Евангилие от PR (стр. 9 )

Но вскоре Сеня с ужасом понял, что осколок вот-вот выпадет. Это было чревато серьезными неприятностями. Дело в том, что от природы он был чрезвычайно словоохотлив, его так тянуло выболтать какую-нибудь государственную тайну, и только титаническая работа над зубом удерживала его от этой слабости. И вот его карьера, да что там карьера - вся жизнь повисла на жилке, которая в любой момент могла порваться.

Стоматологи, к которым он обращался, никак не хотели войти в его положение, они предлагали ему немедленно удалить больной зуб и поставить замечательный протез из металлокерамики или фарфора, который ничем бы не отличался от прочих здоровых зубов. На его просьбы укрепить как-нибудь то, что есть, они только пожимали плечами. Он совсем было, впал в отчаяние, но тут один дантист посоветовал ему обратиться к профессору Будылину. Старик вышел на пенсию, но в свое время, говорят творил чудеса.

Профессор долго беседовал с высокопоставленным пациентом, с трудом выжимая из него слово за словом, и даже не заглянув ему в рот, предложил компромиссный вариант – поставить протез, который будет точной копией удаленного зуба. За эту услугу Будылин-старший запросил сумасшедшую сумму, на что Сеня тут же согласился.

В придачу к гонорару профессор получил шахматы из палисандрового дерева, отделанные перламутром и «если что, всегда можете рассчитывать».

Вот к этому-то деятелю и посоветовал сыну обратиться Будылин-старший, когда тот поведал ему о своих заботах – «Дундук, конечно, но чем черт не шутит…»

Резиденция Дундука помещалась на третьем этаже гостиницы «Москва», там, в номере с вазами на которых было запечатлено майское ликование трудящихся, помещались его кабинет и спальня. Как все иногородние избранники он имел квартиру в Митино, но предпочитал жить в гостинице, в гуще событий, так сказать.

- Чем могу? – его монументальная фигура в добротном костюме с галстуком источала дружелюбие. Цинику Будылину стало стыдно за навернувшееся было чувство симпатии к этому человеку. И он тут же смахнул его шутливым слоганом: «Большой человек должен занимать много места».

- Вот как, - выдавил из себя большой человек, когда Будылин изложил ему свою просьбу, пустяковую по большому счету – всего-то снять трубку и позвонить в какое-то занюханное районное отделение милиции, чтобы освободили из-под стражи ни в чем не повинных людей.

Но в мозгу и депутата видимо что-то не проворачивалось, и он попросил Будылина рассказать всю историю с задержанием сначала.

- Убийство, - многозначительно вздохнул он в конце рассказа и покачал тяжелой, как у китайского болванчика головой.

- Да, но они не имеют никакого отношения к убийству. Это простые люди, честные труженики, как раньше в газетах писали. Я же не прошу, чтобы закрыли дело. Пусть разберутся как следует и найдут настоящих преступников. В прокуратуре уже есть сведения, которые проливают свет на то, кто на самом деле заказал жертву.

- Простые люди, говорите, - повторил, нет, простонал депутат, и взгляд его застрял на полпути между настольным барометром и телефоном.

Эта равновесие все тянулось и тянулось, и чтобы нарушить его в свою пользу Будылин решился выложить главный козырь.

- Не совсем простые, - выдохнул он. - Дело в том, что один из них обладает удивительными способностями, которые могут представлять интерес для компетентных органов.

- Видит сквозь стену, передает мысли на расстоянии?

- Нет, как бы это объяснить понятнее… Вполне вероятно, что он способен вызывать некие аномалии в области информации. Если быть конкретнее, то

трансформировать реальный текст в поток мыслей автора имевший место во время его написания.

- Это как? – не понял депутат, и при этом взгляд его качнулся в сторону барометра.

- Ну, вот представьте себе: человек пишет приятелю: «Приезжай в гости, рад буду видеть тебя», а на самом деле думает: «Если тебя черт принесет, нужно будет изображать гостеприимство, а у меня ремонт на кухне. Так что лучше сиди дома и не рыпайся». Так вот присутствие этого человека или даже его изображения способствует тому, что эта тайная мысль становится явной.

- Это что ли как детектор лжи… - догадался избранник, и взгляд его твердо обосновался на барометре.

- Не совсем, - встревожился Будылин. – С помощью детектора лжи можно узнать только говорит человек правду или нет, а здесь еще – что он думает на самом деле, когда пишет неправду.

- Вот как, - вроде бы дошло до депутата.

Похоже, он был напуган, заходил по кабинету, включил настольную лампу, выключил настольную лампу, включил настольную лампу. Он и так изнемогал под грузом всяких тайн и секретов, которые падали на его несчастную голову почти ежедневно, а тут еще и это…

И вдруг Будылин поймал взгляд Дундука, тот самый, который только что покоился на барометре, и он понял, что с этим человеком происходит что-то неладное. Не было в этом взгляде ни вопросов, ни ответов, ни назойливого просителя – вообще ничего человеческого там не было, а была только некая внутренняя работа сродни физиологической деятельности. Так смотрят собаки, когда поднимают ногу у забора или коты, когда разделывают пойманную мышку.

- То, что вы сообщили - чрезвычайно важно, - отозвался, наконец, Дундук. – Но только я вас прошу до поры до времени никому и никогда впредь не говорить об этом. Все вышесказанное вами представляет собой государственный интерес. И не нам с вами решать, что со всем этим делать, так что лучше помалкивать, а еще лучше забыть.

Дундук цедил что-то еще, расхаживая по кабинету, но Будылин понял, что тот уже благоразумно забыл, все, о чем тут только что шла речь, и снова погрузился в свою бесконечную внутреннюю работу.

«Живой Будда на государственной службе, - дивился Будылин, покидая депутатский номер. – А еще говорят, что у нашего народа плохие слуги. Они не плохие, а просто просветленные, и не оскверняют себя деянием, чтобы не навредить – «ом ма ни пад ме хум».

Рублика отпустили. Его привел домой участковый, и уселся за стол пить чай. На все вопросы матери о судьбе ее старшего сына, участковый закатывал глаза к потолку и многозначительно оттопыривал губу, дескать, наверху разбираются.

Алеша ничуть не изменился, все так же улыбался не ведомо чему, и ел сухарики с изюмом, окуная их в чай.

Будылин еще раз ходил к следователю Халабудову, рассказал ему про заключение комиссии, которое застряло в областной прокуратуре, высказал свою версию убийства предпринимателя.

Халабудов все аккуратно занес в протокол, но отпускать Петра и Туриста наотрез отказался. Никакие доводы относительно того, что срываются важные съемки, и что иностранный заказчик страшно недоволен, и грозиться обратиться в международный арбитраж, на него не подействовали.

Будылин и сам уже не был уверен, что съемки состоятся. Прошло уже три недели с тех пор, как план рекламной кампании и сценарий клипа были вроде бы одобрены американской стороной, но никаких конкретных шагов за этим не последовало. Пол нервничал, несколько раз звонил в Солт-Лейк-Сити, но ему отвечали, что его предложения рассматриваются, опасения у руководства компании вызвала негативная реакция православной церкви по поводу активности мормонов на ее канонической территории. Вот, если бы кто-нибудь из православных иерархов высказался в пользу кампании, или хотя бы проявил терпимость, тогда другое дело.

Фактически это означало отказ от проекта, потому что любая церковь, по сути ОАО, и как всякая коммерческая структура не терпит конкурентов у себя под носом. Но ведь проект можно было использовать как предлог для совсем другого разговора.

Иерарх нашелся опять же среди бывших пациентов Будылина-старшего. Владыка занимал сразу три квартиры на одной лестничной клетке кооператива работников искусств, причем у каждой из них была своя дверь, и, стоя перед ними Будылину-младшему, подобно былинному богатырю, пришлось поломать голову, куда же все-таки звонить. Позвонил наугад. Дверь ему открыла тетка в темном платке с постной физиономией, напоминавшая не то мышку, не то галку.

Будылин представился, и тетка растворилась в полумраке обширного холла. Пока Будылин думал, кем эта галко-мышка приходится иерарху, еще несколько подобных существ прошмыгнуло туда сюда. Наконец, вспыхнул свет, и перед Будылиным, как на театральной сцене, предстал большой румяный человек в синем бархатном халате, похожий, видимо, из за бороды, на многих русских классиков одновременно, но больше всего на Льва Толстого.

Первая мысль, которая пришла в голову Будылину при виде владыки была: «А что делать, если тот подаст руку – пожать или поцеловать, как принято у верующих? У Будылина не было опыта целования рук мужчинам, и это его озадачило не на шутку. «Наверно, все зависит от того, как он подаст руку, ладонью вверх или ладонью вниз». Но владыка сам разрешил его сомнения, не подав ему руки вовсе, он поздоровался сначала глазами, а затем и устами.

-Очень рад видеть сына профессора Будылина. В свое время ваш отец помог мне избавиться от недуга. Буду рад по силе своих скромных возможностей и вам оказать услугу, - иерарх говорил по интелигеннтски вычурно, но без всяких церковнославянских «яко», «понеже» и тому подобное. Это придало уверенности Будылину, которому еще ни разу в жизни не приходилось общаться с высшим духовенством.

Владыка пригласил гостя в зал, где из мебели был только журнальный столик и два кресла, а большую часть пространства занимали различные тренажеры.

- Наша работа требует хорошей физической подготовки, - поймал взгляд Будылина иерарх, - каждое богослужение можно приравнять к футбольному матчу, а поездки… Четыре месяца в году я провожу в командировках, а возраст все более дает о себе знать, так что приходится поддерживать форму.

На стенах были развешаны картины старых мастеров на религиозные сюжеты, но ни одна из них не могла считаться иконой, и это решало еще одну проблему Будылина, креститься или не крестится перед образом. Он бывал в церквях и знал, как это делается, но в присутствии иерарха боялся допустить какую-нибудь ошибку, и показать себя лицемером.

Владыку, вроде бы, мало волновало отношение гостя к религии, зато он был явно неравнодушен к телевизору с огромным экраном, который занимал центральное место в комнате. Телевизор был выключен, но владыка, разговаривая с гостем, все время как-то тяготел к этому предмету, то ненароком положит на него руку, то вдруг заглянет в пустой экран.

Перехватив взгляд Будылина, иерарх смущенно заулыбался:

- Вот, жду футбола, сегодня ЦСКА играет с динамовцами, можно сказать дерби. Я, знаете ли, заядлый болельщик, но на стадионе духовному чину появляться не пристало, вот и приходится все смотреть по телевизору. А у вас ведь футбольная фамилия, есть такой полузащитник, кстати, не ваш родственник? Нет, а жаль, хороший игрок, хоть и не армеец. Вы-то сами, за какую команду болеете? Не болеете… Вот так номер, а я-то думал обсудить с вами результаты первого круга, предвкушал, можно сказать. Ну, тогда выкладывайте, какое у вас ко мне дело.

Будылин посмотрел на часы, субботние матчи начинались, кажется, в половине четвертого, значит в его распоряжение двадцать минут. Он скоренько, сыграл первый тайм - изложил владыке формальную причину своего прихода. Тот выслушал его, стараясь не смотреть ни на часы, ни на телевизор, и дал свое заключение:

- Печально, молодой человек, что вы ввязались в столь некрасивую историю. Что взять с этих мормонов, у них в головах горох с капустой. Но вам-то русскому интеллигенту просто генетически не пристало марать себя сотрудничеством с сектантами. Не все в этом мире измеряется деньгами, есть и еще кое-какие ценности. Вот «Спартак» купил Кавенаги за десять миллионов, а он так и не заиграл. Я понимаю, у вас бизнес, но что у нас в России мало святых источников? И при всем при том нельзя не отдать должное вашей изобретательности, хотя использовать в рекламе образ Спасителя все-таки богохульство.

- У меня тоже возникло такое ощущение, вот я и пришел с вами посоветоваться, - слукавил Будылин.

- И правильно сделали. Вот тут наши православные предприниматели открывают линию по розливу воды из святого источника в Подмосковье, им понадобиться промоушен, так не подключится ли вам к этому проекту? Могу посодействовать.

-Спасибо, но сейчас меня больше всего волнует не бизнес, а судьба человека, который должен был играть роль Христа в моем ролике. Это не профессиональный актер, и даже не актер вовсе, а простой плотник, но что-то в нем есть такое, что заставило меня остановить свой выбор именно на нем.

- Похож что ли?

- Внешнее сходство, конечно, есть, но дело даже не в этом, а в какой-то ауре, которая от него исходит.

- Святой что ли, светится?

- Нет, хотя иногда кажется что да, просто рядом с ним хочется быть лучше, чище что ли. Говорит он простые вещи, а кажется, что в них есть что-то еще.

- Проповедует?

- Нет, рассказывает всякие истории, которые с ним случались в детском доме, на стройках, в больнице, где он лечился.

- Уж не в психиатрической ли больнице?

- Да, в психиатрической, - признался Будылин как-то печально,

но владыка ободрил его:

- Это ничего, многие святые угодники через это проходили. Блаженны нищие духом, ибо их есть Царство Божие. В чем же состоит ваша просьба, молодой человек?

- Он арестован по подозрению в убийстве, хотя не имеет к этому делу ни малейшего отношения. Его надо спасать иначе может случиться большая несправедливость.

- Вы уверены, что блаженных нужно спасать? Представьте себе, что пришли бы люди и сняли Симеона Столпника с его столпа, накормили, вымыли и поселили в царском дворце, или же нашлись бы доброхоты, которые определили бы Ксению Петербургскую во фрейлины двора… Впрочем, пути Господни воистину неисповедимы, и если у вас есть такое желание, то Бог вам в помощь.

- Я пытаюсь что-то сделать, но меня никто не хочет понять.

- До боли знакомая ситуация, что имеем - не храним, потеряем - плачем. Как фамилия вашего узника, он крещен, в Бога верит, церковь посещает?

- Он не знает своих родителей, воспитывался в детском доме, а там, знаете, проповедовали атеизм. Уже потом один священник готов был его крестить, но оказалось, что он обрезанный.

- Так он еще и еврей. Ну, это ничего, и среди иноверцев немало праведников, но мы в их дела вмешиваться не можем. Они сами должны разобраться, и может быть, исправить ошибку, которую когда-то допустили.

- Значит дело безнадежное?

- Ну не отчаивайтесь, на все воля Господня. Обратитесь в синагогу, евреи умеют постоять за своих, подключить средства массовой информации, обратиться к мировой общественности. Вроде все их обижают, а наших из кубка УЕФА вышибли за милую душу.

- Я хочу вам сказать, - решил использовать последний свой козырь Будылин, что рядом с этим человеком происходят удивительные вещи.

- Двигаются предметы, самовозгораются обои? – владыка быстрее заходил вокруг телевизора, видно было, что ему уже хочется его включить, чтобы посмотреть предматчевые интервью, но Будылин решил доиграть свою партию до конца.

- Нет, такого я не замечал, но вот, если какое-нибудь письмо прикрыть на минуту его фотографией, то вместо прежнего текста появится то, что автор хотел сказать на самом деле.

- Это уже серьезно, это вам нужно в Союзгосцирк идти или в Мосэстраду, помните, был такой иллюзионист Вольф Мессинг? Он мысли читал на расстоянии, и предсказывал будущее. Мог провозгласить себя мессией, тем более, что и фамилия соответствовала, но захотел жить и пошел в эстраду. Меня в детстве родители как-то повели на его представление, и я до сих пор диву даюсь, как это у него все ловко получалось. И вот вам мой совет, если будете разговаривать с раввином, не говорите ему про тексты, это его может расстроить, - владыка давал понять, что разговор окончен.

Все та же бессловесная постная тетка проводила Будылина до дверей, и тут он услышал, как взорвались трибуны стадиона, началось московское дерби в котором решалась судьба лидерства первого круга чемпионата России по футболу.

Петр вернулся домой мрачный и злой, злее обычного, ни с кем не хотел разговаривать, даже с родителями, даже с Анютой, которая пришла его навестить. Чувствовалось, что любое общение вызывает у него почти физическую боль. Этот гордец, который никому не спускал оскорблений и обид, этот неистовый борец с несправедливостью, почувствовал себя ребенком в руках «больших ребят в погонах», и это уязвило его до глубины души.

Он пробыл дома только один день и сразу же уехал куда-то с бригадой украинцев, которые давно уговаривали его работать с ними. Он думал, что с чужими людьми ему легче будет забыть все, что с ним произошло.

Будылин и Биленко считали его освобождение своей заслугой, они думали, что следствие, наконец, добралось до папки, о которой они узнали от Завьяловой, но на самом деле это было не так. Папка по-прежнему пылилась в сейфе областной прокуратуры, а Петра отпустили только потому, что нашелся свидетель, который показал, что никто из рабочих, которые строили баню на участке, принадлежавшем Ладошкиным, не стрелял в Солдатова. Этим свидетелем оказался шофер, чья «Газель» стояла у дома напротив. В день убийства он заехал к сестре, чтобы забрать у нее детскую кроватку для новорожденного сына. У нее дети выросли, а ему она нужна была позарез – новая-то больших денег стоит, о тут добро пропадает.

Он уже отобедал у сестры, выслушал лекцию по уходу за новорожденным, погрузил, наконец, кроватку, и собирался уезжать, как вдруг увидел «Мазду», которая остановилась у дома Ладошкиных, как из нее вышел человек, и ногой открыл калитку, как один из рабочих бросил инструмент и пошел ему навстречу, как откуда ни возьмись появился синий «жигуленок», и тут же скрылся за поворотом, а человек из «Мазды» свалился как подкошенный. Все это он видел, но решил, что это его не должно касаться, мало ли разборок сейчас происходит, язык протянешь – рад не будешь, у братков длинные руки, а у него жена и вот сын родился. И только, когда через две недели он снова заехал к сестре за детской коляской, и она рассказала ему, что у Ладошкиных убили какого-то бизнесмена, а подозревается в убийстве его бывший одноклассник Петька Сдобников, он пошел в милицию, и выложил все что видел.

Петра отпустили, даже не объяснив ему, в чем дело. На прощание пригрозили, что если хоть раз еще он будет замечен в нарушении общественного порядка, то так легко ему уже не отделаться.

Будылину следователь тоже ничего не стал объяснять.

- Я же вам говорил – разберемся, и разобрались. Вы вот поливаете на грязью в газетах и по телевизору, сделали из нас оборотней в погонах, а мы работаем и кое-чего добиваемся, - на сей раз Халабудов был в хорошем расположении духа: приступ болезни прошел, квартальная премия оказалась больше, чем он ожидал, несколько дел закрылись сами собой, в общем, у него выдался один из удачных дней, когда все катилось, как по накатанному.

- Спасибо, никто и не сомневался, что вы разберетесь, - слукавил Будылин, но меня волнует судьба третьего задержанного, ведь ясно, что он никакого отношения к убийству не имеет.

- Вы про Фонтана что ли, так тут особый случай. К убийству Солдатова он отношения не имеет, но вскрылись некоторые факты из его биографии, которые требуют дополнительного выяснения.

- Может быть, поделитесь своей информацией, а я смогу вам чем-нибудь помочь. Войдите в мое положение, у меня контракт срывается, американцы уже ногами топают, того гляди, потребуют неустойку.

У Сергея Сергеича было на сегодня запланировано еще пять дел: три допроса и два звонка, ему очень не хотелось спугнуть удачу из-за препирательств с настырным режиссером. Он взглянул на фикус, как будто спросил разрешения, и выложил все, что знал о деле Туриста.

После детдома парень получил комнату в райцентре и направление на работу в местную стройконтору, но комната оказалась занятой соседями, а в стройконторе плотники не требовались. Но Турист не стал сутяжничать с соседями из-за жилплощади и вернулся в детдом. К тому времени его закрыли на капитальный ремонт и всех воспитанников расселили по другим учреждениям. В бригаде ремонтников был полый комплект, но парень попросился работать как бы на общественных началах, то есть за кормежку, а спал он в садовой будке, где хранились лопаты и грабли. Тогда то к нему и прилипла кличка Турист. Вы об этом знали?

Однажды рабочие справляли чей-то день рождения, да так весело, что сожгли дом дотла. При пожаре никто из них не пострадал, но Турист пропал бесследно. Рабочие, конечно, свалили всю вину на него, дескать, Турист, часто рассказывал, что в детдоме к нему относились плохо, и он его охотно спалил бы. Говорили, что он любил разжигать костры, и мог смотреть на огонь часами.

Дело закрыли, а Туриста объявили в розыск, хотя, сами понимаете, никто специально его не искал. Он сам нашелся, через два года в Тверской губернии. Там он работал на строительстве церкви. Чтобы закончить стройку не хватило денег, не было денег даже на то, чтобы расплатится с рабочими. Они подождали месяц, а потом ушли, а на следующий день после их ухода церковь сгорела.

Далее его след обнаружился во Владимирской области. Там обвалилось строящееся здание склада, трое рабочих погибли, а Туриста нашли на третий день под обломками. Он почти не пострадал физически, но как говориться «сдвинулся по фазе», потерял дар речи и не реагировал на происходящее. Его подлечили, он пришел в себя, но на допросах говорил, что ничего не знает о пожарах. Тем не менее, врачи сочли его социально опасным, и решили оставить в больнице на неопределенное время до полного выздоровления, а через месяц он оттуда сбежал в больничной одежде и без документов. Где он скитался два года, прежде чем оказаться в Кирсановке неизвестно. Он говорит, что промышлял плотницким ремеслом где-то на юге, в стихийных бригадах и в одиночку, но это еще надо проверять, хотя кто сейчас будет заниматься такими пустяками. В общем, решено направить его в Белые Столбы – пусть врачи думают, что с ним делать.

Будылин слышал о психбольнице Белые Столбы страшные вещи, это была тюрьма особого рода, где в советское время залечивали до смерти или до животного состояния инакомыслящих. Но теперь-то вроде карательная психиатрия не практикуется, и все равно ему стало как-то не по себе от такой перспективы.

- А я могу его повидать?

- Там и повидаете, если разрешат.

Будылин был озадачен, с одной стороны, против Туриста не было ничего такого, за что его можно было бы посадить, недоказанные поджоги десятилетней давности, бродяжничество за которое давно никого не судят. С другой – его почему-то упорно хотят упрятать в дурдом, хотя тысячи, какое там – миллионы психов живут припеваючи на свободе, работают в госучреждениях, преподают в вузах, занимаются бизнесом и даже заседают в парламенте. Пожалуй, без раввина тут действительно не разобраться.

Раввинов в колоде Будылина-старшего было сразу три, и все из конкурирующих организаций. Будылин-младший выбрал Фиму Блюма.

До того, как стать раввином Фима успел окончить стоматологический техникум, поработать под началом Будылина-старшего, пережить смерть родителей, побыть совладельцем рекламно-издательского дома «Юнион», заработать кучу денег на брошюрах по половому воспитанию школьников и в одночасье оказаться банкротом без гроша на пропитание. В общем, бросало его по жизни, как лодку в бурном море, и все из-за того, что он не мог просто сказать людям «нет».

Взять хотя бы стоматологический техникум... Туда он поступил, потому что так хотела мама, которая считала, что времена меняются, а зубы болят всегда.

От армии Фима, конечно, мог откосить по причине близорукости, косолапости и мало ли чего еще, но не откосил, потому что без армии поступить на юрфак было практически невозможно. А этого так хотел папа, который спал и видел своего сына преуспевающим адвокатом.

Залезть в бизнес его уговорил институтский товарищ. Он же настоял на том, чтобы все заработанные деньги под сумасшедшие проценты клались в банк «Универсал». Банк лопнул, и Фиме пришлось расстаться с трехкомнатной квартирой на Чистых прудах и переехать в медведковскую хрущевку. Он уж было, собрался опять податься в стоматологию, но тут к нему из Харькова приехала тетя Роза Марковна, приехала, чтобы выхлопотать себе российскую пенсию, потому что украинской ей не хватало на жизнь, да так и застряла у Фимы в Медведково.

- Вы знаете, - сказала она как-то племяннику, - ваш дед всегда мечтал, чтобы кто-то в его семье стал раввином. Мы решили, что им будете вы.

- Ну почему именно я, меня никогда не интересовала религия.

- Зато Борю интересовала, знаете Борю, сына Фиры Блюм? Он окончил хедер, и собирался поступать в иешиву, но тут у него вдруг проявился талант гитариста, и теперь он выступает в рок-группе «Выше крыши». Ленчик, ваш двоюродный племянник увлекся химией, и уже защитил кандидатскую диссертацию. У Ильи, вы его не знаете, но поверьте мне, способности бизнесмена – это будет второй Абрамович, вы бы видели, как он считает деньги… Так что мы решили, что в Америку поедете вы.

- Кто решил? Почему я? Почему в Америку?

- Все родственники так решили, потому что кроме вас некому, раз Боря стал музыкантом, и ему теперь не нужна стипендия, которую выделила община в Чикаго, чтобы он выучился на раввина.

- Но ведь стипендию дают ему, а не мне.

- Какая разница, у вас одна фамилия. Не упирайтесь, не выучитесь на ребе, так посмотрите мир. А я тут постерегу вашу квартиру, кто его знает, сколько времени понадобиться этим бюрократам, чтобы оформить мне российскую пенсию.

Уж чего чего, а посмотреть мир Фиме всегда хотелось, и потом он же был свободен, как лист сорванный ветром. Находится в свободном полете, было приятно, но, в конце концов, листу приходится приземляться, и хорошо, если не в грязь.

В Америке Фиме пришлось не больно сладко, стипендии едва хватало на питание. Чтобы сходить в кино или съесть пирожное в кафе, ему приходилось по вечерам подрабатывать в пиццерии у итальянца Пьетро. Но Фима не жаловался, да и жаловаться было некому. Учеба давалась ему легко, видимо, сказывалось родство с неведомым Борей из Харькова, и он быстро освоил все, что на первых прах должен знать раввин.

В Москве его ждала приятная неожиданность, интерес к еврейской жизни расцвел пышным цветом, даже те, кто когда-то скрывал свою принадлежность к избранному народу, теперь стремились узнать как можно больше о своей истории и религии, воспитывать детей в еврейском духе. На окраине города построили новую синагогу, и вскоре Фиму выбрали ее раввином. Прихожанам льстило иметь молодого ребе из самой Америки.

Фима оказался хорошим пастырем, он умел утешить людей, вселить в них надежду и никому не отказывал в помощи, за что прихожане за глаза называли его «Шоколадное сердце».

Вот к этому Фиме и явился Будылин, предварительно договорившись о встрече по телефону.

Кто-то сказал ему, что в доме ребе надо быть в головном уборе и Будылин захватил с собой бейсболку. Квартирка у ребе Фимы была тесная, окна выходили, на юг, и от них исходил жар как от плиты, в бейсболке Будылину было лихо, глаза щипало от пота.

- Можно снять головной убор? - Спросил он хозяина, - Я же все-таки не еврей.

- Конечно можно, - почти радостным тоном ответил тот, - но лучше оставить.

Будылин оставил. Чувствовалось какое-то напряжение, ребе изо всех сил показывал свое расположение к гостю, гость демонстрировал симпатию к хозяину. Получалось ненатурально, как на дипломатическом приеме, и от этого каждый чувствовал неловкость.

Разговор вертелся вокруг здоровья Будылина-отца, погоды и рекламы на телевидении. Фиме все очень нравилось, Будылину – не очень, и еще эта дурацкая бейсболка…

Но тут пришла Роза Марковна и позвала всех пить чай. Ах, что за штрудель, она испекла к чаю, а хворост, а вишневое варенье… Будылин уплетал еврейские цимесы, рассыпался в комплиментах кулинарному искусству хозяйки, и даже забыл о том, зачем сюда пожаловал.

Но Роза Марковна прервала эту эйфорию:

- Вы, конечно, пришли побеседовать с ребом с глазу на глаз, а тут старая женщина пристает со своими глупыми пирогами. Не стесняйтесь, говорите о чем хотели, пока я убираю со стола и мою посуду, и снимите вашу шапку пока вас не хватил удар.

- Я, собственно, хотел поговорить о своем друге, - воспользовался моментом Будылин.

- О своем еврейском друге, вы хотите сказать, - уточнила Роза Марковна, это я к тому, что иначе, зачем вам было приходить сюда.

- Вот этого мы не знаем, ни я, ни он.

- Скажите хотя бы как его фамилия, - спросил Фима.

- Его фамилия не имеет никакого отношения к его происхождению, фамилию ему дали в детском доме, а своих родителей он не знает, возможно, его потеряли.

- Всякое в этой жизни бывает, - развел руками Фима, как будто хотел показать, насколько широко наш мир открыт для всякого рода непредсказуемостей, - но на каком основании вы все-таки полагаете, что ваш друг иудей?

- Во-первых, он обрезан… - начал Будылин.

- Во вторых обрезать уже нельзя, - рассмеялся ребе. - Расскажите мне о нем.

Будылин начал со случая на дороге и закончил последним разговором со следователем. Фима слушал очень внимательно, Роза Марковна даже перестала греметь посудой. Время от времени она вздыхала и говорила «вэй из мире», а когда Будылин умолк, она сказала:

- А что, если это тот, кого все ждут?

- Тот, кого ждут, не может зависть ни от милиционеров, ни от психиатров. Он находит себе дорогу, как вода среди камней. Роза Марковна, там, в комнате, где-то мои очки.

Роза Марковна поняла, что мужчинам надо остаться наедине, и ушла.

- Знаете, были на свете евреи и вавилоняне, ну, и где теперь вавилоняне? Были евреи и римляне, ну, где теперь римляне? Были евреи и гитлеровцы, ну и где теперь гитлеровцы? Были евреи и большевики, и куда делись большевики? Это я к тому, что наш народ пережил всех благодаря надежде, мы живы, пока верим в исполнение желания, а исполнится оно и еще не известно, что с нами будет.

- Я вас понял, спасибо, - сказал Будылин, и уже собрался уходить, но ту на кухню вошла Роза Марковна.

- Он поговорит с врачами, если нужно, - сказала она. – Возьмите с собой кусок штруделя, вашей жене понравиться, если она сладкоежка.

Пол и Светлана расписались в загсе и легализировали свой брак в американском посольстве, но Светлане этого было мало, она непременно хотела обвенчаться с Полом и непременно в Кирсановской церкви. Когда свадебная процессия, состоящая из жениха и невесты, а также Феклы, Малании и Клара, Будылина с дочерью Кристиной, Анюты, Общественности, прибившегося ним по пути пьяненького гармониста и двух худосочных школьниц, падких на зрелища, ввалились в церковь, молодой священник, только что отслуживший обедню, остолбенел.

- Мы пришли, чтобы обвенчаться, как положено, - сказала Светлана.

- Как положено нельзя, - залепетал батюшка, - то есть можно, конечно, но не сейчас, у меня ничего не готово…

- Войдите в положение, - вмешался Общественность, - Жених иностранец, к тому же мормон, что подумает о нас мировая общественность?

- Не могу, честное слово не имею права, это противоречит уставу православной церкви, - оправдывался батюшка, кидая умоляющие взгляды то на Светлану, то на Будылина, то на гармониста. – Хоть бы католик, а то мормон…Он же язычник.

- Лучше уж язычник, чем засранец, - бросила ему в лицо Светлана, и, обняв дочерей, вышла вон из церкви, увлекая за собой всю свою свиту.

Никто из ее спутников так ничего и не понял, но гармонист и девицы были очень разочарованы тем, что венчание не состоялось. Пришлось дать гармонисту на бутылку, а девицам – свадебный букет.

На следующий день Пол улетел в Америку. Было решено, что он для начала снимет дом для своей новой семьи где-нибудь на берегу озера, но чтобы не далеко было добираться до места службы, и будет ждать Светлану с девочками.

На прощание Пол подарил Будылину свой цитатник в кожаном переплете и бутылку виски, а тот вручил ему на память конверт с фотопробами претендента на главную роль в их несостоявшемся клипе.

Ночью Алеша Рублик проснулся оттого, что кто-то позвал его, позвал издалека, но родители спали крепко и не проснулись. Он надел свой потрепанный комбинезон, кеды и вышел на улицу. На улице никого не было, но он знал, куда надо идти. Накануне наконец-то пролился дождь, и в лужах плавали звезды. Стараясь не наступать на них, он пошел в сторону станции. Рублик никогда не гулял ночью по поселку, и эта прогулка доставляла ему радость, как тогда, когда он увидел, что земля может расти не только вширь, но и верх.

Возле станции ему стало совсем весело – на одном из домиков, тесно обступивших пятачок, который после дождя превратилсяь в огромную лужу, танцевали забавный танец разноцветные лампочки. Это была реклама ресторана «Парадиз», но Алеша не умел читать, и подумал, что это кусочек елки, которую он когда-то видел на площади в Москве.

Он перешел железнодорожные пути по мосту, и полюбовался синими и красными огоньками на рельсах. Дальше шла узкая полоса картофельных делянок, за которой даже в глухую ночную пору сверкала и гудела автотрасса.

Алеша вышел на обочину трассы и поднял обе руки. Машины мчались мимо, злобно огрызаясь. Никто и не думал останавливался, но Алеша и не хотел никого останавливать – просто так он здоровался с машинами. Это были легковушки, но вот впереди показалось нечто большое с широко расставленными глазами-фарами. Автобус? Нет, трейлер? Радость, которая собиралась в груди у Алеши по капле, больше не могла удерживаться в тесноте и стремилась вырваться наружу. Он подождал пока трейлер подойдет поближе, и сделал шаг ему навстречу. Все огни, которые он видел в своей жизни, на миг слились в одну неимоверную вспышку, и наступила темнота.

Водитель резко затормозил, вышел из кабины, взял на руки парнишку, распластанного на асфальте, усадил рядом с собой и тронулся с места.

- Гамарджоба, - поздоровался Рублик с водителем, когда открыл глаза.

- Гамарджоба, дорогой, - ответил водитель, не отрывая взгляда от дороги.

-А вы разве грузин?

-Конечно грузин, а как же иначе.

-А куда вы едете?

-Конечно в Зугдиди.

-А как там Нодар Константинович?

- Что ему сделается старому лису – пьет вино, кушает сациви и управляет автобазой. Тебя ждет, машины, говорит, лечить некому.

-Ага, - сказал Рублик и снова закрыл глаза. За эту ночь он так устал, как не уставал никогда в жизни. Завтра, а может послезавтра, на горизонте покажутся горы, вот тогда будет на что глядеть.

Ульяна неслышными шагами подошла к дочери и положила перед ней измятую газетную страницу, с обведенным красным фломастером некрологом. В некрологе говорилось, что во время гастролей в городе Серове, в возрасте 70 лет, скоропостижно скончался известный композитор, заслуженный деятель искусств Иссак Борисович Смелянский, создатель оратории «Дорогами войны», балета «Сын полка» а также более ста песен. Всенародную ставу композитору принесла «Баллада о павших солдатах» в исполнении Анны Ладошкиной. Министерство культуры России и Союз композиторов приносит соболезнования родным и близким покойного.

- Его больше нет, - сказала Ульяна, - теперь ты свободна. Уже звонили из Москвы, предлагали турне по городам Китая.

- Разве тебе плохо со мной, что я должна куда-то ехать?

- Ты меня не так поняла, доча, он умер и развязал тебе руки, теперь ты можешь петь все что пожелаешь.

- Неужели ты думаешь мама, что можно запретить петь… Это все равно, что запретить дышать. Никакая клятва не заставила бы меня замолчать, если бы я могла петь как раньше. Он вложил в меня свою душу, а потом вынул ее и унес с собой, и теперь уже навсегда. Я буду петь, мама, когда-нибудь я спою лучшую песню для своего ребенка, а зарабатывать на жизнь можно и в районном Доме культуры, и еще частными уроками, если нам не будет хватать денег.

Общественность очень устал, пока тащил канистры с бензином, две канистры по десять литров каждая – возраст сказывался. Последний участок пути – от железной дороги до коттеджа Солдатова, он часто останавливался, чтобы отдышаться и унять головокружение. Можно было, конечно, обойтись и одной канистрой, но хотелось, чтобы уж наверняка.

Новые хозяева пока не вселились в коттедж, но выгнали оттуда Киру, и посадили охрану в будке у ворот, но лаз в заборе не заделали.

Протискиваясь через него с канистрами в руках, Общественность на минуту потерял сознание, но все же нашел в себе силы, дотащить горючее до павильона.

Он долго сидел у стеклянной двери – отдыхал, потом достал ключ, который ему оставила Кира. В последнее время она не выходила из дома, боялась, что те, кто должен был появиться со дня на день, придут без нее, и просила Общественность покупать для нее продукты.

Они пришли, но не стали с ней разговаривать, а затолкали в машину, вывезли на какую-то пустую дорогу, и уехали. Она сидела по-азиатски на корточках, обхватив голову двумя руками, когда возле нее остановился задрипанный пикап.

- Эй, тетка, тебе куда? – спросил ее молодой улыбчивый шофер.

- Мне бы как-нибудь добраться до города

- Город Лыткарино подойдет?

Она села в машину и укатила, а ключ остался у Общественности, и сейчас оказался весьма кстати.

Общественность давно задумал спалить этот проклятый дом, который стал для него символом собственного ничтожества. Он никогда ничем не владел, но думал, что владеет всем, пока к власти не пришли эти, с бумажниками туго набитыми зелеными деньгами, с роскошными автомобилями и пистолетами. Он пытался спасти свою собственность по частям, сосновый бор, плаун булавовидный, стоянку древнего человека, но всякий раз терпел фиаско. Все его доносы, петиции, жалобы, акции протеста вызывали у людей только смех. Его владения катастрофически скукоживались до ветхого домика со шкафами набитыми пыльными собраниями сочинений классиков марксизма-ленинизма и трудами академиков по сельскому хозяйству. Бороться с этим не было сил, и терпеть это тоже не было сил, и тогда он решил нанести врагу последний удар.

Он открыл дверь и с трудом втащил канистры в зимний сад. Содержимым одной из них он облил стены и мебель в гостиной, другую он попытался втащить наверх по винтовой лестнице, но голова у него закружилась, и он вместе с ней скатился вниз.

Когда Общественность очнулся, солнечный свет уже пробивался сквозь жалюзи, во дворе слышались мужские голоса. Он лежал под лестницей в луже бензина, руки, ноги вроде были целы, но давящая боль в пояснице не предвещала ничего хорошего. Он попытался подняться, но туловище отказывалось ему подчиняться. Сил у него оставалось только на то, чтобы достать из кармана коробок и чиркнуть спичкой.

Бригада Сдобникова строила макаронный цех в чистом поле, жили тут же в вагончиках, вкалывали без выходных, но раз в две недели подавали автобус, чтобы рабочие могли поехать в город купить себе кое-что из еды, отправить деньги на родину, присмотреть в магазинах подарки.

Вот и теперь все уехали в город по своим делам, и Петр остался один в вагончике. Он заварил себе чай прямо в кружке, и уже собирался хлебнуть горяченького, как дверь открылась и в вагончик вошла пожилая женщина. Впрочем, назвать ее пожилой язык не поворачивался, лицо у нее было гладкое, без единой морщинки, только строгий взгляд голубых глаз и седая прядь, выбившаяся из-под платка, говорили о том, что она уже не молода.

Петру показалось, будто он знал ее всю жизнь, но где они встречались, и при каких обстоятельствах, он припомнить не мог.

- Ну, здравствуй, Петро, - как бы в подтверждение их старого знакомства сказала женщина. - Как живешь, как трудишься на благо капитализма?

- Не жалуюсь, - ответил Петр.

- Знаю, ты парень стойкий, привык честно зарабатывать своим трудом. Надеюсь, и долг свой исполнишь честно.

- Какой еще долг, тетя, я никому не должен.

- Сыновний долг, ты разве меня не узнал, я же Родина-Мать.

- Так вот почему я вас помню, я видел вас на плакатах в музее. И чего от меня требуется, война ведь кончилась?

- Война, сынок, никогда не кончается, есть война священная, есть – холодная, а есть невидимый фронт, где сражения идут денно и нощно.

- Но, причем здесь я, на то есть чекисты, милиция.

- Тебе не хуже меня известно, что все они куплены перекуплены. Они давно уже служат не мне, а тому, кто больше дал, а народ задыхается в объятьях кровососов.

- А вам не, кажется, мамаша, что народу это нравиться.

- Да ты, я смотрю, умник, вот из-за таких умников меня скоро перестанут узнавать.

- Не сердитесь мамаша, просто я не хочу никого убивать, не плотницкое это дело. Хотите чаю?

- Сам пей свой чай, - сорвалась на крик Родина-Мать. - Может хозяин еще и сахарку подбросит, если хорошо будешь себя вести.

Она вышла вон, и в сердцах выстрелила дверью. Но выстрел ее пришелся мимо цели, сахар у Петра имелся.

Жара, наконец, отступила. Скандинавский циклон принес в Подмосковье затяжные дожди. За городом сразу стало скучно и неуютно, и Будылин перевез семью в московскую квартиру.

Владыка оказался человеком дела, и Будылин получил заказ на рекламную компанию воды из святого источника. Учитывая рекомендации иерарха, он решил остановиться на «былинном» варианте сценария. Болезному Илье Муромцу «калики перехожие» приносят живую воду из целебного источника, он обретает чудную силу, становится на ноги и разбивает в пух и прах вражью силу. Сюжет подсказала ему Кристина, которая всерьез заинтересовалась работой отца. Про себя она решила, что не будет учиться на юриста, а посвятит себя пиару или журналистике или литературе. Она все спрашивала отца, какими качествами должен обладать рекламист, но ответы отца казались ей чересчур туманными и как-то не убеждали.

- Ну, у него должен быть широкий кругозор, он должен знать понемногу обо всем, но не зацикливаться на чем-то одном.

- Но ведь реклама же продукт, как хлеб или автомобиль и производить его должен специалист.

- На месте пекаря или механика я бы обиделся. Реклама это не продукт, а флюид или миазм мозга в зависимости от обстоятельств. А их автор должен оставаться немного ребенком, чтобы получать удовольствие от игры, иначе ему просто нечего делать в рекламном бизнесе, пусть идет в пекари или механики и гордится своей работой.

- Выходит, ты еще не повзрослел?

- Увы, большинство людей рано или поздно взрослеет, и только очень немногие остаются детьми на всю жизнь. Я наверно не из тех счастливцев.

- А Турист?

- Вот он, как раз из тех, но его к счастью не интересует рекламный бизнес.

- А почему ты не хочешь его навестить?

- Хочу но, видишь, теперь дел невпроворот: вчера были съемки, на завтра назначен мозговой штурм по поводу слоганов для паевого фонда.

- Тогда поедем сейчас.

- Мы даже не знаем, где его искать.

- В Белых Столбах.

- Хорошо поедем.

Белые Столбы оказались обычным дачным поселком, вроде Кирсановки, а до психбольницы нужно было ехать еще километров десять. Попасть на территорию больницы можно было только с разрешения администрации. Будылину долго объяснял, кто он такой и зачем приехал, прежде чем ему отказали в посещении больного. Пришлось связываться с отцом по мобильнику, отец в свою очередь связался с каким-то известным психиатром, и только тогда Будылину-младшему разрешили свидание с Туристом, но не сразу, а после тихого часа. Дочь на территорию больницы не пустили, она осталась в машине, а отцу предложили подождать больного на скамейке в парке.

На больного Турист не был похож, он был аккуратно подстрижен, гладко выбрит, свеж и бодр как никогда. Он очень обрадовался приходу Будылина.

- Ну, вот и вы, - сказал он весело, - я знал, что вы ко мне придете. Но только я уже у вас уже сниматься не могу, нам запрещено покидать территорию больницы, для нашей же пользы, чтобы никто не обидел. Тут есть врач Камбаров – очень строгий. Однажды во время прогулки я собрал грибы, хорошие грибы – мы такие часто ели, когда работали на строке возле Торжка. Я хотел отнести их на кухню, но доктор отобрал у меня грибы и выбросил. Он сказал, что они только с виду хорошие, а на самом деле ядовитые, как люди, с которыми нам вредно общаться.

- Может быть он и прав, но ты расскажи, как тебе здесь.

- Совсем не плохо, кормят четыре раза в день, хлеба всегда достаточно и рыбу иногда дают. А мне больше и не надо, я к разносолам не привык.

- Не обижают тебя?

- Тут следят, чтобы никто никого не обижал. Здесь есть хорошие мастерские и можно работать хоть каждый день, и деньги за работу перечисляют на сберкнижку.

- Мы можем попробовать вызволить тебя отсюда, один человек обещал помочь.

- Не стоит, я могу опять попасть в какую-нибудь неприятную историю, и мне будет стыдно перед вами и перед этим человеком.

- Но ты же не поджигал детский дом и церковь?

- Нет, конечно, но может все-таки, это случилось из-за меня. Однажды, дело было еще в той лечебнице, несколько больных решили бежать на волю. Сделать это было нетрудно, потому, что весь забор был в дырах. Эта лечебница находилась в довольно глухом месте, с одной стороны деревня и поле, а с другой лес. Если бы мы пошли через деревню, нас бы тут же задержали, а дорога через лес была известна только мне, потому что я там недалеко строил мост через реку. Мы взяли на кухне хлеба и картошки, и ушли в лес. Мы зашли далеко и потеряли дорогу и решили переночевать, а утром идти опять. Все наелись и уснули, а мне не спалось, и я бродил по лесу, пока не заблудился. Их нашли на следующее утро, и вернули в больницу, а меня нет. Выходит, что я их бросил, и теперь мне видно суждено было вернуться к ним. А вы там и без меня обойдетесь. Так что, как говориться, не поминайте лихом.

- Ладно, - сказал Будылин, и, сунув в руки Туристу пакет с пряниками, единственным гостинцем, которым Кристине удалось разжиться в местном сельмаге, пошел к машине.

- Как он? - спросила Кристина? Ему плохо?

- Ему хорошо, - сказал Будылин. – Здесь кормят четыре раза в день.

- Пап, - а для того чтобы сочинять романы тоже нужно уметь играть?

- А как же Достоевский играл в рулетку, Некрасов в карты, а Толстой в землепашца. Самые интересные романы, это те которые пишутся в жизни, а не на бумаге.

Сначала был извилистый сводчатый коридор, было темно, но Ирина знала, что он непременно должен быть извилистым и сводчатым. По пути ей встречались ярко светящиеся хвостатые существа, но она избегала столкновений с ними. Впереди появилось сияние, пройдя сквозь круг света, она оказалась над кромкой морского прибоя. Потом возник какой-то порт с кораблями на рейде, далее тянулись контуры гор. Ирина никогда не видела Акапулько ни по телевизору, ни в журналах, но почему-то была уверена, что это именно Акапулько. Все было черно-белое, как в старом кино. Внезапно она почувствовала неясную опасность и стала набирать скорость. Перед ее взором проносились воды, острова, города. Сияющие треугольники, трапеции и круги водили вокруг нее хороводы. Тут и там вспыхивали фейерверки из сверкающих точек. Она забиралась все выше и выше, пока не почувствовала, что притяжение земли уже не властно над ней. «Это астрал», - пронеслось в голове у Ирины и тут что-то теплое, и мохнатое плюхнулось ей на колени.

12 апреля 2007 г.