Литература народов Российской Федерации (стр. 3 )

Тихо по небу плывет.

Парни, девушки толпою

С песней вышли в хоровод.

И Нарспи пришла туда же,

Грусть-тоска ее грызет:

Завтра муж ей руки свяжет,

От Сетнера увезет.

А сегодня... Славный парень,

Вон стоит он и грустит,

Он за взгляд ей благодарен,

Что слезинками блестит.

Пошептавшись под ветлою,

Прочь пошли они вдвоем,

И замыл следы их мглою

Ночи черный водоем.

Россыпь звезд укрыли тучи,

Надвигаясь с высоты

На поля, на лес дремучий,

На застывшие кусты.

Хлынул ливень: лес огромный

Содрогнулся, как живой;

Сквозь листву, в раскатах грома,

Рвется ветра волчий вой.

Молний блеск все чаще, чаще,

Небо рушится в огне.

По лесной гудящей чаще

Кто-то скачет на коне.

Уж храпя несется лошадь,

В мыле мокрая спина, –

Нелегка двойная ноша

Для лихого скакуна.

Но и там, где кроны – к кронам,

Где б хоть пешему пройти, –

Пропускал их дуб с поклоном:

Мол, счастливого пути!».

Вопросы и задания к анализу текста

1.  Ознакомьтесь с текстом поэмы К. Иванова «Нарспи».

2.  Определите своеобразие психологизма в поэме «Нарспи».

3.  Как проявляется внутренний конфликт в героине: мотивы поведения, ее выбор, рефлексия?

4.  Какие фольклорные традиции чувашского народа использует автор?

5.  Какова роль художественного параллелизма (мир людей – мир природы) в поэме?

6.  Философское содержание финала поэмы.

Текст № 6
Сопоставительный анализ
фрагмента поэмы «Война» еврейского писателя Переца Маркиша и стихотворения «Варварство»
татарского поэта Мусы Джалиля

П. МАРКИШ

«БАБИЙ ЯР»

(фрагмент)

«– Пойдем, товарищ капитан, туда, –

Гурарий обратился возбужденно

К Садовскому в тот самый день, когда

Вновь полыхнули алые знамена

Над златоглавым Киевом, – в тот час,

Когда в Москве в честь киевских курганов

Отгрохотал в двадцать четвертый раз

Салютный залп... Гурарий капитана

Звал за собой, как будто бы моля

С ним разделить судьбу его: – Мне надо

Вам показать то место, где земля

Семь дней тряслась, не унимаясь, кряду

Над заживо зарытыми… Пойдем…

Сто тысяч человек… Нет, больше было

Убито немцами на месте том...

Она еще трясется, их могила...

Лежит войной разбитое шоссе.

Куда ни взглянешь – пустошь, и разруха,

– Что ж не ушли они отсюда все? –

Гурария спросил Садовский глухо. –

Зачем пошли? Могилы почему

Себе копали? Если пуль не стало –

Швырни в убийц лопату… И ему

В ответ Гурарий: – Да, и так бывало… –

Дальнейший путь они прошли потом,

Ни словом не обмолвившись единым.

Шли меж окопов и руин – путем

Обугленным, печальным и пустынным,

Которым немцы, устрашая мир,

На гибель гнали киевских евреев.

Сверкала смерть на остриях секир,

Осенний день синел, сиял не грея...

Шли с утварью синагогальных треб,

Шли со свечами, в праздничных нарядах,

Несли свой инструмент, свой скудный хлеб:

Жизнь продолжать и после смерти надо.

Своим же палачам внушали страх

И, вырытые из могильной ямы,

Они сгорали трижды на кострах,

Развеивались четырьмя ветрами,

Мельчайшей пепелинкой вопия;

Всем палачам по всем сожженным весям:

«Нет и не будет нам небытия».

Они не проиграли спора с мракобесьем.

Гурарий здесь, меж тысячей других

Евреев – воинов краснознаменных.

Он прискакал на трех конях лихих,

Столетним лейб-гвардейцем сбереженных.

Глаза смыкал Гурарий что ни миг,

И судорожно стискивал он руки.

Вновь смертный тот кортеж пред ним возник

И над кортежем радуга их муки.

Такая же осенняя печаль

В сухой листве, в молчанье мертвых улиц,

Во вздохах ветра, скорбь несущих вдаль

Всех, что с дороги этой не вернулись…

Тут время ход остановило свой –

От муки ли, от гнева ль, от испуга ль.

Простерся Бабий Яр, покрыт золой,

Не как земля – как пережженный уголь...

Лежит подсвечник. Он из рода в род

Шел к матерям еврейским по наследству.

Скопил он реки слез, всем – в свой черед –

Субботним блеском украшая детство.

Когда сиянье звездного луча

Расплавится в его чекане старом,

То кажется: из-под земли звуча,

Плач матерей плывет над Бабьим Яром…

Осенний ветер холодком дышал,

Летела мирно птиц осенних стая,

Фуражку сняв, Садовский зубы сжал,

Гурарий стал, минувшее листая.

…Подернутый стеклянной пленкой взгляд

Не смог Садовский оторвать от Яра,

И глухо кашлянул: – Пора… назад, –

И молвил, сдерживая вздох, – Гурарий,

Пойдем-ка… тут глазами не помочь. –

Гурарий зашагал за ним устало.

Тяжелая накатывалась ночь,

И небо сразу как-то ниже стало...

…Осенний ветерок стал резче дуть,

Шурша сухой листвой, клочком бумажки.

Гурарий молча шел обратный путь;

Садовский так и не надел фуражки...».

М. ДЖАЛИЛЬ

«ВАРВАРСТВО»

Они с детьми погнали матерей

И яму рыть заставили, а сами

Они стояли, кучка дикарей,

И хриплыми смеялись голосами.

У края бездны выстроили в ряд

Бессильных женщин, худеньких ребят.

Пришел хмельной майор и медными глазами

Окинул обреченных… Мутный дождь

Гудел в листве соседних рощ

И на полях, одетых мглою,

И тучи опустились над землею,

Друг друга с бешенством гоня…

Нет, этого я не забуду дня,

Я не забуду никогда, вовеки!

Я видел: плакали, как дети, реки,

И в ярости рыдала мать-земля.

Своими видел я глазами,

Как солнце скорбное, омытое слезами,

Сквозь тучу вышло на поля,

В последний раз детей поцеловало,

В последний раз…

Шумел осенний лес. Казалось, что сейчас

Он обезумел. Гневно бушевала

Его листва. Сгущалась мгла вокруг.

Я слышал: мощный дуб свалился вдруг,

Он падал, издавая вздох тяжелый.

Детей внезапно охватил испуг, –

Прижались к матерям, цепляясь за подолы,

И выстрела раздался резкий звук,

Прервав проклятье,

Что вырвалось у женщины одной.

Ребенок, мальчуган больной,

Головку спрятал в складках платья

Еще не старой женщины. Она

Смотрела, ужаса полна.

Как не лишиться ей рассудка!

Все понял, понял все малютка.

– Спрячь, мамочка, меня! Не надо умирать! –

Он плачет и, как лист, Сдержать не может дрожи.

Дитя, что ей всего дороже,

Нагнувшись, подняла двумя руками мать,

Прижала к сердцу, против дула прямо…

– Я, мама, жить хочу. Не надо, мама!

Пусти меня, пусти! Чего ты ждешь? –

И хочет вырваться из рук ребенок,

И страшен плач, и голос тонок,

И в сердце он вонзается, как нож. –

Не бойся, мальчик мой. Сейчас вздохнешь ты вольно.

Закрой глаза, но голову не прячь,

Чтобы тебя живым не закопал палач.

Терпи, сынок, терпи. Сейчас не будет больно. –

И он закрыл глаза. И заалела кровь,

По шее лентой красной извиваясь.

Две жизни наземь падают, сливаясь,

Две жизни и одна любовь!

Гром грянул. Ветер свистнул в тучах.

Заплакала земля в тоске глухой.

О, сколько слез, горячих и горючих!

Земля моя, скажи мне, что с тобой?

Ты часто горе видела людское,

Ты миллионы лет цвела для нас,

Но испытала ль ты хотя бы раз

Такой позор и варварство такое?

Страна моя, враги тебе грозят,

Но выше подними великой правды знамя,

Омой его земли кровавыми слезами,

И пусть его лучи пронзят,

Пусть уничтожат беспощадно

Тех варваров, тех дикарей,

Что кровь детей глотают жадно,

Кровь наших матерей…

1943, октябрь

Вопросы и задания к анализу текстов

1.  Какие трагические исторические страницы геноцида еврейского народа и преступлений фашизма изображает П. Маркиш в поэме «Война»?

2.  Маркиш развивает тему исторической памяти о безвинно убиенных в годы Великой Отечественной войны?

3.  Сопоставьте данный фрагмент поэмы «Война» П. Маркиша со стихотворением татарского поэта М. Джалиля «Варварство». Что общего в пафосе и в изображении античеловеческой сущности фашизма?

4.  Определите символический смысл образа Матерей в произведениях М. Джалиля и П. Маркиша.

Текст № 7
Сопоставительный анализ стихотворений
«Смерть поэта», Г. ТукаЯ
«Пушкину», Т. Гуттари «Дуэль Пушкина»,
Г. Цадаса «Пушкину»

М. Ю. ЛЕРМОНТОВ

«СМЕРТЬ ПОЭТА»

Погиб Поэт! – невольник чести –

Пал, оклеветанный молвой,

С свинцом в груди и жаждой мести,

Поникнув гордой головой!..

Не вынесла душа Поэта

Позора мелочных обид,

Восстал он против мнений света

Один как прежде… и убит!

Убит!.. к чему теперь рыданья,

Пустых похвал ненужный хор

И жалкий лепет оправданья?

Судьбы свершился приговор!

Не вы ль сперва так злобно гнали

Его свободный, смелый дар

И для потехи раздували

Чуть затаившийся пожар?

Что ж? веселитесь… – он мучения

Последних вынести не мог:

Угас, как светоч, дивный гений,

Увял торжественный венок.

Его убийца хладнокровно.

Навел удар… спасенья нет:

Пустое сердце бьется ровно,

В руке не дрогнул пистолет.

И что за диво?.. издалека,

Подобный сотням беглецов,

На ловлю счастья и чинов,

Заброшен к нам по воле рока;

Смеясь, он дерзко презирал

Земли чужой язык и нравы;

Не мог щадить он нашей славы;

Не мог понять в сей миг кровавый,

На что он руку поднимал!..

И он убит – и взят могилой,

Как тот певец, неведомый, но милый,

Добыча ревности глухой,

Воспетый им с такою чудной силой,

Сраженный, как и он, безжалостной рукой.

Зачем от мирных нег и дружбы простодушной

Вступил он в этот свет завистливый и душный

Для сердца вольного и пламенных страстей?

Зачем он руку дал клеветникам ничтожным,

Зачем поверил он словам и ласкам ложным,

Он, с юных лет постигнувший людей?..

И прежний сняв венок – они венец терновый,

Увитый лаврами, надели на него:

Но иглы тайные сурово

Язвили славное чело;

Отравлены его последние мгновенья

Коварным шепотом насмешливых невежд,

И умер он – с напрасной жаждой мщенья,

С досадой тайною обманутых надежд.

Замолкли звуки чудных песен,

Не раздаваться им опять:

Приют певца угрюм и тесен,

И на устах его печать.

***

А вы, надменные потомки

Известной подлостью прославленных отцов,

Пятою рабскою поправшие обломки

Игрою счастия обиженных родов!

Вы, жадною толпой стоящие у трона,

Свободы, Гения и Славы палачи!

Таитесь вы под сению закона,

Пред вами суд и правда – все молчи!..

Но есть и божий суд, наперсники разврата!

Есть грозный суд: он ждет;

Он не доступен звону злата,

И мысли и дела он знает наперед.

Тогда напрасно вы прибегните к злословью:

Оно вам не поможет вновь,

И вы не смоете всей вашей черной кровью

Поэта праведную кровь!

1837

Г. ТУКАЙ

«ПУШКИНУ»

Моя душа сходна с твоей, о Пушкин вдохновенный,

Неподражаемый поэт, единый во вселенной!

Деревья, камни, как меня, твой стих привел в движенье.

Дарить восторг – не таково ль поэта назначенье?

Могу ли я не ликовать, твоим подвластный чарам?

Лишь тот поэт, кто жизнь творит, владея божьим даром.

Как солнце освещает мир, его моря и сушу,

Так всю, до дна, своим стихом ты озарил мне душу.

Я мудрость книг твоих постиг, познал источник сил я,

Вступил я в щедрый твой цветник, твоих плодов вкусил я,

Бродил я по садам твоим, стоял пред каждым древом,

Внимал я соловьям твоим, бессмертным их напевам.

Нисходит в душу чистый свет, свет правды непоборной.

Да, памятник ты заслужил – живой, нерукотворный!

Стихи и повести твои влекут меня, сверкая.

Мне дела нет, что у тебя религия другая.

Моя душа сходна с твоей, но силы несравнимы.

О, как мне мощь твоя нужна, певец неповторимый!

1906

Т. ГУТТАРИ

«ДУЭЛЬ ПУШКИНА»

Идет он к барьеру… За ним сожжены корабли.

Закатное небо уже розовеет вдали.

Он поднял оружье, – он жаждет свободы и мести,

Он поднял оружье, – смывается кровью бесчестье!

Он поднял оружье и целится в сердце врагу.

Кому из двоих суждено умереть на снегу?

Чью раннюю гибель таит смертоносное дуло?

Могилы тлетворным дыханьем оттуда пахнуло.

Он вышел на линию боя, один из солдат.

Давно уже сном беспробудным товарищи спят.

Навеки прославив себя боевыми делами,

Другие – в далекой Сибири гремят кандалами.

Один из солдат, не боясь ни свинца, ни огня,

Стоит у барьера, спокойствие в сердце храня.

Но разве противник его – этот светский повеса?

Он целится в самодержавие, а не в Дантеса!

В такую минуту не дрогнет рука у певца.

Его не пугает возможная близость конца.

Не страшно стоять без движенья под вражьим прицелом.

Труднее мириться с гоненьем и рабским уделом

Трудней покоряться жестокому гнету судьбы

И видеть прислужников царских клейменые лбы,

Для пошлых насмешек служить безответной мишенью.

Мгновенную смерть он готов предпочесть униженью.

Гоненья, интриги и сплетни познал он сполна.

Поругана честь и покрыта позором жена.

Утрачен покой, под запретом – свободное слово,

И вольные мысли закованы в цепи сурово.

Томятся в неволе живые сердца и умы.

И сам император – смотритель гигантской тюрьмы.

Не в силах снести унижения пленник царя,

И в жилах вскипает горячая кровь бунтаря.

Он поднял оружье, чтоб миру поведать об этом.

Ведь слово, и чувство, и мысль – под суровым запретом.

Он поднял оружье, – он жаждет свободы и мести,

Он поднял оружье, – смывается кровью бесчестье!

Но пулей сраженный, он падает в снег, и ему

Приходит на память Сенатская площадь в дыму,

Декабрьское небо и конь этот вздыбленный медный…

С кровавого снега певец подымается бледный.

–  Всем сердцем я с вами! Лети, моя пуля, лети!

Врагу я обязан последний удар нанести!

Он поднял оружье, но, выстрелив, падает снова.

Закатное небо вдали пламенеет багрово.

Не зимним закатом окрасился снег января, –

Его обагрила горячая кровь бунтаря.

На мягком снегу он лежал, как на белой постели.

Высокие сосны и ели над ним шелестели.

И легкою дымкой подернулся меркнущий взор,

Вбирая, ловя, отражая родимый простор.

1937

Г. ЦАДАСА

«ПУШКИНУ»

(К 150-летию со дня рождения)

Певец, народа собеседник,

Не бережет своих щедрот,

И потому-то весь народ –

Его единственный наследник.

Проходят зимы, весны, лета,

Тускнеет золото и медь, –

Вам только не дано тускнеть,

Дары могучего поэта.

Я слово правды не нарушу,

Когда скажу тебе, поэт:

Как в очи входит солнца свет,

Твой чистый голос входит в душу.

Читаю я твои творенья

И перечитываю их,

И с новой силой страстный стих

Дарует радость вдохновенья.

Как мне отрадно, что аварец

Твоим пленяется стихом!

Джигит находит мудрость в нем,

И юность обретает старец.

Мне хочется сказать спасибо

Тебе, поэзии титан,

Чей свет горит и для крестьян

Высокогорного Гуниба.

Я вижу, как в библиотеке

Детишек очередь растет,

И просят все наперечет

Стихи, зажженные навеки.

Родится сын в семействе горца, –

Родителям мы говорим:

– Да будет Пушкиным вторым,

Да блещет даром стихотворца!

В Москве на памятник всегда я

Смотрю: исполнен ты забот,

Ты устремляешься вперед,

Как бы в грядущее шагая.

Задумчив облик величавый,

И люди смотрят на тебя,

Благоговея и любя,

Гордясь твоей бессмертной славой.

У памятника дорогого

И я, взволнованный стою,

И я тебе передаю

В горах взлелеянное слово:

– России светоч и отрада!

Сыны Кавказа тем горды,

Что им дано вкусить плоды

Густого пушкинского сада.

Тобой посеянные зерна

Приют нашли в сердцах людских,

И вечен твой могучий стих,

Как памятник нерукотворный.

1949

Вопросы и задания к анализу текстов

1.  Сопоставьте стихотворения поэтов «Смерть поэта», Г. Цадаса «Пушкину», Г. Гуттари «Дуэль Пушкина», Г. Тукая «Пушкину». Определите авторское отношение к гибели поэта.

2.  Найдите общие мотивы, образы.

3.  Как развивают поэты тему столкновения чести и клеветы?

4.  В чем проявляется обличительный пафос? Найдите примеры разоблачения палачей и гонителей «гения», «дивного светоча».

5.  Определите национальные традиции «смывания кровью бесчестья» в стихотворениях , Г. Цадаса, Г. Гуттари, Г. Тукая.

6.  Найдите примеры созвучия в психологическом подтексте стихотворения?

Текст № 8
Анализ фрагмента «Праздник божьеликой Тушоли»
из романа «Из тьмы веков» ингушского писателя
Идриса Базоркина

И. БАЗОРКИН

«ИЗ ТЬМЫ ВЕКОВ»

(фрагмент)

«Лето выдалось хорошее, с небольшими дождями и жарким солнцем. Природа, словно устыдившись прошлогодней жестокости, заглаживала свою вину.

Ячмень, овес, а за ними и кукуруза созревали дружно. Урожай обещал быть отличным. Не сам-два, как всегда, а сам – три и четыре. На щедрых травах подрастал молодняк овец, телята. Правда, нужен был еще не один год, чтобы хозяйству горцев выровняться, но голод им уже не угрожал.

Перед самой уборкой и покосами всегда справлялись праздники в честь божьеликой Тушоли. Но в этом году жрецы перенесли торжества на более позднее время, чтобы у народа было чем воздать должное богам за ниспосланную им благодать.

И вот когда со всеми работами было покончено, когда обмолоченное зерно ссыпали в амбары, а побуревшие луг покрылись бесчисленными копнами, Эльмурза объявил праздник на первое воскресенье в сей ахя бут.

К нему с радостью стали готовиться все. Женщины пекли божильги. Жалея хлеб, из ягод гнали напитки. Мужчины готовились в складчину купить быка. Девушки обновляли наряды.

В последнюю пятницу жрец Эльмурза поднялся к элгацу бога Елты, чтобы обновить цув. Был обычай после народного бедствия делать новое древко.

Чтобы лишний раз посмотреть на святой предмет, с Эльмурзой поднялись ребятишки, свободные от дела женщины, старики.

Эльмурза вынес цув. Люди с трепетом смотрели на этот божественный флаг. Лоскут белой материи висел на высокой палке с наконечником и бубенчиками. Эльмурза снял с цува все украшения и порубил кинжалом палку, на гранях которой были зарубки, сделанные еще его дедом и отцом, такими же, как и он, жрецами, отмечавшими каждый год своего служения. Из палок он сложил костер и поджег его. Люди отвернулись от костра и, пока он горел, шепотом повторяли: «Очи-ой...». Потом Эльмурза повел Орци в лес, чтобы тот вырубил новое древко. По пути туда и обратно Орци не должен был произнести ни слова. Орци охотно побежал. Но когда, срубив шест, он шел обратно, люди стали давиться от смеха.

Орци приближался к жрецу, высунув язык.

–  Дразнится! В такой час! – разозлился старик и, выхватив у Орци шест, замахнулся... Но Орци отскочил в сторону.

–  Что ты, Эльмурза, – смутился он, – это же я просто прикусил язык, чтобы не разговаривать.

Эльмурза посмотрел на него – поверил.

Когда новый цув был готов, Эльмурза сказал людям, чтобы завтра к полудню сюда собрались все девушки и парни, желающие принять участие в торжественном шествии.

В этот вечер праздничное оживление охватило все ближайшие аулы и хутора. После стольких мук и страданий, что выпали на долю людей за этот год, после тяжелого труда и волнений за новый урожай всем хотелось повеселиться, отдохнуть, забыть невзгоды. Больше всех суетились девушки. Каждой из них хотелось завтра показать себя. К середине следующего дня под деревьями священной рощи вокруг элгаца Елты не было места от множества людей. Девушки собирались на окраинах своих аулов и группами шли сюда с песней солнцу «Гелой». Пожилые мужчины и женщины грузили на осликов корзины еды, бурдюки, войлоки и шали для ночевки и, прихватив детей, отправлялись на гору, подгоняя жертвенных козлят. В аулах оставались только самые старые да малые. Иналук привел белого быка, купленного эгиаульцами.

Эльмурза повязал рога его белой лентой, вынес свой новый цув и, встряхнув бубенчиками, призвал людей к тишине.

Он велел Дали (ее избрали Малхаазой) начать шествие и пошел вслед за ней, держась за длинный рукав ее черкески. За ними Иналук повел жертвенного быка. Следом тронулись девушки. Они подавали парням рукав или полу черкески и уводили их за Малхаазой и жрецом. Никто не знал, откуда такой обычай. В этот день девушка выбирала себе юношу и вела его за собой. Но благодаря этому обычаю праздник жил до сих пор, и люди молились старым богам. От восхождения к Мятт-села не отказывались даже ярые мусульмане, религия которых не допускала такого вольного обращения между женщиной и мужчиной.

Малхааза была уже высоко, а внизу на тропу вступали все новые и новые пары.

На всех девушках были курхарсы. У многих на груди красовались золоченые фета, звенели родовые ожерелья из монет.

Дали оглянулась. По извилистой тропе девушки вели своих спутников. Где-то внизу она увидела Калоя; он шел за стройной девушкой из Гойтемир-юрта. На ней был ярко-красный курхарс и светло-розовая черкеска. У Дали болезненно сжалось сердце. Неужели этой бледнолицей красавице с черными бровями она должна будет передать шарф Зору? Ведь раз Калой сейчас достался ей, она сегодня и завтра днем и ночью, до самого возвращения домой, может оставаться с ним и не отпускать от себя. И как часто пары с этой узкой тропы потом вместе уходят в жизнь. Ведь выбор, сделанный на этом празднике, считался счастливым.

Малхааза (она же Дали) постаралась отогнать от себя эти мысли и запела хвалу богине Тушоли. Песню эту подхватили другие, и она ручейком разлилась по горе.

Дали знала, что на нее смотрят все, и больше не оглядывалась. Вся в белом, невеста солнца вела за собой жреца, одетого в белую шапку и белый бешмет, а за ним шел белый бык с белоснежной лентой на рогах. И этот белый цвет внушал людям уважение, укреплял веру в чистоту и святость предстоящего моления.

К вечеру процессия дошла до первых пещер, где обычно ночевали и откуда на заре поднимались на вершину горы и начинали моление.

Народ, который добрался сюда более коротким путем, шумно приветствовал появление первых молодых пар.

Горели костры, женщины готовили ужин, устраивались на ночлег.

Жрец удалился в пещеру, поставил в угол цув и вышел к народу.

–  Люди! – обратился к ним Эльмурза. Рядом с ним стояла Дали. – Мы должны послать на ночь в Пещеру чудес самую чистую девушку и самого чистого юношу, чтоб они принесли нам оттуда свои сны, которые скажут, что нет у нас плохих девушек и парней... Но, так как нужны только двое, я хочу, чтобы туда пошла Малхааза... – Он сбоку взглянул на Дали. Она стояла белая, как лик луны, опустив глаза в ожидании другого имени, которое он назовет. – И сын Турса – Калой.

Дали не выдала себя.

Толпа одобрительно зашумела.

–  Где он? Пора идти! Путь неблизкий! – раздавались голоса.

Калой не ожидал этого. Он вышел в круг стоявших перед жрецом людей.

–  Я готов исполнить все, что ты велишь, – сказал он Эльмурзе.

–  С этого момента и до тех пор, пока вы не вернетесь сюда, ты отвечаешь перед богами, перед народом и своей совестью за эту девушку. Вы удалитесь в пещеру могущественного бога Ткамыш-ерды, который для хороших – меньше маленького, для плохих – больше большого, и переночуете в ней. То, что привидится вам в эту ночь, вы перескажете мне, и это поможет нам узнать судьбу народа.

–  Да, – ответила Дали.

–  Да, – ответил Калой.

–  Веди ее – в ночь... В утро – она приведет тебя! – торжественно заключил Эльмурза.

Калой молча повернулся и пошел ни на кого не глядя. Люди расступились перед ним, как перед божеством. Мужчины старались коснуться его одежды. Женщины дотрагивались до платья Дали, чтобы их незримые слезы она унесла с собой в эту таинственную ночь.

Какая-то женщина протянула Дали теплую шаль. Та взяла ее и продолжала идти за Калоем.

Так и скрылись они от взора людей за дальней скалой. Тропа уводила их от пещер под отвесными скалами Цей-Лома до Пещеры чудес.

Слева над ними стояла каменная стена. Справа крутые склоны уступами уходили к реке, которая ниткой бежала на дне ущелья. Темнело. Они шли. Впереди стоял дремучий лес.

А у пещер, оставленных ими, в свете костров до глубокой ночи плясала молодежь. Далеко вокруг разносились звуки гармоней.

Старики вспоминали былое, слушали Эльмурзу.

–  Эльмурза! – говорил один из них, устроившись полулежа у костра. – Вот мы молим и просим всех богов и жертвами ублажаем их, а они нет-нет да и нашлют на нас голод или мор. Почему это?

Эльмурза задумался и ответил:

–  Я не святой. Это известно только самим богам. А если хочешь знать, что я думаю, скажу. Не верим мы по-настоящему. Делаем недозволенное. За это и гнев их. Они терпят наше безумство, а потом возьмут да и покажут, кто мы, кто они... Вот тогда только мы и начинаем уважать их, ублажать их... Значит, верим не за совесть, а за страх... Я считаю, что и бог-аллах велик. Но земля наша, горы, вода, воздух имеют своих богов, и мы не должны о них забывать. Что было бы без солнца? Да ниспошлет оно нам свое благо!..

Никто не ответил ему.

–  То-то...

Постепенно все затихло. Костры догорали. Людей одолевал сон. Яркие звезды одна за другой выходили из-за горы и заглядывали в ущелье.

А Калой и Дали шли. Они не разговаривали. Очень необычно было находиться вдвоем, наедине.

–  Не быстро ли я иду? – спросил Калой.

–  Нет, – тихо ответила Дали.

На пути стал попадаться кустарник, а немного погодя начался лес. Тропы не было видно, но Калой шел уверенно, не сбавляя шага.

–  А мы не заблудимся? Мне кажется, мы идем без дороги... – забеспокоилась Дали.

–  Вот сейчас я сойду с тропы, и ты узнаешь... – ответил Калой.

Дали шла за ним.

–  Ну что?

–  Узнала, – ответила Дали. – Тропа жестче. А здесь ноги вязнут в хвое.

–  Верно, – ответил Калой и вернулся на тропу. И они опять шли молча. В стороне загорались холодные огоньки светлячков. Усталость от подъема проходила. Тропинка бежала вдоль горы. Дали чувствовала себя совсем легко. Впереди был Калой, и в душу проникала тайная радость. Никто не видел, что легкая улыбка безотчетно светится на ее лице. «Как хорошо сказал Эльмурза, – думала она, – Калой отвечает за меня до нашего возвращения... Я его – до рассвета...».

И в первый раз свое влечение к нему, возникшее в далеком детстве, когда она была еще девчонкой, а он уже превращался в мужчину, она осознала как любовь, от которой некуда деваться. Впервые с тех пор, как Зору передала ей шарф, она призналась себе, что отказывала всем, кто хотел на ней жениться, потому что втайне надеялась быть замеченной им. И только если б ей пришлось отдать его подарок другой, она бы рассталась со своей надеждой.

Чем больше она думала об этом, тем страшнее становилось ей от того, что он молчит.

Он не замечает ее. Иначе разве не воспользовался бы парень такой ночью, чтобы сказать ей хоть несколько слов!

Неожиданно Калой остановился. Он стоял и, как казалось, прислушивался. Прислушивалась и она. Было тихо. На макушки сосен налетел короткий ветер, повздыхал в ветвях, и снова замерло все. Вдруг Дали увидела в чаще две ярко-зеленые точки. От неожиданности она ахнула.

–  Что? – шепотом спросил Калой, оглянувшись и не увидев Дали.

–  Здесь... – едва уловил он ее шепот у своих ног. Она лежала, укрывшись с головой шалью.

–  Вставай! – весело воскликнул он и громко рассмеялся.

Она поднялась.

–  А что это было?

–  Кто его знает, – ответил Калой. – Может, лиса или кошка... А может быть, рысь или барс... Тут всего хватает. Да ты не бойся! Не хотелось время терять, но, видно, придется.

С этими словами он достал из-за пазухи огниво, высек искру, раздул трут, и вскоре в лесу запылал костер, а вокруг него мрак еще больше сгустился, обступил непроглядной стеной.

–  Поддерживай огонь, а я поищу смолистый корень! — сказал он.

Но когда Калой двинулся в сторону. Дали, как ручная овца, пошла за ним.

Он оглянулся.

–  Ты что?

–  Боюсь... – тихо ответила она. Калой снова рассмеялся. Ни слова не говоря, он взял ее за талию, поднял, посадил на ветвь ближайшей сосны.

–  Держись!

Он срубил кинжалом несколько веток, бросил их в огонь и исчез в темноте.

Иглы сосен трещали, разлетаясь в разные стороны голубыми искрами.

Дали судорожно ухватилась за дерево. Но высота прогнала страх. Раздались удары его кинжала, а вскоре появился и он с длинными корнями сосны. Бросив их к костру, он так же просто, как и посадил, снял Дали с дерева.

–  Бага нашлись гораздо скорее, чем я думал, – сказал он. – Теперь мы при свете быстро пойдем.

Он сунул корни в огонь и, когда они разгорелись, источая приятный запах и черные струи дыма, подал один из них Дали и затоптал костер.

Не прошли они и десятка шагов, как Дали остановилась.

–  Ты прости, – сказала она, – но я не могу идти...

–  Что случилось? – он с тревогой оглядел ее. Нежный овал бледного лица, ровные тонкие брови, чуть изогнутые к концам, и большие карие глаза... Они смотрели на него виновато и робко. Забыв о приличии, забыв обо всем на свете, он стоял перед ней с факелом в руках и рассматривал ее так, словно перед ним была какая-то диковинка. Шаль свалилась ей на плечи. Курхарс она давно сняла и несла в руках, чтобы его не сбивали ветки. Темно-каштановые волосы, гладко причесанные на пробор, и обрамляли ее лицо, прикрывая уши, падали вниз тяжелой косой. На нежных мочках висели полумесяцы серег.

Увидев, как он жадно рассматривает ее, она отвернулась.

Он с трудом отвел глаза в сторону и глухо переспросил:

–  Что случилось?

Женское чутье подсказало ей, что он только сейчас увидел ее. Увидел так, как никогда. Она даже забыла, почему остановилась.

–  Пойдем… – словно издали донесся его голос. Она овладела собой.

–  Мне все время кажется, что кто-то хочет схватить меня сзади...

–  Так иди вперед! – ответил он, пропуская ее. Они пошли. Она шла уверенно, освещая себе дорогу… Немного погодя, он, вспомнив ее слова, спросил:

–  А теперь тебе не кажется, что тебя кто-то хочет схватить сзади?

И она, не задумываясь, ответила:

–  Теперь нет...

Лес кончился. Тропа снова пошла под каменной грядой.

Только с правой стороны у них все чаще пологие склоны сменялись обрывами, глубины которых скрывала чернота ночи. Калой остановился и осветил камень. Дали оглянулась. На камне был железный крест.

–  Правильно идем, – сказал Калой. – Скоро начнутся ступени. И действительно через некоторое время тропа сузилась и пошла вверх почти по гладкому камню.

–  Здесь сорвешься – зацепиться не за что... Надо идти вместе. Он протянул ей руку. Она послушно приняла ее. Калой крепко сжал небольшую ладонь девушки, и они начали осторожно подниматься вверх.

Налетали порывы холодного ветра, но Калой поворачивался, не давал погасить факел.

Наконец они достигли места, где еще в незапамятные времена кем-то в стену были вделаны медные кольца. Только с их помощью можно было подняться на каменную гряду. Калой легко преодолел препятствия, а Дали с его помощью почти не почувствовала, как очутилась рядом с ним на карнизе. Вскоре они добрались до площадки, в конце которой чернел вход в таинственную Пещеру чудес.

Зная, что такие места иногда служат убежищем для зверей, Калой свистнул, а потом с револьвером в руках осмотрел все ходы пещеры. Но, кроме вспугнутых светом птиц, в ней не оказалось никого.

У стен стояли цув, сложенная в кучу деревянная посуда, на поперечных палках висели турьи и бычьи рога. Все как во всех иных храмах. В центре пещеру подпирала толстая палка из турсового кустарника, которая должна была своей святостью поддерживать от обвала каменный свод.

–  А как же здесь спать? – шепотом спросила Дали, вглядываясь.

В пещеру врывался холодный ветер.

–  Сейчас узнаем, – сказал Калой и вышел. Вернулся он с большой охапкой сена. Дали обрадовалась. Калой бросил сено в угол, разровнял его. Потом принес вторую охапку и предложил Дали устраиваться. Она стояла в нерешительности. Тогда он взял у нее шаль и расстелил на сене.

–  Ложись, – сказал он так, что она уже не посмела ослушаться и легла, сжавшись в комок.

...Калой укрыл Дали черкеской, положил сверху вторую охапку и, опустившись у стены на камень, потушил огонь.

–  Сейчас согреешься, – спокойно сказал он...

–  А что ты для себя не принес сена? – спросила она.

–  Если я согреюсь и усну, меня никто не разбудит! – усмехнулся он. – Просплю все молитвы! Да к тому же мы с тобой здесь не в башне. Одному нужно быть начеку. Ты спи. Может быть, тебе приснится и мой сон. – Он тихо засмеялся. – Спи.

В пещере наступила тишина. Калой вытянул ноги, подложил под спину папаху, потому что стена пещеры была холодной, как лед.

Шла ночь. Казалось, время остановилось. А сна не было. Он видел, как в пещеру влетела и, бесшумно покружив, вылетела огромная птица. Где-то на горе, через ущелье, выли волки. Попискивали летучие мыши. Ночь жила своей жизнью, и было в ней все, как всегда. Только не было сна для Калоя и Дали.

Он слышал: она не спит. «О чем мечтает? Что она думает обо мне? Как это Иналук увидел ее, а я не заметил?!»

Калой попытался сравнить свои чувства к Зору с тем, что он испытывал сейчас к Дали. Но это не удавалось. Чувство к Зору было первое и далекое. К нему примешивалась глубокая обида. А здесь рождалась новая любовь, и он о ней не знал еще ничего... Он знал всех парней, которые хотели взять ее в жены. И если прежде он не задумывался над тем, почему она отказывала им, то сейчас ему непременно захотелось узнать это от нее самой.

–  Спишь? – тихо спросил он.

–  Нет, – шепотом ответила она.

–  Я хочу спросить тебя...

–  О чем?

–  Почему ты отказываешь женихам?

Дали долго молчала. Видно, этого вопроса она не ожидала.

–  Я дала зарок, – также шепотом ответила она;

–  Кому? Зачем?

–  Тебе будет тяжело, – пересилив себя, сказала она.

–  Мне? Почему? – Калой насторожился. – Расскажи.

–  Хорошо, – согласилась она. – Когда выходила замуж Зору, ты попросил передать ей сверток. Я сделала это. Там оказался шарф. Зору чуть не умерла от горя... Она дала мне понять, что было между вами... Она заклинала меня не изменять любви... И я обещала... Она отдала мне твой подарок, сказала, что не может взять его. Велела передать той, которая будет достойнее ее. Будет твоей невестой...

Калой не сразу смог продолжать разговор. Рассказ Дали всколыхнул прошлое... Она почувствовала это, и ей захотелось смягчить его боль.

–  Если вечно помнить о прошедшем дне, – сказала она, – то, видно, новый не наступит никогда...

–  Прошлое оставляет след, – сказал Калой. – Так созданы люди.– И, помолчав, с грустью добавил: – «Жаворонок, упав с неба, может снова взлететь. Но любовь, которая выпала из сердца, никогда в него не вернется...» Значит, ты не можешь изменить своей любви?..

–  Да, – сказала Дали.

–  Значит, есть человек?

–  Да.

Калой надолго умолк, а потом снова спросил:

–  В чем же помеха? Неужели тоже в богатстве?

–  Нет, – ответила Дали. – Не для всех оно – главное.

–  А что же?

Теперь долго молчала Дали.

–  Но если он не видит… Если смотрит только назад…

Калой встал. Отошел к выходу. Вернулся. Сел.