всю жизнь.

Хоронили Анну Сергеевну на окраине Дзержинского кладбища небольшая кучка родных, близких, знакомых, две - три ученицы. Прощальные слова взволнованно сказала директриса школы, где работала Зиновьева, а вскоре и Галины Владимировны не стало.

Слово о словесниках.

Всегда «рядовая».

«Погоди маненечко! - останавливает учительница отвечающего у доски ученика. – Что-то ты не так сказал. Кто заметил?» И к ответу подключаются все желающие и не желающие, вопросы, реплики сыплются перекрестно и бесполезно, порой переходя в азартную полемику. Ответ уточняется, дополняется, углубляется, а учитель попутно выясняет, на сколько глубоко ученики поняли прочитанное и кому какие отметки можно поставить в журнале.

Антонина Васильевна была мастером обучающего опроса. Непринужденная беседа с учащимися, была ее методическим коньком и все ее выпускники внятно и свободно излагали свои мысли устно и грамматически точно письменно. Главным и своеобразным в манере ее преподавания была простота. Не упрощенчество, а именно простота, что дается только глубоким знанием программного материала, который она любила «копнуть поглубже», добраться до самых сложных вопросов литературного мастерства, но всегда учитывав при этом уровень подготовки, общего развития учеников.

«Для них все вновь, им надо все растолковать и довести до ума», - говорила Антонина Васильевна. – Можно и соловьем разливаться, да собой любоваться, а ребят не видеть, и что они с урока вынесут – не интересоваться». Сама она «упорно» толково училась в Горьковском пединституте – одна из первых девушек поселка. В семье знаменитого бугровского крупчатника Василия Трошина были четыре дочки – все учительницы, и только одной Тоне выпала удача поступить в институт и успешно его окончить, при этом ей было начисто чуждо стремление выделиться, выбиться на руководящие посты. «Мое место – урок, я рядовая», - отказывалась, когда ей предлагали должность завуча или выдвигали в местком. За справедливость и материнское внимание к детям, к их духовным запросам и уважение к личности каждого, ей прощалась и некоторая небрежность в одежде и манерах, и прямота в суждениях, и бесцеремонность в обращении – всех на полуимя, всех на «ты». В учительской она бывала категорична, резка на язык, не прочь на досуге позлословить, но все это как-то не со зла, бесхитростно и как-то миролюбиво не замечалось.

В общественной жизни Трошина, помимо общих учительских полезных дел, была и клубной активисткой – и опять рядовой – не обладая сценическим дарованием, брала на себя невидную роль суфлера в самодеятельных спектаклях, за это ее ценили и благодарили доморощенные артисты.

В семье она долгое время после смерти родителей оставалась главой и опорой замужних сестер, до совершеннолетия воспитывала сиротку – дочку старшей сестры, которая осталась после рано скончавшейся матери и исчезнувшего в ГУЛАГЕ отца. И только уже в зрелом возрасте, после отечественной войны, вышла замуж и сменила фамилию на Кутыреву. Должно быть поэтому, в желании счастливо устроить семейную жизнь, ушла на заслуженный отдых, как только исполнился пенсионный возраст.

Потом ее не стало. Не совсем давно скончалась и ее младшая сестра – тоже в прошлом хорошая учительница – Александра Васильевна Богомазова, и семейная династия известного сеймовского мукомола сошла с исторической сцены Володарска.

Софья Николаевна Знаменская

и Константин Павлович Славницкий

Дьякон Благовещенской церкви отец Николай Знаменский в самые первые годы Советской власти охотно принял предложение возглавить канцелярию мысовского волисполкома: одного церковного заработка остро не хватало для прокорма большой семьи, а уменье и желание послужить новой власти было. Молодежь, работавшая под его началом, хотя и была насквозь неверующей, быстро освоилась и признала в нем наставника: он был строг, требователен, но добродушен, учил не только делопроизводству, но и правильной речи, приличному обхождению, приятным манерам, чего рабоче-крестьянской молодежи на первых порах явно не хватало.

По отцовскому подобию, в его лучших качествах воспитывались дети: три сына и пять дочерей (Все кроме инженера-химика Ольги - учительницы). Старшая – Соня – окончила епархиальную гимназию, учительствовала а Передельновской начальной школе. Здесь познакомилась с сыном заведующего Павла Ивановича Славницкого – Костей – и вышла за него замуж. С этих пор и до последних минут жизни они неразрывны в памяти Володарцев по общности быта, образа мысли, вкусов, стремлений и дел.
В среднюю школу Софья Николаевна пришла уже сложившимся педагогом, с обширным кругозором, устоявшимися мировоззрениями, определенным жизненным опытом. Позади были годы работы в начальной школе, в фабрично-заводской семилетке, годы самообразования, систематического чтения, заочного обучения в педагогическом институте.

Посчастливилось и ученикам! Без внешних эффектов, неторопливо и рассудительно, она вводила их в художественную литературу и через нее в человековедение, учила обдуманно читать, точно и выразительно разговаривать, различать прекрасное и дрянное, добро и зло. На программном и жизненном материале воспитывала человечность и гражданственность, отзывчивость и практичность – готовила к выходу в большую и сложную самостоятельную жизнь. Результаты ее труда уже проверены и доказаны судьбами ее выпускников.

Повезло и ее коллегам – учителям. Она была среди них старшая, умудренная знаниями и опытом; у нее можно было позаимствовать оптимизм и трудолюбие, справедливость и требовательность; с ней можно было интересно и полезно поговорить, от нее можно было выслушать нелицеприятную, порой беспощадную, но всегда обоснованную критику. И уменье постоять за себя, метким словом осадить и поставить на место безнравственную или наглую, или порой бестактную выходку и навсегда отбить охоту повториться. (Как то малознакомая субтильная учительница обратилась к ней фамильярно и с показным удивлением: «А вы опять еще пополнели!». На что Знаменская спокойно отпарировала: «Мне полнеть еще есть куда, а вот вам худеть больше некуда»).

Обучив и выпустив несколько десятых классов и недолго проработав заведующей учебной частью в средней школе, Софья Николаевна ушла в районный отдел народного образования, называвшийся тогда инспектурой. Ушла, чтобы «освободить место» для молодых учителей и работала инспектором с полной и привычной отдачей, шагая пешком по проселочным дорогам и коротая время в ожидании попутных машин и поездов. Директора школ и учителя ее проверками дорожили: дотошно вникая в их работу и прямолинейно указывая на просчеты и ошибки, она только в крайних случаях прибегала к административному вмешательству, предпочитая ему строгое собеседование с нажимом на честь и совесть, и товарищескую помощь. Словом, была учителем учителей, как и положено школьному инспектору.

За свой многолетний подвижнический труд на ниве народного образования первая из всех учителей района, была отмечена самой высокой правительственной наградой – орденом Ленина, и столь же высокой – всеобщим уважением учителей Володарского района и всего населения Володарска.

А Константина Павловича Славницкого в городе, да и в районе не только почтительно уважали, но и несколько побаивались, остерегались. Был он крут и категоричен в отзывах, оценках и суждениях, резал в глаза «правду матку» не взирая на лица и должности. В годы, когда повсюду искали «врагов народа» за ним наблюдали и держали под подозрением известные органы как за бывшим сторонником партии левых эсеров. Не зная за собой никаких антинародных грехов, Славницкий относился к этому пренебрежительно, оставался независимым, но в конце концов, под каким-то удобным предлогом был вынужден уйти (или был отстранен?) от преподавания математики в семилетней школе. Но принадлежал к категории людей, которых «только могила исправит», он «походки не сменил», от общественной деятельности не отошел и остался по прежнему независимым, несговорчивым и деятельным. Служил, «после увольнения по собственному желанию» счетоводом в колхозе 1 мая, был избран членом правления, немало способствовал становлению колхоза, превосходно наладил учет и распределение и был там очень влиятельным. Когда открылась средняя школа, ушел туда на должность счетовода и библиотекаря.

Крошечная комнатка библиотеки скоро стала местом паломничества и прибежища. Учителя приходили пожаловаться, посудачить и просто отсидеться и продышаться. Старшие ученики стекались по – взрослому поговорить о книгах и политических новостях, разыграть партию в шахматы, посоветоваться по важным вопросам с эрудированным и богатым практическим опытом человеком.

В годы Великой Отечественной добровольно и по совместительству вызвался руководить заготовкой топлива для бюджетных учреждений поселка. Выходил с ребятами и служащими на торфо и дровозаготовки, вел строгий учет работ и продукции – все сверхурочно и безвозмездно по чести и совести. Вместе с учителями и старшеклассниками участвовал в выездных работах на оборонительном рубеже и на уборке урожая в колхозах района и ведал там размещением по квартирам, питанием и опять учетом сделанного, разборками с колхозным начальством и нарушителями порядка. И почти всегда была рядом с ним его «боевая подруга» Софья Николаевна. Они были бездетны и считали себя первоочередниками.

Заметную роль сыграла эта супружеская пара в культурно-просветительской работе. Константин Павлович многие годы избирался председателем правления клуба, «курировал» художественную самодеятельность. Под его режиссурой была поставлена в 1924 году и повторена в 1933 году пьеса «На дне» Максима Горького, разыграны спектакли по пьесам Фридриха Шиллера «Коварство и любовь», и Маргариты Гоневе «Две сиротки», он помогал «Живой газете» и «Синей блузе», наблюдал за дежурством и порядком в клубе. За его всеведущее и придирчивое наблюдение живгазетчики даже окрестили его «хромым Мефистофелем». Сам он играл роль Сатина и справлялся с нею почти профессионально.

Софья Николаевна знала нотную грамоту, играла на скрипке и пианино и унаследовала от отца хороший голос. Для того времени это уже было талантом, а таланты свои супруги не зарывали в землю, а щедро делились ими с окружающими. Призванием ее было хоровое пение, которое она практиковала в школе и в клубе: с ребятами разучивала детские песенки и музыкальные пьески вроде «свадьбы гвоздички» или «Иванов Павел»; собирала вокруг себя молодых учителей и девчат «со стороны», готовила с ними концерты и сама выступала в дуэтах, чаще всего со своей ученицей – учительницей – Галей Шлыховой (Галина Александровна Ходина).

И заслуженный отдых уже престарелых супругов был наполнен полезной деятельностью. Они собрали группу сеймовских старожилов и задались целью основать при районной библиотеке краеведческий музей на общественных началах, на что потребовался продолжительный кропотливый труд по сбору словесного и вещественного материала и все силы их последних лет. Уже не выходя за порог своего дома, сраженные тяжким недугом, они живо интересовались, как идут дела в музее.

Небольшой приземистый домик на Калининской улице, построенный еще отцом Константина Павловича, долгие годы был их семейным приютом, обветшал, врос в землю, с реставрацией они не справились и, уже выйдя на пенсию, на свои трудовые сбережения в компании с соседом построили себе половину нового дома в Первомайском переулке, где и доживали последние годы. Доживали привычно тихо, скромно, непритязательно, на уровне приличной бедности, достойно, ни на что не жалуясь и не унижаясь до просьб о материальной помощи. Софья Николаевна ушла из жизни первой после длительной, изнурительной, мужественно и безропотно перенесенной болезни. Константин Павлович пережил ее не на долго.

Обидно, что неразлучных при жизни, их развела смерть: Софью Николаевну, по настойчивой просьбе мужа, еще успели похоронить на старом кладбище, а ко времени его похорон оно уже было окончательно и недоступно закрыто. Остается надеяться, что души их вновь соединились в том царстве (если оно есть) «идеже несть ни печали, ни воздыхания, а жизнь бесконечная».

Болевая точка.

Павел Александрович Гурьев.

«Гвоздем Дзержинской августовской учительской конференции в голодном 1932 году была «проработка» учителя Павла Александровича Гурьева за то, что он в заметке о школьных завтраках в новой фабрике – кухне с болью написал, как «дети смотрят глазами голодных зверят». С трибуны сыпались погромные обличительные слова, а в зале стояла напряженная тишина, в которой вместо поддержки казенных ораторов, сквозило сочувствие обвиняемому: в городе и районе его за проникновенное внимание к детям называли «советским Песталоцци и единогласно глубоко уважали».

Прошло несколько лет, и мы с приятным удивлением увидели его учителем немецкого языка в новой средней школе № 18 в Володарах. Удивлялись – чего ради, престижную городскую школу №1 на заводе имени Свердлова он сменил на эту скромную поселковую школу? Подпольно ползли слухи, что он переведен не случайно, а удален из Дзержинска по воле всесильного дома № 40 (где находился горотдел НКВД) от сверхсекретных объектов. Как сын одного из совладельцев Решетихинской фабрики, он непременно должен был быть шпионом или диверсантом, если не быть, то состоять под подозрением. Вслух говорить об этом не полагалось, ничего определенного никто (вряд ли даже директор) не знал. Встретили его местные учителя тепло и радушно.

Для школы Гурьев оказался просто счастливой находкой. Еще молодой, обходительный, холостой и одинокий, беззаветно любил детей и отдавал им все свободное от уроков время. Универсально образованный, отлично знал немецкий язык, литературу, физику и ботанику, рисовал имел хорошую музыкальную подготовку. Он водил ребят на далекие прогулки на природу, учил определять по названию цветы и травы, в летние каникулы исходил с ними весь район по речкам от устья до верховья. Учил ребят пению, руководил школьным хором и даже с помощью и при содействии других учителей поставил на клубной сцене детский вариант оперы «Садко». Перед коллективными поездками в областной оперный театр собирал желающих вокруг рояля, чтобы познакомить с содержанием оперы, растолковать ее особенности, замысел автора, подготовить к восприятию спектакля.

Инструмента в школе не было. По настоятельной просьбе Павла Александровича директор пустился в ходатайства к местным предприятиям, рискнул школьной сметой, одолжил денег у своих сотрудников, и к новому 1938 году в школе появился рояль, под звуки которого и встречали этот Новый год.

Бывало, идет репетиция школьного хора, Павел Александрович за роялем, с головой окружен ребятишками, чуть услышит ошибку, остановится, разведет руками и весело скажет: «Опять сбились. Сорок ящиков позора!» И дети охотно еще и еще поют, чтобы добиться одобрения: «Ну, вот и распозорились!».

(Раза два три в год учителя – любители по его инициативе выезжали в Москву, в Большой театр. Заранее заказывались билеты, с поезда шли на утренний спектакль, передохнув на вечерний, а с него – сразу на поезд. Уставали невероятно, но всегда были очень довольны).

Уроки немецкого он вел по-своему виртуозно. Повторяя урок по теме «Детство Максима Горького», спрашивает, что же мог собрать Алеша на свалке, и поочередно вынимает из карманов банки, пузырьки, кости, тряпки. Клочки бумаги, чтобы их называли по – немецки, а потом связывали в общий рассказ. Ученики любят и охотно изучают чужой язык и попутно совершенствуются в своем русском.

Но пришли другие времена. Круг мужчин поредел, все, с кем вместе жил и общался, призваны на фронт, надвинулось одиночество. В воинской части на Сейме появилась армейская разведка «Смерш» (смерть фашистам), и попал под ее наблюдение, как потенциальный шпион и диверсант, и непременно классовый враг по происхождению. Может быть и не было никакой беды в этом подозрении, но уже переживший нечто подобное он и сам стал мнительно подозрителен, болезненно переживая свое особое положение и сторонясь от людей, опасаясь, что их тоже будут брать под надзор, как друзей «врага народа».

Помнится один весенний вечер второго военного года. Недавно разбежались из школы дети из хорового кружка, сверху доносились звуки рояля. Завершив дела я поднялась наверх, чтобы оставить Павлу Александровичу ключи – запереть за собой входную дверь. Он, не замечая меня, сидел за роялем с откинутой головой, и медленно перебирал клавиши, под его очками глаза блестели слезами. Это было так поразительно, что не осмелившись бестактно прервать его, я тихо ушла, попросив дежурного кочегара закрыть за Павлом Александровичем школу.

Вскоре он подал заявление о переводе в Желнинскую семилетнюю школу, против чего директор школы категорически возражала: потерять такого учителя, да к тому же и завуча, и чего ради? Хотя бы с заслуженным повышением, а то в какое-то отдаленное село, в семилетку – это просто безумие. Шли долгие уговоры, доводы, убеждения, и наконец, на стол директору легла мелко и нервно написанная на клочке бумаги записка. Этой исповедальной записки давно уже нет, и нельзя привести ее дословно, чтобы передать состояние души, боль и отчаяние, которые руководили ее автором.

Павел Александрович писал, что он душевно устал от этих постоянных оскорбительных и незаслуженных подозрений, что он сбежал сюда из Дзержинска, чтобы укрыться от всевидящих глаз и всеслышащих ушей органов безопасности, и прожил два довоенных года спокойно и отдохновенно. Но с появлением военной разведки он снова остро ощущает, что за ним, даже здесь, в школе постоянно следят, контролируют каждый поступок, каждое слово, превратно их истолковывают, что кто-то все доносит в разведку, и у него нет больше сил выносить эту травлю.

«Поймите мое состояние, отпустите подальше от военных объектов, позвольте укрыться в дальнем Желнино, опомниться от этого кошмара!»

И директорское сердце дрогнуло. Скрыв навсегда от мира эту выстраданную исповедь, она подписала заявление, рискнув своим авторитетом: учителя долгое время не могли простить уход Гурьева. История эта так и осталась болевой точкой в биографии школы.

В 1947 году Володарская школа № 1 праздновала свое десятилетие. Большой зал клуба был заполнен до отказа. Уже шло торжественное заседание, когда кто-то из последних рядов поднялся и, прервав очередного оратора, заявил «Здесь появился наш любимый учитель – Павел Александрович Гурьев, мы просим пригласить его в президиум». Не дожидаясь решения все в зале поднялись в едином порыве, и под овацию – настоящий шквал аплодисментов – Павел Александрович, до того неприметно вошедший в зал и притулившийся где-то у входной двери и по-своему обыкновению ссутулившись и вобрав голову в плечи, мелкими шажками прошел через весь зал на сцену. Это было признание в любви, его звездный час.

Он жил еще долго и умер в забвении и одиночестве, так же скромно, как жил и трудился. Но имя и дела его надолго останутся жить в памяти его учеников и всех людей, которым выпало счастье рядом с ним трудиться.

Начало пути.

Петр Николаевич Трошин.

В родстве с Сеймовскими Трошиными не состоит. Просто однофамилец, назначен в новую среднюю школу в 1937 году – он в ней первый физик, она в его жизни первая школа.

«Показатель высоты» определили молодого учителя его взрослеющие ученики. Он и действительно был высоким, да еще по своему росту стабильно худощавым, так что определение соответствовало действительности и закрепилось рядом с ласковым заглазным именем «Пека».

Рост был предметом ученического подъедательства. Как то в очень холодные дни, физик отморозил уши и пришел в класс с забинтованной головой. Славка Королев маленький (в классе был еще Слава Королев большой), пригнувшись к карте, ехидно спросил: «Уши отморозили, Петр Николаевич?» «- Отморозил, Королев», запросто подтвердил учитель, на что Славка сочувственно отозвался: «Наверху-то наверно холоднее?!» К подобным не злостным выходкам учитель относился спокойно, и они как-то незаметно прекратились, лишь только ребята убедились, что так просто «Пеку» не проймешь. Это была даже не выдержка, а природная, подкупающая простота и незлобливость, отбивающая охоту подзадорить учителя у самих дотошных охотников. Старшеклассники быстро с ним освоились и подружились в кружке занимательной физики и в шахматных партиях, которые были тогда поголовным увлечением. Уроки физики тоже были интересны, Петр Николаевич сам увлекался решением задач и сумел увлечь учеников. С уроков он приходил в учительскую с перепачканными мелом руками и, стараясь не испортить пока единственный приличный костюм, просил учительниц достать ему из грудного кармана платок, тщательно вытирал им руки. На коротком отдыхе любил побалагурить, словом, пришелся к месту и ко двору.

Но не на долго: закрепиться в школе ему не удалось. Заместив на полгода мобилизованного Метелкина, он и сам вскоре был призван, провел на фронте всю войну, а вернувшись из армии, был направлен в Дзержинский химический техникум и преподавал там физику. Только тогда там он и обзавелся семьей.

Но годы своего становления в профессии Петр Николаевич не забывал до конца своих дней. Он неизменно приезжал на встречи со своими выпускниками, рассказывал им о себе и расспрашивал каждого, как сложилась судьба, спорил, пел и танцевал.

Теперь его уже нет. А оставшиеся в живых учителя и его ученики все равно вспоминают его благодарно и дружелюбно.

Время и люди.

Можно обоснованно подумать, что автор записок идеализирует своих современников и заведомо старается говорить о них безнегативно, избегая отрицательного в их характере и поведении. Нет, такого намерения не было, как не было и необходимости усугубляться в их личную жизнь, вроде бы обогащая этим личности. Наши герои были обыкновенные люди – человеки, со всеми обычными человеческими качествами.

Кто-то был честолюбив и тщеславен, кто-то завистлив и строптив. Одни были расточительны и непрактичны, другие – скуповаты и расчетливы. В них уживались активность и равнодушие, черствость души и добросердечность, небрежность и аккуратность, чистоплотность и неряшливость. В одном уверена, что не было моральной распущенности, что они не были способны на поступки грязные и безнравственные. А главным, ведущим было сознание своей ответственности за детей, любовь к своему делу; и все они в меру своих сил, знаний и способностей старались вооружить ребят знанием основ наук и воспитать их «отечеству на пользу, родителям на утешение».

Им пришлось начинать новое дело в очень сложное и противоречивое время – конец тридцатых годов, разгар сталинский репрессий, вспышки которых долетали и до тихой Сеймы: газетные статьи, «летучки» по одобрению приговоров и осуждению «врагов народа» и «изменников Родины» - троцкистов, зиновьевцев и тому подобных. Были арестованы и местные партработники Михаил Богомазов, Зиновий Шупер, священник Мысовской церкви отец Василий Руфин с двумя его сыновьями, и секретарь комсомольской организации Дзержинского Химтехникума Ваня Лыкшин с женой. Застрелился директор мельниц Бодров. Живым укором эпохи был . Но все эти «вспышки» гасились волнами благих преобразований: изменялась жизнь, которая и вправду становилась лучше и веселей: магазины полнились вполне доступными продуктами и промтоварами, на скромную учительскую зарплату можно стало сытно поесть и прилично одеться, даже съездить в Горьковские театры. В кинотеатрах при переполненных залах или увлекательные фильмы. С тарелок радио текли жизнерадостные патриотические, народные и лирические песни. Пластинки на патефонах крутились под знойные танго, лихие фокстроты и плавные вальсы. Молодежь развлекалась на танцах в гарнизонном ДК. Гремели несравненные имена народных артистов, певцов и музыкантов. И все ужасное и непонятное, что творилось в стране и вокруг, уходило куда то в сторону, казалось (да в этом упорно убеждали радио и газеты) преходящим и временным. Хотелось жить спокойнее и проще, честно делать свое дело, быть уверенным в настоящем и надеяться на светлое будущее.

Но уже надвигались другие еще более трудные и тревожные годы, когда решалась судьба Родины, когда все проверялись на прочность и кто есть кто, когда проявлялись самые высокие чувства: любовь к Родине, готовность отдать жизнь за ее честь, свободу, независимость.