Евангилие от PR (стр. 1 )

Андрей Евпланов

ЕВАНГЕЛИЕ ОТ PR

(роман)

Этот Турист, как из-под земли возник, точнее и не скажешь. Весь день шел дождь, то накрапывал, как будто собирался с силами, или обдумывал, что бы выкинуть такое, чтобы эти автомобилисты встали на уши, и не найдя ничего лучше, обрушивался на дорогу сплошной стеной. Так что все, кто осмелился все-таки выехать засветло за город, поневоле ехали медленно и печально, как на похоронах, и напряженно всматривались в каждый метр дороги, который являл из мокрой темноты ближний свет фар. И все-таки он как-то высочил на дорогу, так что Будылин не усмотрел. Только тень мелькнула и затем глухой удар…

Будылину поначалу даже в голову не пришло, что он сбил человека, может, кошку или собаку – удар был совсем не сильный. Сначала он даже не хотел останавливаться, противно было думать о том, как холодные струи дождя попадут за шиворот. Но потом представил себе раненую собаку, которую к утру беспощадные колеса превратят в коврик, и, развернув, машину поехал осматривать место происшествия.

Это место он сразу нашел, там был указатель на Шевелево, но никакой собаки там не было, ни дохлой, ни покалеченной, а сидел мужчина на ящике и ел хлеб.

- Слышь, приятель, ты давно здесь сидишь? - спросил Будылин.

- Да не очень, - услышал он в ответ. По голосу это был вовсе не мужчина, а парнишка лет семнадцати-восемнадцати.

Будылин подошел поближе, посветил фонариком. Так и есть: хлюпик волосатый с жиденькой бороденкой и рюкзачком за спиной – типичный Турист, сидит среди ночи под проливным дождем и уписывает хлеб.

- Я здесь, кажется, собаку сбил, ты ее не видел?

- Нет, собаки здесь не было, это вы меня сбили.

- Какого ж хрена ты под машину кидался, пытался покончить жизнь самоубийством?

- Я просто голосовал, а вы меня не заметили и наехали. А на самоубийство я бы никогда не решился, для этого другой характер нужен. Говорят, самоубийцы, это слабые люди, а мне так кажется, что они посильней нас. Вот, однажды, в детдоме воспитатель сильно избил меня за то, что я не сказал ему, кто у него украл кинокамеру. И мне стало очень обидно, потому что я даже не знал, кто это сделал, а тут уборщица нашла камеру в кладовке, а ребята подумали, что это я проследил, куда они спрятали вещь, и рассказал все уборщице, которая иногда угощала меня пастилой. Мне стало так обидно, что я назло всем решил повеситься, и даже приготовил бельевую веревку, но как только подумал, что скоро сойдет снег, выглянет солнце и зазеленеет трава, а меня больше не будет, так сразу бросил веревку и убежал.

- Скажи, Спиноза, ты головой не ушибся?

- Нет, только колено побаливает, но это скоро пройдет.

- А куда тебе ехать?

- В Кирсановку.

- Ну, пошли в машину, подвезу, нам по пути.

Турист запихал в рот остатки хлеба, и, прихрамывая, пошел к машине, длинный, худой - на вид ему можно было дать лет двадцать - двадцать пять.

- Тебе, какое место в поселке?

- Не знаю, может, подбросите на станцию, а утром я разберусь. Я собственно, в этих местах никогда не бывал. Мне один дядя с Украины сказал, что здесь строят дачи и нужны плотники.

- Так ты плотник, а я думал поэт или художник.

- Нет не поэт, да и плотник из меня почти никакой, так кое-чему научили в детдоме, но мне нравится работать по дереву, оно такое податливое, и пахнет приятно. У нас в детдоме была столярная мастерская, там нас учили делать табуретки, полки и разделочные доски. Раз в месяц учитель труда возил наши поделки в город и сдавал в магазин. Он ругался, когда мы делали что-нибудь не так, говорил, что у нас руки не из того места растут, мог дать подзатыльник в сердцах, но все равно я ему очень благодарен, за то, что теперь могу заработать себе на жизнь.

Там в мастерской были такие стеллажи, на которых сушились доски. От них шел такой приятный смолистый дух, что казалось, будто гуляешь в сосновом лесу. Я иногда, когда в мастерской никого не было, забирался на самый верх и представлял, что лежу на лесной поляне, и меня вот-вот позовут домой обедать.

Однажды я так замечтался, что уснул, а мастерскую закрыли на три дня, потому что начались майские праздники, и всех старшеклассников повезли на экскурсию в город. Я, конечно, мог стучать в дверь или кричать в окно, чтобы меня вызволили из мастерской, но тогда мне бы попало, меня за это могли посадить в подвал, а я не переношу темноты. Вот я и решил переждать праздники в мастерской, а потом, когда ребята придут на урок труда, незаметно с ними смешаться. Вполне могло случиться, что никто из воспитателей меня бы не хватился – ну, увязался со старшими в город и все дела. А ребята могли подумать, что я удрал из детдома, и держали бы язык за зубами. У нас многие мечтали удрать из детдома, и, не потому что там так уж было плохо, а потому что просто хотелось путешествовать.

Он замолчал, как будто ушел в воспоминания и закрыл за собой дверь. Определенно он был сейчас там, в своей мастерской, лежал на смолистых досках, подложив руки под голову, и думал о том, как будет путешествовать, когда вырастет.

- Ну, и чем закончилось твое приключение? – спросил Будылин, когда понял, что один в машине.

- Какое приключение? – Турист все еще где-то летал.

- Ты уснул в мастерской, тебя заперли, а что было дальше?

- Сначала мне было очень интересно, а на следующий день очень захотелось есть. Вода там была в умывальнике, а еды, конечно, никто не оставил. Я попробовал жевать тонкие стружки, но вкус у дерева оказался гораздо хуже, чем запах. Я уже про себя согласился с тем, что умру от голода, но тут пришла уборщица тетя Клаша, и освободила меня. Она повела меня к себе и накормила холодными котлетами. Я никогда в жизни не ел таких вкусных котлет. В общем, никакое это не приключение, я даже не знаю, зачем вам все это рассказал. Это все моя болтливость. Уж и доставалось мне за нее, один раз мне даже хотели зашить рот.

- Как это зашить? – Турист забавлял Будылина, его болтовня была сейчас как раз кстати.

- В прямом смысле слова, иголкой с ниткой. Они уже связали меня и иголку приготовили, прокалили над свечкой, чтобы не внести заражение.

- Кто это они?

- Ах, извините, вот видите, как я плохо рассказываю, перескакиваю с одного на другое, ну как тут не рассердиться на мою болтовню. Они – это больные, ну, психи, короче говоря. Они меня связали простынями, и уже хотели приступать, но санитар меня спас. Он услышал возню в палате и заглянул узнать все ли в порядке, а там они мне рот зашивают.

- А, так ты псих, теперь понятно, почему тебя понесло под машину – чертей ловил.

- Во-первых, я не псих, хотя и провел два года в психиатрической лечебнице, просто у меня был тяжелый стресс после несчастного случая. Первое время я совсем не мог разговаривать, а потом, когда вылечился, уже не мог остановиться. Вот и вывел из себя товарищей по палате, да так, что они хотели зашить мне рот. А во вторых, чертей я никогда не ловил, я только говорить не мог, у меня был такой спазм на нервной почве, а в остальном был как все нормальные люди. А вам моя болтовня не мешает, а то я и помолчать могу?

- Да нет, это вроде как сверчок стрекочет. Знаешь, китайцы за большие деньги покупают сверчков для уюта. Кругом непогода, ветер, снег, а за печкой сверчок и все уже не так погано.

- Ну, тогда я вам расскажу, как попал в психиатрическую больницу, а то вы еще подумаете, что я кого-нибудь зарезал.

- Постой, постой, кажется, там, на дороге кто-то голосует.

Дождь кончился или почти кончился, так что можно было видеть, что происходит на дороге. После поворота на Кирсановку дорога стала узкой и извилистой, справа и слева, почти вплотную к ней подступали деревья, а впереди маячила фигурка в светлом плаще с поднятой рукой.

- Это женщина, - заключил Турист. – Ночью в такую погоду одна на дороге…Может, что-то случилось?

Женщина попалась неразговорчивая, сказала только, что ей на станцию, уселась на заднее сиденье и молчок. Турист пытался ее разговорить, стал рассказывать, как его однажды чуть не вытолкнули из электрички за то, что он не хотел выпить пива, которым его угощали подгулявшие подростки, задавал какие-то вопросы, но она отвечала односложно, попутчик ее явно не интересовал, да и вообще ничего не интересовало кроме, наверно, цели движения. Судя по ее напряженному выражению лица, можно было подумать, что она мысленно все время подгоняет машину, и досадует на то, что та едет слишком медленно из-за козла за рулем, которому некуда спешить, и его явно полоумного попутчика.

- Опаздываете на электричку? - спросил Будылин только чтобы прервать установившееся молчание, от которого после непринужденной болтовни Туриста, повеяло чем-то тягомотным, что напомнило ему о неприятностях, которые норовили зацепить его в последнее время.

Все они были тут как тут, никуда не делись: скандал, который ему закатила любовница, перед тем как уйти к другому, непонятная болезнь жены, проблемы с дочерью, отказы клиентов от контрактов.

- Ну на электричку, вам-то что, - грубо ответила пассажирка, давая лишний раз понять, что не намерена вступать в контакт со случайным человеком.

«Вот дура, - подумал Будылин, - и чего бесится. Ее подобрали на дороге, мокрую курицу, везут, куда ей надо, а она тут характер показывает. А все воспитание, можно подумать, что наших женщин воспитывают на помойке. С виду голубка, а как раскроет рот – ворона вороной».

Стараясь не выпускать из виду дорогу, чтобы не попасть ненароком в выбоину, он мельком взглянул в зеркало заднего вида, чтобы разглядеть пассажирку. На голубку она, конечно, не тянула: подстрижена «под мальчика», как раньше говорили, глаза глубоко посажены, губы тонкие – типичная деловая женщина. «Менеджер по связям с общественностью в крупной косметической фирме, может быть даже иностранной, - решил Будылин. - Компетентная, знает конъюнктура рынка" href="/text/category/kontzyunktura__kontzyunktura_rinka/" rel="bookmark">конъюнктуру рынка и иностранный язык, принципиальная, «откатами» ее не соблазнишь, в одиночку воспитывает сына-оболтуса, и думает, что с мужиками завязала раз и навсегда, чтобы не повторить ошибку молодости, ну, разве что, ни к чему не обязывающие связи для здоровья – в общем, дура, каких сейчас полно развелось в нашем несчастном отечестве».

За деревьями показались станционные огни, и машина выкатилась на Вокзальную площадь. Собственно, это была никакая не площадь, а пятачок с огромной лужей посредине, зажатый с трех сторон лавками, которые теперь именовались супермаркетами, киосками и ларьками, сохранившимся с тех времен, когда Кирсановка считалась рабочим поселком. В одном из «супермаркетов» горел свет, значит, ждали последнюю электричку, чтобы все, кто не успел запастись спиртным заранее, могли затариться на месте.

- Railway station. Pleasant to you a way! – обратился Будылин к пассажирке, чтобы проверить свое предположение относительно ее социального статуса.

- Thank’s, - криво усмехнулась менеджер по связям, как будто отмахнулась от надоедливой мухи. Порывшись в сумочке, она сунула Будылину сотенную бумажку и выскочила из машины прямо в лужу.

- Чума, - покачал головой Будылин, и протянул бумажку Туристу, - Возьми, парень, тебе пригодиться.

Тот машинально взял купюру, аккуратно сложил ее пополам, расстегнул рюкзачок, застегнул рюкзачок. Он явно медлил с уходом.

- А может у вас есть какая-нибудь плотницкая работа? Ну, там подновить забор, укрепить крыльцо. Я и баньку могу поставить, только тут помощник нужен. Но, если надо я могу поискать, говорят, тут где-то идет большое строительство, так что наверняка понаехало много желающих заработать.

- Банька у меня есть - там и переночуешь, - сказал Будылин, как будто подумал вслух, - а утром позавтракаешь, и пойдешь искать работу. На станции тебе, Турист, делать нечего, там даже приткнуться негде.

- Спасибо, только я не понимаю, почему вы меня туристом называете, я ведь никогда не ходил в походы, хотя всегда хотел путешествовать, идти за облаками и ночевать прямо на траве.

- Наверно потому, что ты сам, как трава – дождик намочит, солнышко обсушит и ты доволен.

Сто лет назад тут, где теперь поселок, были одни еловые леса да болота. Ближайшее жилье располагалось за речкой – барская усадьба, где некогда мучительно переживал период полового созревания великий поэт.

Потом всю землю в округе купила богатая вдова и меценатка Кирсанова.  Ее муж помимо нескольких магазинов владел еще и роскошными банями, куда любили хаживать писатели, художники и актеры. Сама Кирсанова тоже не была чужда искусству, в молодости она играла в театре служанок. Вот она и задумала построить здесь дачи и сдавать их творческой интеллигенции, и даже договорилась со своим старинным приятелем - министром путей сообщения, чтобы вблизи поселка был полустанок.

Богема жить колхозом не захотела, из людей, близких к искусству, дачу в поселке снимал только бухгалтер Румянцевского музеума. В остальных домах жили чиновники средней руки.

После революции поселок стал вотчиной Большого театра. Рядом со скромными домиками тщеславной банщицы выросли терема теноров, чертоги дирижеров и шале балерин. Летом из распахнутых настежь окон лились волшебные звуки кларнетов, скрипок и фортепьяно. По вечерам на открытых верандах слышался смех небожительниц и звон бокалов. На эстраде у пруда Нейгауз играл мазурки Шопена и пела Нежданова. Об этом золотом времени сейчас напоминают только названия улиц – Рубинштейна, Глинки, Шаляпина…

Тенора и балерины как-то незаметно растворились в массе родственников. Дачи и участки великих делились сначала между прямыми наследниками, потом между отпрысками наследников, и так до тех пор, пока не теряли своей дачной привлекательности, и не превращались просто в жилье для рабочих и служащих.

Эти уже жили здесь постоянно, возводили русские печи в летних шале, обзаводились мелким рогатым скотом, копали огороды. На работу ездили в Москву, благо до города рукой подать, а по выходным устраивали у пруда гулянья с водкой, закусками и песнями под гармонь, которые часто заканчивались мордобоем.

Новые времена здесь начались задолго до перестройки: сначала поле между поселком и бывшей барской усадьбой облюбовали торговые работники. Дачи директоров магазинов, товароведов и заведующих складами до сих пор поражают своей аскетичной архитектурой. Один весовщик с овощной базы построил себе огромный дом наподобие лабаза, всего с тремя окнами, а продавец из Елисеевского - нечто вроде силосной башни.

Когда в поселке появились «новые русские», свободных земель по эту сторону железной дороги уже не было, и они стали осваивать леса по ту сторону. Их виллы с бассейнами и теннисными кортами составили как бы отдельный поселок с тем же именем. Кто-то из местных окрестил его Санта-Барбарой, но другим это показалось слишком сложным и они называли его Новой Кирсановкой.

К тому времени только немногие аборигены имели работу в городе, а «новые» предпочитали нанимать иногородних и даже иностранцев. Один нефтяной туз брал в охрану только китайцев, а алюминиевый магнат уборщиц и кухарок выписывал аж с Филиппин.

Во время войны немцев остановили в десяти километрах от поселка. А вот от безработицы и пьянства спасти его не удалось, впрочем, никто и не спасал. Аборигены старого поселка вымирали, как во время эпидемии, на смену им приезжали другие люди, переселенцы, беженцы и бог весть кто еще.

Это были странные люди без роду и племени, без биографий, без имен и даже без лиц. То есть какие-то биографии у них, конечно, были, но они никого не интересовали, похоже, что даже самих приезжих. На вопрос «вы чьи?» они недоуменно пожимали плечами. Имен их тоже никто не знал, да и не хотел знать – много их тут понаехало, всех запоминать - много чести. Одного аборигены звали Тот, Который в Кожаной Кепке, другого – Тот, Что Заикается. А, что касается лиц, то для местных они все поначалу были на одно лицо, как китайцы из охраны нефтяного короля.

Кое-кто, однако, был из ряда вон. Таких побаивались, и смеялись над ними. И в этом был некий магический смысл, сохранившийся у людей в подсознании с тех времен, когда смехом защищались от порчи. Больше всего, конечно, местные насмехались над Клюкой. Это была большая и, наверно, еще не старая баба, которая одевалась во все черное и ходила всегда с палкой. Никто не знает, как ее звали на самом деле, откуда она взялась в поселке, и, каким образом заняла бывший дом печника Евдокимова на улице Глинки. Нет, конечно, чиновник, который оформлял на нее дом, знал, но предпочитал держать язык за зубами. Когда она шла по улице, то казалось, что это не человек идет, а какая-то огромная мрачная птица стелется над землей.

Считалось, что она приносит несчастье тем, кому попадется навстречу. Взрослые ее сторонились, а дети пугались. Хорошо еще, что она не часто вылетала из своего гнезда, только за тем, чтобы купить картошки и какой-нибудь крупы. Остальное ей, видимо, привозил муж или сын, кто их там разберет, в общем, длинный носатый мужик, который раз в неделю приезжал к ней на самосвале. Мужик тоже ни с кем не разговаривал, так что некоторые сомневались, знает ли он по-русски.

У этой самой Клюки была странная особенность: она, когда шла из магазина, всегда прихватывали кирпич с какой-нибудь стройки, не кирпичи, а каждый раз только один кирпич, и при этом всегда заворачивала его в платок и несла как ребенка, прижав к груди.

Сначала все возмущались, кирпичи-то денег стоят. Это раньше, когда все вокруг было ничейное, народ смотрел сквозь пальцы на расхищение государственного имущества, а сейчас-то все хозяйское, за все уплачено. Ее материли, бывали случаи, когда спускали собак, но матюги отскакивали от нее, как горох, а собаки от нее сходили с ума, скулили и жались к ногам хозяев. В конце концов, люди перестали обращать внимание на это мелкое воровство, кто знает что у нее на уме, может еще порчу какую наведет, ведь эти приезжие на все способны.

По поводу кирпичей ходили разные слухи, одни говорили, что Клюка копит кирпичи на новый дом, другие уверяли, что видели собственными глазами, как ее носатый хахаль грузил в машину целые груды кирпичей. Кто-то пустил слух, что у Клюки когда-то был ребенок, который умер в младенческом возрасте, и с тех пор она помешалась – собирает кирпичи и тетешкается с ними, как с детьми, и будто бы однажды видели, как она сидела на крыльце и давала кирпичу сиську.

Это уж была совсем невероятная версия, но именно в нее почему-то все поверили, и перестали шугать несчастную мать. Теперь к ней относились с участием, особенно женщины. Любят у нас страдальцев за то, что рядом с ними даже неудачники чувствуют себя немного везунками. У кого сын был горьким пьяницей, у кого – не вылезал из тюрьмы, но они были все же живые, и в детстве даже давали поводы для радости: смешно коверкали слова, ели с аппетитом. Клюка была лишена даже этих микроскопических радостей, ну какое женское сердца останется равнодушным к такой беде.

Женщины пытались выказать ей свое сочувствие, тяжело вздыхали, когда она заходила в магазин, пытались заговорить. Но та вела себя заносчиво, ни с кем не здоровалась и даже не смотрела в их сторону, покупала свою картошку и крупу и летела в свое одинокое, горькое гнездо.

И тогда все махнули на нее рукой: что с нее взять с дуры несуразной, все у них не как у людей у этих приезжих. Ее просто перестали замечать, и даже когда она вдруг куда-то пропала, никто ее пропажи не заметил.

Прошло несколько дней, прежде чем в поселке узнали, что Клюка умерла. Ее труп обнаружил сосед, который забрел к ней в дом, чтобы спросить спичек. Она лежала на полу одетая во все черное, держала в руках палку и уже начала разлагаться.

Самое удивительное, что ни во дворе, ни в доме не оказалось ни одного кирпича, но зато было полным полно кошек. Он были и в комнате, и на веранде и на чердаке – жирные разномастные котяры. Они сидели, лежали, шлялись туда сюда и ничто их не смущало, ни присутствие чужого человека, ни запах разлагающейся плоти. Самого рыжего и наглого кота Будылин взял к себе, и назвал Кирпичом.

Этот Кирпич взял моду будить хозяина ни свет ни заря. Устоится на постели в ногах, и давай месить одеяло передними лапами. Жена и дочь спали внизу в отдельных комнатах, а Будылин облюбовал себе мансарду. Летом в жару там, конечно, было душновато, зато окна выходили в сад, и казалось, что ты на корабле плывешь навстречу небу по зеленым волнам.

Дача в Кирсановке досталась Будылину от отца, довольно известного в Москве стоматолога. А тот купил ее по случаю у директора комиссионного магазина, который уезжал на историческую родину. По счастью у торгаша был вкус, или лучше сказать здравый смысл, он не стал подобно своим коллегам воздвигать боярские хоромы с бойницами вместо окон, а построил просто дом, в котором было бы удобно жить. Будылин-старший не строил ничего кроме зубных мостов, и потому оставил дом в том виде, в каком его оставил прежний хозяин. Сам он был человеком сугубо городским и на даче чувствовал себя не в своей тарелке. Загородный дом он купил на всякий случай, для внуков, как он говорил. Когда у Будылина-младшего родилась дочь Кристина, отец отдал ключи от дачи сыну, и вздохнул свободно – теперь ему больше не нужно было ездить за город – проверять целостность своей недвижимости, и все свободное время он мог посвятить любимым занятиям: чтению военных мемуаров и преферансу.

Сын принял отцовский дар без энтузиазма. Дачная жизнь его тоже не привлекала, круг его интересов не выходил за пределы города. Он окончил сценарный факультет ВГИКа, и привык к богемному образу жизни. На даче он бывал эпизодически, в основном, чтобы покутить в компании друзей. Его жена Ирина иначе как притоном дачу не называла, и принципиально там не бывала. Естественно, для их дочери Кристины дом в Кирсановке не стал родным. Родители сделали все, чтобы лишить ребенка детства – устроили в школу с углубленным изучением английского языка и записали в секцию плавания. По счастью, у нее не оказалось слуха, а то бы не миновать ей еще и музыкалки.

В общем, в пестром Кирсановском архипелаге дом Будылиных оставался необитаемым островом. И оставаться бы ему таковым еще бог знает сколько, когда б не чрезвычайные обстоятельства, которые заставили семейство всерьез вспомнить о своей загородной собственности.

А началось после того, как Ирина узнала о существовании соперницы. Однажды она почувствовала слабое жжение в желудке после еды. В общем, обычное дело при гастритах. Это явление она расценила, как аргумент в пользу диетического питания. Какая женщина не мечтает сесть на диету, но все что-то мешает, а тут, как говориться, сам бог велит. После обстоятельной консультации с очень авторитетным и дорогим диетологом, она, как ей посоветовал врач, стала питаться правильно, но жжение не прошло и даже усилилось. Тогда она ужесточила диету, но от этого ей лучше не стало, мало того к жжению прибавились еще и боли. Они возникали внезапно и так же внезапно проходили. Боли были не резкие, а тупые и продолжались они не долго, можно было бы и потерпеть, в конце концов, но одно сознание, что у нее в организме что-то не так, бросало Ирину в холодный пот. Она росла в благополучной семье, вышла замуж за благополучного, хотя и несколько легкомысленного человека, благополучно родила ребенка и никогда ничем серьезнее ОРЗ не болела. Здоровье было для нее одним из столпов благополучия, можно сказать даже его краеугольным камнем, и вдруг этот столп покачнулся, этот камень покосился.

Говорят, некоторые люди очень чувствительны к настроению Фортуны, она еще только подумала, а не изменить ли ей любимцу Васе с Петей, а Вася уже рвет на себе волосы. Фортуна она ведь тоже женщина, и, как все женщины жалеет слабых, хотя сильные ей нравятся гораздо больше. Вздохнет она по несостоявшемуся роману, и с новыми силами берется вытаскивать за уши своего баловня Васю.

Ирина не была ни слабой, ни глупой и в панику не впадала, а обратилась к врачу, к очень авторитетному и очень дорогому гастроэнтерологу. Тот, естественно, дал ей направления на анализы. Результаты его почему-то не удовлетворили, и Ирине пришлось сдавать анализы повторно плюс рентген и компьютерная томография. Только после этого врач поставил туманный диагноз – возможно гастрит, но не исключена и язвенная болезнь в редкой форме, в общем, нужно подождать пока болезнь себя проявит, чтобы лечить уж наверняка.

Ирина предпочла худший вариант, и сразу же сообщила об этом мужу.

Эта новость повергла Будылина в психологический нокдаун. Он уже давно решил для себя, что разведется с Ириной, и, казалось, ничто не сможет поколебать его решения, но тут вдруг эта ее внезапная болезнь…

Обстоятельства изменились коренным образом, и теперь он уже не знал, как ему поступать, ведь одно дело расходиться с благополучным человеком, и совсем другое – оставлять в беде больную женщину.

Будылин никогда не считал себя человеком высокой морали, в детстве он мог запросто подделать оценку в дневнике, чтобы получить деньги на кино, потратить их на сигареты, и при этом не испытывать никаких угрызений совести. Это был своего рода спорт, который давал ему иллюзию удачливости. Впоследствии эту формулу он применял в отношениях с женщинами: изменял жене с любовницей, а той – с другими женщинами, но при этом действовал осторожно, чтобы никому не причинить страданий. Он родился под знаком Весов, и потому стремился к равновесию, но обстоятельства все время норовили вывести его из этого состояния. Предстоящий развод был как раз таким неприятным обстоятельством, однако болезнь жены, несмотря на всю ее трагичность, давала ему возможность сохранить статус-кво в семейных отношениях, что избавляло его от многих хлопот и стрессов.

Инцидент с дочерью подлил масла в тлеющий огонь. Вообще, Будылин никогда специально дочерью не занимался, все, что он для нее делал – это обеспечивал ее материально. Она росла, как цветок на подоконнике – полили, удобрили и забыли до следующего полива. Она училась в английской школе, регулярно посещала секцию плавания, но никогда не была с отцом в зоопарке, как, впрочем, и с матерью. По замыслу родителей, хорошее воспитание должны были ей дать хорошие педагоги, они профессионалы – им виднее, как найти подход к ребенку. В конце концов, им за это платят деньги, и немалые. Что могли сделать дилетанты-родители на поприще, где преуспевали люди, вооруженные последними достижениями психологии и мудростью великих педагогов прошлого - Руссо, Песталоцци, Коменского и Сухомлинского…

Впрочем, Кристина и сама не очень-то и рвалась в объятия «предков», с самого раннего возраста она привыкла самостоятельно решать свои проблемы. В школе она училась хорошо, но без особого блеска, к одноклассникам относилась ровно, хотя у нее и были подруги, с которыми она обменивалась молодежными журналами и обсуждала книги Мураками и Кастанеды.

Когда встал вопрос, куда идти учиться после школы, Кристина только пожимала плечами, она не чувствовала интереса ни к одной из традиционных дисциплин. Более или менее ее привлекала только черная магия, но ни один из известных вузов пока что не выдавал дипломов по этой специальности. Сошлись на Юридической академии, с одной стороны юридическое образование давало широкий круг знаний, которые могли пригодиться на любой работе, с другой стороны – в юриспруденции есть что-то от магии: с помощью законов можно легко манипулировать людьми и доводить их до состояния зомби.

В академии Кристина обзавелась приятельницами и приятелями, и все свободное время проводила в их обществе. Это была, если не «золотая», то уж точно «позолоченная» молодежь: сын известного адвоката Струженцова, сделавшего себе имя и состояние на защите братков из Солнцевской группировки, дочь депутата от Усть-Ордынского бурятского автономного округа Ковшаровича, который путал бурят с южноафриканскими бурами, но зато владел сетью аптек в Москве, племянница эстрадного певца Рухадзе, прославившегося своими задушевными речитативами с пикантным кавказским акцентом.

Будылин не обладал таким состоянием, но получил некоторую известность, после того, как его агентство сняло несколько рекламных клипов для банка «Интерфинанс». Банк давно лопнул, а клипы запомнились, так что недостатка в клиентах у Будылина не было, и это давало ему возможность не думать о том, как свести концы с концами.

Конечно, он знал цену всей этой «серебряной молодежи», которая окружала его дочь, они были все одинаковые, как искусственные зубы, порождаемые гением его отца, но это было все-таки лучше, чем гнилые обломки в пастях изгаженных подъездов и проходных дворов.

Новая компания немного растормошила довольно скованную Кристину, мать всегда жаловалась, что ее дочь из дома клещами не вытащишь, а тут она то на премьеру фильма, то на дискотеку, то на пикник. После премьер и дискотек она возвращалась усталая и разбитая, так что на следующий день приходилось пропускать занятия, чтобы привести себя в порядок, но родители смотрели на это сквозь пальцы, там, в академии ведь не дураки сидят, небось понимают, что платные студенты на дороге не валяются, а здоровье молодым на то и дано, чтобы растрачивать его на вечеринках.

Эйфорию родителей нарушил звонок следователя. Звонкий комсомольский голос пригласил Будылина на собеседование.

Молодой человек, представившийся майором Валиуллиным, был весь как начищенная пуговица. Про него можно было сказать: «Такой молодой, а уже майор» или «Такой молодой, а уже следователь». Оглядев Будылина строгим взглядом, он погнал с места в карьер:

- Вам известно с кем встречается ваша дочь?

- С однокурсниками, они, конечно, засранцы, но на серьезные проступки не способны.

- А фамилии Кадомцев, Мейер, Смолина вам ничего не говорят? - слова отскакивали как дробь пионерского барабана.

- Постойте, какая-то Смолина вроде училась с Кристиной в одном классе, но это было давно.

- Это было три года назад, а потом ее исключили из школы за распространение наркотиков, она приторговывала травкой на вещевом рынке, чтобы заработать себе на шмотки. Ее родители разошлись, а дочку сбагрили бабушке. Вы, конечно, ничего не могли об этом знать – руководство школы делало все, чтобы скандал не дошел до родителей. Так вот эта Смолина лучшая подруга вашей Кристины, а нигде не работающий Кадомцев ее близкий друг, вы понимаете, о чем я говорю. Он на пару с Мейером грабил подростков, отнимал у них мобильные телефоны, и сдавал в скупку. Позавчера его задержали на месте преступления, там, между прочим, была и ваша дочь.

После каждой фразы майор делал долгую паузу, чтобы посмотреть, какое впечатление они произвели на собеседника. Где-то Будылин уже это видел, кажется, в каком-то американском фильме. Сыщик доставал подозреваемого паузами, а его оппонент все время норовил перевести разговор на посторонние темы, и сбить ищейку со следа.

- У вас интересный тембр голоса, - решил подыграть следователю Будылин, - не хотите себя попробовать в рекламе?

Майор понял, что его раскусили, и сразу как-то потускнел.

- У нас, вообще-то, против нее ничего нет, в ограблении она непосредственно не участвовала. Ее, конечно, вызовут в суд в качестве свидетеля, но я не об этом. По нашим сведениям ваша дочь употребляет наркотики.

- Как давно?

- Возможно года два, да вы сами ее спросите.

Кристина ревела, кусала ногти, губы у нее дрожали, но ничего толком от нее добиться не удалось. Да, она встречалась с Кадомцевым, их Смолина познакомила, пили пиво иногда водку на квартире у Мейера, но ни о каких краденых телефонах и наркотиках не может быть и речи.

Будылин-старший давно не практиковал, но у него сохранились хорошие связи в мире медицины. Профессору Комбарову достаточно было лишь мельком взглянуть на результаты анализа, чтобы поставить диагноз: принимала таблетки амфетамина примерно с полгода.

У Будылина чуть не вырвалось «слава богу», таблетки на него впечатления не произвели, для него слово «наркоман» ассоциировалось с иглой и исколотыми венами. Уколов он не переносил органически и относился к ним с брезгливостью даже, когда речь шла о простой прививке против полиомиелита. В представлении Будылина, сам по себе укол был противоестественен, потому что нарушал целостность организма, а в сочетании с неким химическим дурманом, он приобретал масштаб катастрофы.

- Не надо успокаиваться, - прочел взгляд Будылина профессор, - это довольно серьезно, но могло быть и хуже. Мы проведем детоксикацию организма, а уж дальнейшее зависит только от нее, ну, и от вас, конечно.

- Может обратиться в специальную клинику, там, говорят, есть методики реабилитации?

- Не думаю, что это хорошая идея. Дело в том, что восемьдесят процентов доходов им приносят вторичные обращения, стало быть, они не заинтересованы в том, чтобы пациент ушел от них навсегда. Даже самая, что ни на есть эффективная методика реабилитации, не дает гарантии того, что человек не сорвется и примется за старое. Тут важно исключить соблазн. При клиниках, есть нечто вроде клубов бывших наркоманов, по сути, общества взаимопомощи. Казалось бы, хорошая идея, кто как ни «завязавшие» знают лучше как помочь «завязать» другим. Но ведь это разные люди, с разной психикой, живущие в разных социальных условиях, и не исключено, что в этой цепочке найдется слабое звено. Представьте себе, сегодня он убежденный борец за здоровый образ жизни, готов помогать товарищам по несчастью, а завтра его выгнали с работы, умер близкий человек, да мало ли что может случиться, и вот уже он снова на игле, и у него можно разжиться дозой, а товарищи продолжают с ним общаться. Говорят, паршивая овца все стадо портит, и вот уже часть «завязавших» опять становятся пациентами клиники, им опять требуются процедуры и реабилитация, теперь уже более длительная, а это вдвое дороже.

Люди, чтобы спасти своих близких не жалеют никаких денег. На моих глазах богатые люди становились нищими, спускали сбережения, продавали автомобили, квартиры, дачи и все тщетно, а врачи наживали огромные состояния. Вы, наверно, видели в газетах объявления «реабилитация за границей». Вроде бы все правильно, другая среда, другой образ жизни, а на деле сплошное надувательство: за койку в общежитии берут, как за номер в хорошем отеле, с утра до вечера нужно гнуть спину в поле или в саду, а деньги за работу идут на счет клиники. Ну, а что касается соблазнов, то за границей в любой деревне раздобыть дозу не проблема, если, эта деревня не в Китае.

Я, конечно, могу вам порекомендовать более или менее приличную клинику, но лучше бы вам самим заняться ее реабилитацией. Сейчас каникулы, везите ее куда-нибудь за границу или на дачу, и не выпускайте из поля зрения ни на минуту.

Идея очень понравилось Будылину, отправляя жену с дочерью на дачу, он одновременно убивал двух зайцев: во-первых, хотя бы на некоторое время лишал Кристину возможности общаться с дурной компанией, а во вторых, проявлял заботу о здоровье Ирины, где как не на даче ей поправлять здоровье. Были, конечно, и другие зайцы, но о них потом.

Однако перспектива провести все лето на даче с дочерью никак не устраивала Ирину. Она расценила это как предательство, не чье-то конкретное, не мужа и не дочери, а, скажем, предательство судьбы. Вот, была у нее счастливая судьба: розовое детство, голубая юность, удачливый муж, послушная дочь и все это ускользает из рук, дочка оказалась наркоманкой, муж путается с кем-то на работе, а теперь ее еще и в ссылку отправляют, ну как тут не болеть.

Она не плакала, не заламывала руки, не закатывала скандалы, она впала в тихое отчаяние от несправедливости, которая на нее обрушилась, сидела в кресле с журналом в руках и все повторяла: «Что я вам сделала? Почему вы хотите моей погибели?».

Будылин пробовал подойти к ней и так и сяк, но всякий раз, когда разговор заходил о даче, она повторяла одно и то же: «Что я вам сделала? Почему вы хотите моей погибели?». Дочь бродила по квартире, как потерянная, на вопросы отвечала невпопад, часто запиралась в своей комнате и курила. Все это выбивало Будылина из колеи. Он уже подумывал, не заменить ли Кирсановку, каким-нибудь благопристойным островом, где не настолько весело, чтобы это повредило дочери, и не настолько скучно, чтобы жена зациклилась на своей болезни, скажем, Мальтой или Кипром, как вдруг Ирина согласилась ехать на дачу.