Музыка

Фонд № 000

Шмелев,

Картон № 8 Иван Сергеевич

Ед. хран. № 11

[ʺПианиноʺ]

ʺМузыкаʺ — рассказ

ранняя редакция, текст неполный.

1916

Машинопись с авторской правкой 14 лл.

Отсутствуют лл. 3 и 9.

На об. листов — текст рассказа ʺЗабавное приключениеʺ

Машинопись с авторской правкой.

Рассказы т VIII. Москва 1917.

Общее количество

листов

14

// карт.

а) Ранняя редакция 14лл.

с пропусками 3 ьего и 9 го лл.

// карт.

МУЗЫКА

I

Мужъ поступилъ въ артиллерію, въ провинцію, и Муся перебралась въ городокъ, гдѣ формировалась бригада. Пришлось бросить Москву, оставить консерваторію и даже продать піанино. Трудно было на это рѣшиться, но Муся рѣшилась всетаки на эту жертву: совсѣмъ недавно они поженились, а жизнь врозь — не жизнь. А мѣсяцевъ черезъ шесть мужу итти на фронтъ.

Сняли двѣ комнаты — мужу было можно жить на своей квартирѣ — на тихой уличкѣ, надъ булочной Колпакова, у вдовы. Устроились хоть и безъ особыхъ удобствъ, но терпимо. Напротивъ, изъ оконъ, наискосокъ тянулся огромный садъ колбасника Прошкина, однѣ старыя липы, — по веснѣ будетъ хорошо. Прямо, за сѣрымъ домишкой, торчала на бугоркѣ облѣзлая бѣлая колоколенка, старенькая, съ пятнами кирпича, — точно съ “Грачей” Саврасова: даже кривыя ветлы тамъ были и сѣренькіе заборчики. Эта церквушка особенно нравилась — милая, старенькая, — простота и покой. И еще колокольни были за ней, и еще сады. И уличка была тихая: — самая-то провинція. А вечерами летѣли на садъ колбасника и на колоколенку галки, кружились “с<ва>дьбой” въ розовомъ зимнемъ небѣ, и черезъ окна доносился шипящій суетливый гомонъ. Мусѣ тогда казалось, что и ей надо куда-то спѣшить — туда куда-то, гдѣ будетъ новое, радостное. Начинала томить тихая, вечерняя грусть, и хотѣлось надѣяться, что здѣшняя ихъ жизнь съ мужемъ, только сѣренькій сонъ, за которымъ наступитъ утро. И галки эти на липахъ — тоже навремя: сейчасъ куда-то и полетятъ, все собираются и раздумываютъ. Жду чего-то и галки. Въ такія минуты Мусѣ хотѣлось пойти къ піанино, закрывъ глаза и играть Чайковскаго. Только не было инструмента. А въ задней комнаткѣ наигрывала подъ сурдинку гитара. Тамъ жилъ маленькій вихрастый чиновникъ, Вихревъ изъ казначейства, вихрастый и робкій, съ воробьинымъ лицомъ, всегда незамѣтно прошмыгивавшій, когда приходилъ со службы. Онъ пріятно игралъ что-то жалостное и робкое, словно нашептывалъ.. И мужу нравилось это грустное пошептыванье гитары. Они даже поспорили, что онъ играетъ свое ли или что-то народное. Теперь Муся не могла вспомнить безъ смѣха и жалости, когда они узнали, что онъ игралъ. Мужъ какъ-то спросилъ его, что играетъ, и чиновникъ, оконфузившись, сказалъ робко:

— Такъ-съ, попурри… А слова самыя такія… неважныя… “Смородина вьется… дѣло обойдется”…

Съ тѣхъ поръ стали они его называть между собой “смородиной”.

На второй недѣли такой невеселой жизни они рѣшили поискать въ городѣ

//л.1.

ЗАБАВНОЕ ПРИКЛЮЧЕНIЕ

I

Съ имѣніемъ дѣло выяснилось. Генеральша написала, что, потерявъ на войнѣ сына, она уже не въ силахъ заниматься хозяйствомъ и готова продать

// л. 1об.

піанино, взять на прокатъ. Безъ музыки жизнь казалась невыносимой: Какъ если бы заставили жить безъ свѣта.

Еще когда ѣхали съ вокзала, сперва полемъ версты четыре, потомъ грязной слободкой, и у Муси заныло сердце тоскливо — какая яма! Была оттепель, дорога была разбита, лошаденки попадались все дряныя, съ черныхъ деревьевъ текло, попадались все какія-то глупыя вывѣски — чайная Эрмитажъ, “Приготовляютъ разные гробы въ строкъ”. По грязи шлепали, отбивая шагъ, сѣрые солдаты и пѣли про “Канарея-пташечку, жалобно поетъ.” Тянулись черныя бочки съ нефтью, на фабрику, и вылилъ мокрый снѣгъ. На лафетѣ везли желтый гробъ и шли стриженые солдаты. На Главной улицѣ съ каменными домами Муся увидала большую вывѣску, и ей стало весело.

— Погляди, сказала она мужу: — “Музыкальный мастеръ Дутиковъ, надстройка починка и прокатъ инструментовъ”! Люди и здѣсь живутъ…

Тогда они посмѣялись на эту вывѣску. На зеленомъ полѣ стоялъ рояль и барыня въ голубомъ платьѣ, съ буфами, съ кирпичнымъ лицомъ, играла вывихнутыми голубыми пальцами по падающей клавіатурѣ. А на другой сторнѣ большой вывѣски лихо плясалъ въ присядку подъ гармонью парень въ шапочкѣ съ перышкомъ, и лихо развѣвались концы его кушака.

Теперь Муся вспомнила про эту вывѣску и рѣшила сходить узнать. Вдова ее обнадежила:

— Всѣ его у насъ знаютъ! Хорошій музыкантъ.

Дутиковъ жилъ во флигелькѣ, за помойной ямой. На сараѣ вывѣсочка съ гармоньей указывала зеленымъ пальцемъ на рогожную дверь въ подвалъ. Въ низенькой полутемной мастерской пахло воняло клеемъ. За длиннымъ столомъ сидѣлъ красноглазый старичокъ съ ремешкомъ на волосахъ и мальчишки клеили гармоньи. На стѣнѣ висѣли гитары и балалайки, и стоялъ въ углу грифомъ въ окно пыльный пузатый контробасъ безъ струнъ. Вышла тощая высокая женщина съ ребенкомъ на рукахъ, злая и желтолицая и сказала, что мужъ пошелъ настраивать къ полковнику Щукину.

— Именины у него завтра,

— Мнѣ очень нужно піанино… — сказала Муся. — Можно достать?

— Этого ужъ я не знаю, а только

— Сколько угодно… онъ по музыкѣ все можетъ. Одинъ онъ тутъ на весь городъ.

— У этого… какъ его… судебный приставъ намедни былъ… — сказалъ с<та>ричокъ, и поигралъ губами на пищикѣ. — Послѣ этого… какъ его… учител<ь–> то померъ…

— Ну? — спросила съ надеждой Муся.

— Ну… говоритъ, рояль за сто рублей.

— Что-нибудь вы путаете. Какой же рояль за сто рублей?—

//л.2.

до, — такъ заляпало ее грязью, — и встряхнлась, какъ выкупавшаяся индюшка. Шофферъ отвернулся. Карасевъ покосился на ея мокрую зеленую юбку, общелкнувшую ноги. Въ другое бы время онъ шлепнулъ ее играючи, но тутъ только поморщился и помурлыкалъ.

— Дернулъ же чортъ… — ласково началъ онъ, беря подъ руку, но она вырвала руку и толкнула.

— Погоди… надо же взять!

Онъ взялъ чемоданъ и “компактный завтракъ” — теперь онъ былъ очень кстати — и побѣжалъ догонять Зойку. Пріостановился и послушалъ — не ѣдутъ ли. Но не было ничего слышно, только шуршалъ по болоту дождикъ.

— Вотъ проклятая сторона… какъ передохли!

IV

Путаясь въ долгополой непромокайкѣ, давно промокшей, онъ догналъ Зойку. Она бѣжала, не разбирая лужъ, попрыгивала, какъ болотная курочка, вывертывая тонкія ноги на каблучкахъ, путаясь въ захлестывавшей, недавно такой чудесной и вольной юбкѣ.

— Ничего, дудуська… — замурлыкалъ онъ, подхватывая подъ руку. — Сейчасъ обсушимся, возьмемъ лошадей и — айда! А ужъ у меня досохнемъ. А чертовски жрать хочется!

— Ужасно, — сказала она примирительно. — Я даже кофе не напилась. Послушай, какъ они жвакаютъ… теперь все испорчено…

— Какъ-нибудъ ужъ собьемся, справимъ… — въ тонъ ей плаксиво продолжалъ Карасевъ. — Хитрая ты какая… Сейчасъ коньячку хватимъ, подзакусимъ омарчиками… — аппетитно говорилъ онъ, поглядывая на баульчикъ. — А эту калошу къ чорту! Скоро настоящій салонъ придетъ, на немъ хоть въ Крымъ жарь. Ничего, время теперь такое… милліоны мокнутъ и не сохнутъ… и коньячку нѣтъ. А вотъ въ Альпахъ какихъ-нибудь будемъ странствовать… тамъ какъ?! Надѣлъ мѣшокъ, взялъ палку съ крюкомъ и катай по горамъ, по пропастямъ… Сколько народу погибаетъ!

— Замолчите, глупо! — крикнула Зойка, споткнувшись о камень. — Вотъ простужусь изъ-за васъ и потеряю голосъ… Да держите же меня! Ничего вы не можете! вамъ только махинаціями заниматься… съ гвоздями да съ этими вашими жуликами!

— Вы потише… вамъ эти “жулики” деньги платятъ!

— Деньги?!! — крикнула она внѣ себя и дернула руку. — Какіе-то несчастные гроши…

— Хàлда — хàлда и есть! — крикнулъ Карасевъ, отшвыривая руку.

//л.2об.

за четыреста пятьдесятъ Куровскому попу, выигралъ попъ въ желѣзку семьсотъ рублей съ мѣшочника… такъ для дочекъ! Но ей, во-первыхъ, расколотили всю спинку… бутылкой! Какое невѣжество! Я же имъ и вставлялъ.

— Бутылкой верхъ прошибли, а не спинку… - сказалъ старичокъ.

— Ну, это все равно. Вставилъ я изъ старыхъ фотопьянъ, они у меня и сейчасъ въ сараѣ Еще звучнѣй стало. Дерево, сударыня, если обыграно, много звучнѣй! У кого же еще-то бы… — задумался онъ.

— Гитара, все одно… — самъ съ собой разговаривалъ старичокъ, заклеивая гармонью. — У казначея, напримѣръ, гитара… онъ ее нахрапѣлъ за тридцать лѣтъ… она у него на стѣнкѣ виситъ, у постели. Теперь сто рублей даютъ.

— Вотъ что я вамъ порекомендую! Обратитесь къ господину… стражи начальнику… очень музыкальный человѣкъ! Они сами, конечно, не играютъ но для музыки держатъ… особо, гм… Только вотъ, не знаю… - задумался онъ, погодите-съ, барышня… Ну-ка она опять пришла!

—Чего ну-ка… - сердито отозвалась жена изъ-за переборки, — опять къ доктору ушла своему… ну-ка! Станетъ она съ такимъ идоломъ жить Влтъ, пости[a] и Господи, идолъ-то!

— А-ахъ, ей-Богу! — передернулся Дутиковъ. — Ну, имъ какое дѣло знать! Имъ инструментъ нуженъ! Я устрою вамъ, потому вы, барышня, я вижу настоящая музыкантша… я сразу вижу… Такъ вотъ, намедни онъ мнѣ попался разстроенный такой… говоритъ: продай эту ерунду, Иванъ Максимычъ. Хоть за триста продай!

— Не взялъ, дуракъ! Тысячу заплатилъ вѣдь, самъ говорилъ! — крикнула жена и даже вышла въ мастерскую.

— Ты-сячу! — засмѣялся Дутиковъ и потрясъ пальцемсъ. — Да ему этотъ… Ну, просто ему такъ-на-такъ пришло… по знакомству, лѣсникъ одинъ у насъ, по семейному одному дѣлу. Но я васмъ устрою, устрою, будьте покойны. Да вы уроки не даете ли?! А то меня часто спрашиваютъ.

— Акцизиха спаршивала, нѣтъ ли по музыкѣ кого… — сказала жена.

— Какъ же! — сказала Мусея вамъ оставлю адресъ.

— Будете обезпечены. Я тутъ одинъ въ городѣ, всѣ музыкальныя дѣла знаю Былъ у насъ старичокъ, давалъ уроки… но гнушались нѣкоторые! въ такомъ, извините, домѣ-съ игралъ, нешуточное дѣло, опасались допускать. Да погодите-съ… я сейчасъ… есть на примѣтѣ, есть! Теперь старичокъ померъ отъ своей болѣзни… страдалъ-съ! — щеокнулъ[b] себя по горлу Дутиковъ. — И теперь барышня Погодина, одна разъединственная, но не-то! Такая злю-щая… чуть что — по пальцамъ карандашомъ! всѣ руки отобьетъ Изму-чились въ городѣ, какъ лупитъ, а ничего не подѣлаешь — всякому

//л.3.

до, — такъ заляпало ее грязью, — и встряхнулась, какъ выкупавшаяся индюшка. Шофферъ отвернулся. Карасевъ покосился на ея мокрую зеленую юбку, общелкнувшую ноги. Въ другое бы время онъ шлепнулъ ее играючи, но тутъ только поморщился и помурлыкалъ.

— Дернулъ же чортъ… — ласково началъ онъ, беря подъ руку, но она вырвала руку и толкнула.

— Погоди… надо же взять!

Онъ взялъ чемоданъ и “компактный завтракъ” — теперь онъ былъ очень кстати — и побѣжалъ догонять Зойку. Пріостановился и послушалъ — не ѣдутъ ли. Но не было ничего слышно, только шуршалъ по болоту дождикъ.

— Вотъ проклятая сторона… какъ передохли!

IV

Путаясь въ долгополой непромокайкѣ, давно промокшей, онъ догналъ Зойку. Она бѣжала, не разбирая лужъ, попрыгивала, какъ болотная курочка, вывертывая тонкія ноги на каблучкахъ, путаясь въ захлестывавшей, недавно такой чудесной и вольной юбкѣ.

— Ничего, дудуська… — замурлыкалъ онъ, подхватывая подъ руку. — Сейчасъ обсушимся, возьмемъ лошадей и — айда! А ужъ у меня досохнемъ. А чертовски жрать хочется!

— Ужасно, — сказала она примирительно. — Я даже кофе не напилась. Послушай, какъ они жвакаютъ… теперь все испорчено…— Какъ-нибудь ужъ собьемся, справимъ… — въ тонъ ей плаксиво продолжалъ Карасевъ. — Хитрая ты какая… Сейчасъ коньячку хватимъ, подзакусимъ омарчиками… — аппетитно говорилъ онъ, поглядывая на баульчикъ. — А эту калошу къ чорту! Скоро настоящій салонъ придетъ, на немъ хоть въ Крымъ жарь. Ничего, время теперь такое… милліоны мокнутъ и не сохнутъ… и коньячку нѣтъ. А вотъ въ Альпахъ какихъ-нибудь будемъ странствовать… тамъ какъ?! Надѣлъ мѣшокъ, взялъ палку съ крюкомъ и катай по горамъ, по пропастямъ… Сколько народу погибаетъ!

— Замолчите, глупо! — крикнула Зойка, споткнувшись о камень. — Вотъ простужусь изъ-за васъ и потеряю голосъ… Да держите же меня! Ничего вы не можете! вамъ только махинаціями заниматься… съ гвоздями да съ этими вашими жуликами!

— Вы потише… вамъ эти “жулики” деньги платятъ!

— Деньги?!! — крикнула она внѣ себя и дернула руку. — Какіе-то несчастные гроши…

— Хàлда — хàлда и есть! — крикнулъ Карасевъ, отшвыривая руку.

//л.3об

за четыреста пятьдесятъ Куровскому попу, выигралъ попъ въ желѣзку семьсотъ рублей съ мѣшочника… такъ для дочекъ! Но ей, во-первыхъ, расколотили всю спинку… бутылкой! Какое невѣжество! Я же имъ и вставлялъ.

— Бутылкой верхъ прошибли, а не спинку… - сказалъ старичокъ.

— Ну, это все равно. Вставилъ я изъ старыхъ фотопьянъ, они у меня и сейчасъ въ сараѣ Еще звучнѣй стало. Дерево, сударыня, если обыграно, много звучнѣй! У кого же еще-то бы… — задумался онъ.

— Гитара, все одно… — самъ съ собой разговаривалъ старичокъ, заклеивая гармонью. — У казначея, напримѣръ, гитара… онъ ее нахрапѣлъ за тридцать лѣтъ… она у него на стѣнкѣ виситъ, у постели. Теперь сто рублей даютъ.

— Вотъ что я вамъ порекомендую! Обратитесь къ господину… стражи начальнику… очень музыкальный человѣкъ! Они сами, конечно, не играютъ но для музыки держатъ… особо, гм… Только вотъ, не знаю… - задумался онъ, погодите-съ, барышня… Ну-ка она опять пришла!

—Чего ну-ка… - сердито отозвалась жена изъ-за переборки, — опять къ доктору ушла своему… ну-ка! Станетъ она съ такимъ идоломъ жить Влтъ, пости[c] и Господи, идолъ-то!

— А-ахъ, ей-Богу! — передернулся Дутиковъ. — Ну, имъ какое дѣло знать! Имъ инструментъ нуженъ! Я устрою вамъ, потому вы, барышня, я вижу настоящая музыкантша… я сразу вижу… Такъ вотъ, намедни онъ мнѣ попался разстроенный такой… говоритъ: продай эту ерунду, Иванъ Максимычъ. Хоть за триста продай!

— Не взялъ, дуракъ! Тысячу заплатилъ вѣдь, самъ говорилъ! — крикнула жена и даже вышла въ мастерскую.

— Ты-сячу! — засмѣялся Дутиковъ и потрясъ пальцемсъ. — Да ему этотъ… Ну, просто ему такъ-на-такъ пришло… по знакомству, лѣсникъ одинъ у насъ, по семейному одному дѣлу. Но я васмъ устрою, устрою, будьте покойны. Да вы уроки не даете ли?! А то меня часто спрашиваютъ.

— Акцизиха спаршивала, нѣтъ ли по музыкѣ кого… — сказала жена.

— Какъ же! — сказала Мусея вамъ оставлю адресъ.

— Будете обезпечены. Я тутъ одинъ въ городѣ, всѣ музыкальныя дѣла знаю Былъ у насъ старичокъ, давалъ уроки… но гнушались нѣкоторые! въ такомъ, извините, домѣ-съ игралъ, нешуточное дѣло, опасались допускать. Да погодите-съ… я сейчасъ… есть на примѣтѣ, есть! Теперь старичокъ померъ отъ своей болѣзни… страдалъ-съ! — щеокнулъ[d] себя по горлу Дутиковъ. — И теперь барышня Погодина, одна разъединственная, но не-то! Такая злю-щая… чуть что — по пальцамъ карандашомъ! всѣ руки отобьетъ Изму-чились въ городѣ, какъ лупитъ, а ничего не подѣлаешь — всякому

// л. 4..

мы краемъ… — съ сомнѣніемъ сказалъ Карасевъ. — Самый тотъ лѣсъ… строевикъ… Пройдемъ опушкой…

Они пошли опушкой, въ высокой, посохшей травѣ, а впереди, сколько хватало глазомъ, торопливо-тревожно поматывались и махали лапы — видно было на бѣлесомъ небѣ. Такъ они дошли до угла и вышли опять на пашню: лѣсъ уходилъ влѣво.

— Это уголъ… гдѣ-нибудь тутъ сторожка… - неувѣренно сказалъ Карасевъ но какъ ни всматривался, не могъ ничего увидѣть.

— Кто - то стоитъ… - испуганно зашептала Зойка, — тамъ стоитъ…

Карасевъ приглядѣлся и увидалъ человѣка въ шапкѣ. Человѣкъ смотрѣлъ къ нимъ бѣловатымъ пятномъ лица, неподвижно стоялъ на самомъ углу лѣса.

— Позовите…

Карасевъ окликнулъ. Человѣкъ не пошевельнулся.

— Да это же столбъ! — съ облегченіемъ вздохнулъ Карасевъ, пошелъ къ межевому знаку, и разглядѣлъ: на затесѣ столба висѣлъ старый, разбитый лапоть.

— Вотъ, чортъ… - сказалъ онъ, сбивъ чемоданомъ лапоть. — А совсѣмъ на морду похоже.

И крикнулъ изо всей силы:

— Сто-ра-ажъ!!...

Крикъ вышелъ жуткій, даже самому стало непріятно. Два раза — ближе и дальше — отозвалось эхо, и они услыхали совсѣмъ близко собачій лай.

— Вотъ! — крикнулъ Карасевъ, размахивая чемоданомъ. — Лѣсъ опять уголъ дѣлаетъ, и тамъ сторожка. Ее отъ шоссе днемъ хорошо видно. Тамъ и Никита…

И не прошли они сотню шаговъ, какъ на нихъ выбѣжала черная собака. Карасевъ быстро пошелъ на нее, размахивая чемоданомъ и продолжая кричать:

— Стора-ажъ!

Въ углу лѣса различили они, наконецъ, красный глазокъ окошка. Карасевъ подошелъ и стукнулъ кулакомъ въ раму. Красная занавѣска отвернулась черная лапа потерла стекло и лохматая голова приплюснула носъ, вгсматриваясь, кто тамъ.

— Какого еще лѣшаго… — разобралъ Карасевъ недовольный голосъ.

— Отворяй! — крикнулъ онъ головѣ и пошелъ на яростно прыгавшую собаку, норовя зацѣпить по мордѣ чемоданомъ.

Съ крыльца подала голосъ баба:

— Ты, что ль, Пашка?

— Лошадей намъ нужно!

//л. 4об.

хочется играть! Рекомендовать не могу! Держутъ богачи спеціально гувернантокъ, по домамъ ходить не дозволяютъ, гордые! Такъ вы противъ Прошкина живете: Обязательно буду рекомендовать, можете рассчитывать на меня. Я сегодня надѣюсь въ три мѣстечка, есть піанины. Есть на примѣтѣ инструментъ одинъ! Вамъ какъ, изъ новыхъ?

— Ахъ, да все равно.

— Новый не совѣтую, а вотъ… ежели у нихъ продолжается эта исторія… Можно достать. Тли[e] вы лучше сами побывайте, они люди хорошіе.

— Кто, гдѣ? — нетерпѣливо сказала Муся.

— У Поцѣлуева моста, кирпичный домъ. Онъ колористъ съ фабрики, двѣнадцать тышъ получаетъ, господинъ Агапитовъ. Его сразу узнаете, у него на лбу вотъ такая ягода красная, на лбу, какъ виноградина. Тамъ устроите могу божиться. Только вамъ надо… погодите… надо всю исторію знать, а то ничего не выйдетъ.

— Онъ дастъ на прокатъ… — сказала жена. Очень жадный.

— Дастъ! Только какъ придете, узнайте, дома ли онъ самъ. И съ самимъ-то и поговорите, а то ни какъ! Она ни за что не отдастъ. А съ самимъ можно сговориться.

— Въ чемъ же дѣло, я ничего не пойму…

— Очень просто-съ. Не додали ему, Степану Михайлычу, приданова. А ужъ и ску-по-ой! Кожевникъ у насъ есть, Рожкинъ, у него, извините, живодерка за городомъ, и кости жгетъ. Вотъ это его клей. Сдѣлаете дѣло! Ну, вотъ дочь-то его и выдана за господина Агапитова, красс-савица! Инженеры сватали! И порѣшили на десять тысячъ и всю обстановку. А главное, по музыкѣ она очень способна, и могутъ пѣть. У была у нихъ піанина.

— Но мнѣ-то это зачѣмъ знать? — раздраженно крикнула Муся.

— А какъ же съ, въ этомъ-то и суть! Ее ей обѣщалъ, Рожкинъ-то, въ приданое отдать, а унихъ еще дочь, тоже умѣетъ. Ему и жалко стало, новую надо второй-то дочкѣ покупать. Вотъ онъ зятю-то піанину далъ, а тышу — о и удержалъ, девять отдалъ! Живодерщикъ-то… Вотъ у нихъ скандалъ и происходитъ. Тотъ взялъ да и заперъ. Покуда, говоритъ, не выпросишь у папаши тыщу — не отопру и не отопру! А то эту продамъ! Вотъ канитель-то и идетъ. Я почему знаю…. я самъ у нихъ приглядываю купить. Ежели ег самого захватите, къ вечеру обязательно на прокатъ дастъ. Чтобы запугать ее — дастъ! И самъ буду искать, а вы толконитесь.

Муся выбѣжала отъ Дутикова подъ ревъ огромной гармоньи, которою хлюпалъ сидѣвшій мальчишка Дутикова.

— Что за идіоты! — крикнула она выбѣгая на снѣгъ и спугивая копошившихся на помойкѣ воронъ.

//л. 5.

— Топ-топ!

— Какого же чорта этотъ самоваръ шляется! — сердито сказалъ онъ, высвобождая губы.

— Самоваръ…. о, какъ это прелестно! — серебристо зазсыпалась она смѣхомъ. — Ты ѣдѣшь? Дуся тоже хочетъ кататься… возьми меня… — попросила она ребячливо, давая ему цѣловать розоватые пушистые пальцы, которы онъ называлъ — “мои лапульки”, слащаво картавя и выпучивая глаза.

— Но вѣдь я на заводъ, по дѣлу… — сказалъ Карасевъ, все еще хмурясь.

— Сто семьдесятъ верстъ?! сегодня вернемся! Нѣтъ, я хочу ѣхать.

Это было чудесно. Такъ далеко она съ нимъ еще ни разу не ѣздила. Это значитъ — летѣть, какъ птица, какъ вѣтеръ, въ этомъ чудесномъ днѣ, какъ на гонкѣ! Съ нимъ, только съ нимъ и ни съ кѣмъ больше!

Это ему нравилось.

— Какая ты хитрая. — сказалъ онъ покорно и пошепталъ на ушко.

Она погрозила пальцемъ, бросила кофе и крикнула горничную — одѣваться. А Карасевъ занялся хозяйствомъ. Онъ досталъ изъ буфета коньякъ и флаконъ лекера, сунулъ въ чемоданъ и позвонилъ Елисѣеву, чтобы немедленно приготовили “компактный дорожный завтракъ”. Потомъ терпѣливо шагалъ по <нрзб>кимъ комнатамъ, гдѣ было наставлено и натыкано сотни вещей и вещицъ, задѣвая ногами портьеры, цѣпляя ногами столики и ковры. Ходилъ и думалъ: однако, какъ она быстро натаскала всякаго мусора. Теперь жалуется, что ей тѣсно. Шелесты и бѣгающіе каблучки за дверью, звонъ флаконовъ и окрики — да скорѣй же, скорѣй… гдѣ же перчатки… застегни на верхнія пуговки… почему складки? — все это пріятно щекотало его. Онъ прислушивался, мурлыкая и посмѣиваясь, присматривался ко всему и чувствовалъ удовлетвореніе, что это все онъ. Потрогалъ статуэтку голаго мальчугана, купленную за триста рублей, — “это будетъ нашъ мальчикъ”. — сказала Зойка, — прикинулъ еще и еще десятки неизвѣстно для чего нужной дряни и нетерпѣливо постучалъ пальцемъ по послѣднюю клавишу новенькаго піанино, вспомнивъ при этомъ, что за піанино заплачено тысячъ двѣсти, за этотъ коверъ пятьсотъ, за тигровую шкуру — не настоящую, но кто разберетъ! — четыреста

— Ну, сейчасъ! — отвѣтило щебетанье, и лицо Карасева расплылось въ сіяющую улыбку, когда распахнулась портьера и выпорхнула женщина-кузнечикъ.

Онъ только крякнулъ:

— Однако… ? !

Она была вся зеленая, до рѣзи въ глазахъ, новая и… босая. Показалось. На ней были высокія, до колѣнъ, тонкія, какъ чулокъ, башмаки розоватой лайки, тѣлеснаго цвѣта, съ черной лакированной осоюзкой. Это

//л.5 об.

“Думала ли я когда-нибудь, — что буду бѣгать по какимъ-то дворамъ и слушать пошлости”! — горько усмѣхнулась Муся, глядя, какъ ргалки[f], или вороны сыпали съ тополей иней. — Милыя галочки!

День былъ морозный. Галочки пріятно перекликались, снѣгъ сочно и крѣпко поскрипывалъ. На улицѣ, за кружевными деревьями поблескивали золотые кресты какой-то церкви. Было ярко отъ снѣгу и нѣжнаго неба, ка на святкахъ когда-то. Муся подумала: — хорошо, надо быть бодрой. Надо пойти къ аптекарю этому. Онъ милый. Она пошла на площадь / въ аптекарскій магазинъ, гдѣ недавно покупала мыло и пудру. Тамъ ей понравился хрзяинъ[g], человѣкъ съ угрюмымъ интеллигентнымъ лицомъ, очень серьозный. аптекаря интеллигентные люди въ такихъ городкахъ.

И она разсмѣялась, вспомнивъ, что видѣла на окнѣ его магазина кортонный плакатъ съ выдавленными серебромъ букв словами: Езреранта раралата Какая роскошь!

На площади, высокой, отъ намерзшаго навоза и снѣга стояли возки, толпились бабы и мужики въ полушубкахъ топотали окола возковъ съ сѣномъ. Стояли съ грязными шершавыми задами бурыя коровы, лежали въ сѣнѣ телята и ихъ прощупывали мясники съ грязныхъ кровяныхъ фартукахъ. И здѣсь попрыгивали и поцокивали галочки. Стучали у по балагана молотками — готовились къ ярмаркѣ, и мужикъ сидя на столбѣ, натягивалъ смерзшійся потрескавшійся зеленый холстъ съ размалеванной женщиной въ деревьяхъ, и въ паутинѣ, подъ которой было написано: иллюзія паука въ лѣсу! Муся даже остановилась — Какой паукъ? И поняла аллегорію: два сѣрыя тѣни господъ въ цилиндрахъ стояли въ деревьяхъ: очевидно жалкія мухи высосанныя этими кровяными губами. Стояли бабы и старые мужики и смотрѣли на паука. Подъ балаганомъ съ конями пробовали шарманку, и толпились мальчишки: Эй, солдаты идутъ. Шли знакомые Мусѣ артиллеристы, крѣпкіе краснощекіе парни, отбивали морозный шагъ и пѣли знакомую пѣсню:

… Твой голосъ дивный, музыкальный,

Сильнѣе щелканья бича

Сто кратъ милѣй трубы сигнальной

Въ устахъ лихого трубача!

Надъ этими словами она смѣялась, когда повторялъ ихъ мужъ, недвно еще студентъ инженернаго училища, теперь инженеръ и солдатъ. Эти слова теперь показались ей почти что родными, въ этой народной сутолокѣ, в крѣпкоиъ морозномъ шагѣ. Милыя галочки! — повторила она, смотря на соборный крестъ. милые мои…

Съ чего-то ей захотѣлось плакать. На нее смотрѣлъ мужикъ съ каштановой бородкѣ, съ сѣрыми глазами.

//л. 6.

Она опять напоминала ему о розовомъ будуарчикѣ, который видѣла она витринѣ на Дмитровкѣ.

Эта назойливость его немного смущала. За три мѣсяца первая любовница, которую онъ могъ свободно себѣ позволить, стоила ему тысячъ пятнадцать; но онъ утѣшалъ себя, что у всѣхъ, мало-мальски со средствами, съ кѣмъ дѣлалъ дѣла, были и болѣе дорогія. А теперь кто же считаетъ на тысячи, когда лѣзутъ десятки и сотни тысячъ! По крайней мѣрѣ, сегодня немало влѣзетъ, когда совершитъ запродажную. Должно же чего-нибудь стоить имѣть такую! Двадцатилѣтка, красавица, глазами разыгрываетъ симфоніи, такъ вчера и лупились на нее въ Ярѣ, — весела, какъ бѣсенокъ, а поетъ такъ что сосѣдняя компанія, гдѣ ужиналъ милліонеръ Сандуковъ, директоръ чуть ли не семи банковъ, выслала опытнаго лазутчика, маклера Залетайкина, и просила соединиться, чтобы выразить восхищеніе. И вчера состоялось удачнѣйшее знакомство съ самимъ Сандуковымъ, который попросилъ “позволить ему поднести такой экзотической женщинѣ орхидеи”. И не пятнадцать тысячъ стоило, когда онъ, Карасевъ, при разъѣздѣ, на галзахъ Сандукова и важнаго путейскаго чина, усадилъ Зойку въ автомобиль, плотно сѣлъ рядомъ, а Сандуковъ и путейскій чинъ гнались за ними до самой квартиры Зойкиной, куда, съ ея разрѣшенія, и были приглашены для встрѣчи зари съ балкона на восьмомъ этажѣ. Съ этого балкона открывались чудесныя перспективы. Москва просыпалась въ розоватомъ туманѣ, показывая золотившіеся кресты и дымящія неустанно трубы. Сандуковъ, красный и круглый, какъ самоваръ, въ разстегнутомъ сверху бѣломъ жилетѣ, въ петлицѣ котораго еще болталась засунутая туда Зойкой алая, уже увядшая орхидея, сказалъ маленькій спичъ въ честь женщины, парящей, какъ бѣлоснѣжная птица, надъ этимъ волшебнымъ городомъ. Но тутъ же и заявилъ, что мастеръ не говорить, а дѣлать, что онъ и докажетъ немедленно, выпилъ за кипучую дѣятельность, за новую и могучую Россію, рождающую такіе перлы, чокнулся трижды съ Зойкой и хлопнулъ бокалъ объ мостовую.

Это показалось теперь смѣшнымъ и немного тревожило, какъ бы Сандуковъ этотъ не переманилъ Зойку: вчера онъ что-то шопоткомъ болталъ съ ней и заявилъ громко, что съ такимъ голосомъ можно гремѣть и въ оперѣ. Но сейчасъ же и успокоился, <нрзб>, прикинувъ, что у него самого на текущемъ счету за пятьсотъ, и ни къ кому не убѣжитъ Зойка, если онъ не захочетъ. По двадцать-то тысячъ на годъ, куда ни шло, а выбрасывать онъ на нее сможетъ да и… развѣ въ этихъ бабенкахъ поймешь, когда у каждой чуть не по десятку любовниковъ! Это все пустяковъ стоитъ, а важно, что теперь какой-угодно кредитъ будетъ обезпеченъ и черезъ Зойку можно узнать, ка на биржѣ и какіе планы.

//л. 6об.

Онъ тоже смотрѣлъ на “паука”, скосивъ ротъ и наклонивъ голову въ огромной шапкѣ.

— Это чего жъ? — спросилъ онъ, показывая на вывѣску.

Ее вдругъ озлила и эта вывѣска, и вся эта площадь съ телятами, и скрипъ шарманки.

— Это, голубчикъ, иллюзія…! — почти крикнула она ему.

— У-у… - сказалъ мужикъ, сдвинувъ на глаза шапку, а тащившій кипятокъ въ мѣдномъ чайникѣ мальчишка изъ чайной, дрожа на морозѣ посинѣвшеми губами, прочиталъ по складамъ.

— Паукъ въ лѣсу! Вотъ здорово-то! — и побѣжалъ, ра[h] поливая изъ носика дымящейся струйкой.

Муся перебѣжала къ магазину аптекарскому магазину, гдѣ все такъ же между кусками мыла и многочисленными флаконами одеколона стоялъ на коробкѣ плакатикъ — есперанта паролята.

Хоз Аптекарь, разливалъ за стойкой по пузырькамъ что-то. Это былъ черный, господинъ, съ плаксивымъ усталымъ лицомъ, съ повислыми, плачущими усами и оттянутыми въ горькую усмѣшку губами. Въ глазахъ его было сожалѣніе о чемъ-то, словно его обидѣли давно и крѣпко. Онъ спросилъ, что угодно.

— Видите ли… - извинилась Муся. — Я къ вамъ по другому дѣлу. Не вы здѣсь изъ рѣдкихъ интеллиргентныхъ людей… мнѣ про васъ говорили. И потомъ я вижу… - показала она на окно. — вы піонер вы говорите по эсперанто…

— Да, я піонеръ, въ нѣкоторомъ смыслѣ… - и пожалъ плечами, словно и тутъ его чѣмъ-то обидѣли. — Но плохо прививается у насъ культура….

Тутъ Муся попросила его узнать, не знаетъ ли онъ, гдѣ у кого можно здѣсь достать не прокатъ піанино. Она кратцѣ пособщила ему, что въ первый разъ въ жизни попала въ провинцію, что послѣднее время жила за рницей, на урокѣ, все время жила въ столицѣ, теперь попала съ мужемъ — сюда и ей необходимо найти инструментъ. Безъ инструмента мука. Они съ мужемъ привыкли къ музыкѣ, — а это такъ теперь успокаиваетъ.

Аптекарь внимательно выслушалъ и его лицо прояснилось.

— Какъ я радъ! — сказалъ онъ печально. — Для насъ каждый культурный атомъ каждый индивидуумъ дорогъ, страшно дорогъ! Господи! Я тридцать лѣтъ любуюсь на эту прелесть — показалъ онъ на площадь съ возками къ балагану. — Мои сосѣди — мясники, мучники, часовщики, булочники… трактирщики. Да, и за тридцать лѣтъ культура не сдѣлала ни одного замѣтнаго шага. Всѣ начинанія… всѣ культурныя начинанія…. Но не буду говорить объ этомъ…

//л. 7.

— Если бы вы порекомендовали, къ кому бы мнѣ обратиться… — попросила Муся.

Аптекарь выкинулъ грудку пробочекъ и принялся закубривать пузыречки.

— Піанино! Да, вамъ остается единственная отрада — книга и музыка. Искусство! Вы знаете, почему я занялся эсперанто?... Я бы горячо порекомендовалъ и вамъ. Это такое утѣшеніе, такой восторгъ… когда посл этой сутолоки… этихъ… Для нарыва тебѣ? — окрикнулъ онъ муж бабу, просившей для нарыву средство. — Сейчасъ дадутъ. Дать шафрану и объяснить способъ употребленія! — крикнулъ онъ въ другую половину. — Вотъ придешь домой, зажгешь лампу — у насъ до сихъ поръ не додумаются до электричества, наши отцы города! и возьмешь перо… и начинаешь бесѣдовать съ мистеромъ Уткинсомъ изъ Аргентины, или съ мадамъ Эгю изъ новой Каледоніи! Да, да! представьте! Это чудесный языкъ, это звено, спаивающее народы! Мы бесѣдуемъ… Они пишутъ мнѣ о чудесахъ культуры, о воздушныхъ дорогахъ, о тыс сотняхъ тысячъ акровъ плодоносныхъ полей пшеницы, о тонкорунныхъ овцахъ… о… — понизилъ онъ голосъ — свободныхъ учрежденіяхъ свободного народа! Я… пишу имъ о… - онъ грустно покачалъ головой, —о нашей занавоженной площади, о звѣриныхъ шкурахъ, о неприглядностяхъ нашей жизни. О, какая тоска! Это единственный способъ найти отдушину изъ этой атмосферы… представьте… здѣсь никто даже не знаетъ, что есть новый языкъ, на которомъ будетъ говорить новоя человѣчество. А вамъ піанино?... Сомнѣваюсь, чтобы вы могли найти <нрзб> піанино Дутиковъ? о, это такой мошенникъ! Онъ знаетъ еще толкъ въ гармоньяхъ, но… онъ напримѣръ изгадилъ моей супругѣ хорошее піианино. Былъ тутъ у насъ еврей, чудесный настройщикъ, но… не будемъ говорить… — сказалъ онъ намекающее и показывая глазами. — Тперь три дня они будутъ бить въ барабанъ и ревѣть на шарманкахъ. — Вы попробуйте къ начальнику стражи… Я не поклонникъ такой системы и, но это дѣйсвительно, порядочный и культурный человѣкъ. Мы переписываемся съ нимъ на эсперанто. Только это насъ связываетъ. А такъ мы даже не разговариваемъ. Ничего общего. Я — человѣкъ соціальный, онъ — если такъ можно выразиться — представитель сепаратнаго образа мыслей, т, ну, не будемъ объ этомъ говорить. Обратитесь къ нему. Я дамъ вамъ его аресъ. Знаю, что онъ продаетъ свое піанино, у него семейная непріятность.

Онъ взялъ карандашъ и на картонкѣ написалъ адресъ: Старый бугоръ, домъ Строгова.

— Онъ вполнѣ культурный. и скорѣе индифферентный въ соціальномъ отношеніи Вы улыбаетесь… но это дѣйствительно такъ. Это скорѣе эстетъ, судя по его ко мнѣ письмамъ. Піанино, вы говорите… Но у насъ развѣ культивируютъ искусство! У всѣхъ этихъ, моихъ сосѣдей, имѣются инструмент

//л.7 об.

Превосходительство, что важное казенное дѣло требуетъ его на заводъ и нъ не сможетъ пріѣхать на засѣданіе; наказавъ какому–то Николаю Степанычу немедленно хватать у Павлушкина всю муру и телеграфировать ʺсаратовскому болвануʺ зубами держаться <нрзб> и не отдавать ни за какія деньги; отдавъ еще какія–то неясныя приказанія, въ которыхъ только и было понятно, что ʺкапитальниками меня зарѣзалиʺ да — ʺэтой сталью я ему морду утруʺ, — Карасевъ приказалъ готовить автомобиль въ дорогу.

Утро было чудесное, свежее, удивительно яркое послѣ дождливыхъ дней. Въ такую погоду было особенно пріятно покатить за городъ по хорошему дѣлу. Карасевъ пріоткрылъ зеркальную раму и полюбовался на яркій газонъ въ палисадникѣ, съ красными и бѣлыми астрами въ черныхъ клумбахъ, съ деликатно разсаженными голублватыми пихточками, на плотно убитыя дорожки, по которымъ никто не ходитъ. Кованая рѣшотка на сѣромъ камнѣ съ золоченными линіями по черни, такъ будто и говорила, что его дѣла крѣпки. Посаженныя женой астры напомнили, что надо послать ей денегъ въ Алупку и написать, чтобы не спѣшила и жарилась съ ребятами на солнцѣ. Сейчасъ же вспомнилъ про Зойку, которую отыскалъ въ Екотеринославѣ, въ лѣтнемъ саду, и вывезъ въ Москву, обѣщая устроить въ опереткѣ, пошелъ въ ванную, очень просторную, хоть танцуй, — ловко устроилъ нѣмецъ! — и принялъ холодный душъ. Такъ присовѣтовалъ ему англичанинъ Кустъ, славный парень, съ которымъ сдѣлали они дѣльце на содѣ: въ мѣсяцъ весь жиръ сплыветъ.

Онъ крутится подъ душемъ, поглядывая на себя въ зеркало, въ бѣлыхъ плиткахъ, поглаживалъ по мягкой груди, которая вся краснѣла, и видѣлъ, что вездѣ пошли складки, а животъ еще болѣе раздался. Смотрѣлъ на свое круглое, какъ огромное титовское яблоко, лицо съ раздувшимися щеками и думалъ, что въ тридцать два года это даже придаеъ солидность, особенно при такомъ ростѣ: въ гвардіи бы служить! Разъ пять звонилъ телефонъ, пока онъ возился въ ванной, и онъ всякій разъ призывалъ горничную Машу, вс<е> не рѣшавшуюся войти фыркавшую за дверью.

— Кто тамъ еще?

— Да все ваша…

Она знала его маленькія тайны.

На новый звонокъ онъ подбѣжалъ къ телефону въ мокрой простынѣ, какъ балующійся мальчишка, сказалъ, что выкупался сейчасъ, какъ скворецъ, посовѣтовалъ и ей хорошенько пополоскаться, сообщилъ загадочно, что у него сегодня важное дѣло — а ля карманъ! — и ѣхать на Дмитровку ему некогда а онъ ужъ если ей такъ загорѣлось, — пусть сама ѣдетъ и выберетъ. Онъ упрямо настаивала, чтобы непремѣнно заѣхалъ.

— Дудочки–съ! — усмѣхнулся онъ и положилъ трубку.

// л.8.

ЗАБАВНОЕ ПРИКЛЮЧЕНIЕ

I

Съ имѣніемъ дѣло, наконецъ, выяснилось. Генеральша написала, что, потерявъ на войнѣ единственнаго сына, она уже не въ силахъ заниматься хозяйствомъ и готова продать; время теперь такое, что ей только и остается тихая келья, и нужно теперь же получить десять тысячъ, чтобы не упустить домикъ въ оградѣ монастыря, который она приглядѣла, а то могутъ и переби Поэтому пусть ей сейчасъ же телеграфируютъ, а то очень набивается Провотарховъ.

Карасевъ пробѣжалъ эти пустяки, ища главнаго — сколько просить, нашелъ что согласна не меньше, какъ за сорокъ тысячъ, назвалъ генеральшу дурой и рѣшилъ сегодня же ѣхать и кончить. Одного лѣсу было тысячъ на пятьдесятъ. А галвное — рядомъ съ его заводомъ.

Съ войной ему повезло. Захирѣвшій заводикъ теперь былъ заваленъ заказами на подковы, лопаты, грызла и стремена. Со своякомъ, москотильщикомъ, скупилъ онъ на послѣднія десять тысячъ, заложивъ женинъ домъ, подвернувшуюся партію индиго, а черезъ годъ продалъ за полтораста. Съ Бритымъ, который раньше торговалъ книгами, ухватилъ въ самую пору сапожные гвозди и положилъ въ карманъ тысячъ сорокъ. А тамъ подошли подошва и олово, кнопки и нафталинъ, и, наконецъ, чудесный домъ-особнякъ, въ которомъ теперь онъ жилъ, только что отстроенный нѣмцемъ Грабе, бросившимъ всѣ дѣла на какого-то биржевого зайца, тоже исчезнувшаго.

Давъ по телефону приказъ <нрзб> продать нефтяныя и подбирать, сколько можно, машинныя; почтительно извинившись передъ кѣм-то, называя — ваше

// л. 8об.

— Фу, въ лѣкарствахъ своихъ протухъ! — почти крикнула Муся, выбѣжавъ на площадь. — Какой-то сумасшедшій!

Трещала въ балаганѣ шарманка. Волокли двое Дюжій мясникъ, ухвативъ по двѣ ноги въ кулаки, тащилъ на животѣ Рыжаго теленка съ мотавшейся головой. Опять шли гдѣ-то солдаты, — доносило пѣсню. Повязанный по бурому полушубку мужикъ краснымъ платкомъ, стоялъ у возка съ дровами и дышалъ въ руки. Галочекъ на крестѣ уже не было. А небо было такъ же прекрасно, зеленое по краямъ. Изъ трубы валилъ дымъ.

Муся почувствовала, какъ холодно, и побѣжала на Старый бугоръ. И Дутиковъ, и аптекарь указывали — можетъ быть что-нибудь выйдетъ. А хорошо бы — вышло! Придетъ Валька, а я играю… Чудесно! Заглянула въ окно “магазинъ модъ” и посмѣялась. Заглянула въ витрину, гдѣ было зеркало, и порадовалась, какъ она хороша въ этой фетровой шляпкѣ съ длиннымъ перомъ — совсѣмъ миніатюрная Кавальери! Пріятно было, какъ заглядывались на нее молодежь, приглядывались дамы.

— Что, хороша! — весело говорила она, постукивая каблучками по снѣжному тротуару — Милый Валька!

На Старомъ бугрѣ, откуда былъ виденъ городъ она позвонила у внушительнаго дикаго крыльца. Выскочилъ дюжій парень и гаркнулъ

— Такъ точно съ дома-съ… Пожалуйте–съ…

Это ее озадачило, какъ онъ, словно давно знакомой сказалъ пожалуйте.

Она, не раздѣваясь, прошла въ первую комнату, куда ее проводилъ парень Это была гостинная, красная, съ мягкимъ ковромъ, съ красными шелковыми портьерами, съ золотой люстрой вся въ хрусталѣ, съ фотографіями красивыхъ женщинъ въ чорныхъ и бархатныхъ рамахъ, съ бюстомъ Александра III Высокія лампы съ красными шелковыми абажурами стояли въ углахъ. На столѣ стояла[i] стереоскопъ. Въ углу, къ двери — ея мечта, черное піанино, новенькое, на хрустальныхъ чашкахъ. Пахло крѣпкими духами — будто бы апельѣсинами. О Муся тревожно ждала, прислушиваясь къ тяжелымъ шага Въ зеркалѣ-трюмо обвитомъ плющемъ, она увидала опять себя и подумала какъ красива ея поблѣднѣвшее лицо, лицо Мадонны.

— Но что же такъ долго?

Онъ заглянула въ тереоскопъ[j], увидала купальщицъ, перевернула и отошла брезгливо. Тяжелые шаги шли теперь къ ней, и уже позвякивали люстра и подрагивала картинка стереоскопа. Отпахнулась портьера и выдвинулась грушлая бритая до синя голова. Она испугалась. такой неожиданно огромный с<о>шелъ къ ней человѣкъ въ сѣрой тужуркѣ съ пуговицами въ синихъ брюкахъ и такъ громко позвякивалъ. Словно двигалась на нее гора. Она птоказалась[k] себѣ совсѣмъ ребенкомъ и поглядѣла снизу на круглые, ввалившіеся глаза, поглядыващіе ее упрямо. Только эти глаза да нафабрек

//л.9.

Она металась по темнымъ сѣнямъ, пока не попала въ открытую настежъ дверь, мотавшуюся въ вѣтрѣ. Ни зги не было видно. Шумѣлъ чернотѣ лѣсъ, сѣяло мелкимъ дождикомъ. Зойка заметалась подъ окнами, въ слабомъ красноватомъ свѣтѣ отъ занавѣски. Въ избѣ топотали, возились, глухо стучали въ стѣнку. Мотались по окошку тѣни, хрипло ругались. Зойка услыхала голосъ солдата: “въ голову его!” Ее охватилъ ужасъ, она кинулась прочь и выбѣжала на пашню. Здѣсь не было ничего слышно. Она сѣла на землю и стала кричать — спасите! Но голосъ ея былъ слабый и тонулъ въ шумѣ лѣса. Ничего не помня, она впивалась руками въ грязь пашни и мяла въ пальцахъ, и неотрывно смотрѣла къ сторожкѣ, чуть видной страшнымъ, краснымъ пятномъ окошка. И вдругъ явственно услыхала голосъ:

— Голову отмотаю!

Это кричалъ лѣсникъ. А за нимъ испуганный и плачущій голосъ Карасева<:>

— Я тебя трогалъ?...

Она вскочила и побѣжала на голосъ. Услыхала, какъ хлопнула дверь.

— Алексѣй Семенычъ! — позвала она робко и услыхала шаги. — Я здѣсь, Алексѣй Семенычъ!

Шаги направлялись къ ней, и она услыхала:

— Это такъ не пройдетъ… мерзавцы!

— Да не кричи ты такъ! — сказала она, уцѣпившись за его руку. — Хлопнула дверь…

Они притаились и услыхали:

— Муру свою забирай… баринъ!

Что-то глухо шмякнуло неподалеку, и опять хлопнула дверь.

— Это онъ чемоданъ выбросилъ… - сказала Зойка. — Взять надо.

— Ну его… не пойду… - задыхающимся голосомъ сказалъ Карасевъ. — Или взять…

Онъ перевелъ духъ, вынулъ платокъ и сталъ вытирать лицо.

— Озвѣрѣли, пьяные… думалъ, убьютъ… - растерянно повторялъ онъ. — Не пойду… пойдемъ…

Онъ пошелъ, шатаясь, таща ее за собой, отдуваясь и проклиная. Грозилъ каторгой всѣмъ этимъ мерзавцамъ. Завтра же арестуютъ всѣхъ, теперь у него есть ходы, его хорошо знаютъ.

— Какъ это ужасно. Я думала ужъ, что тебя убили…

— Теперь попомнятъ!

— Но вѣдь это будетъ скандалъ! — сказала Зойка. — Всѣ узнаютъ, что тебя избили… и я тутъ… Это ужасно!

— Да, да! — крикнулъ онъ въ бѣшенствѣ. — Только бы тебя не трогали! Я ему тоже… кажется, глазъ вышибъ! будетъ помнить!

//л. 9об.

и для нея ясно — накрашенные усы видѣла она на дрябломъ, еще молодившимся лицѣ. Онъ обдалъ его запахомъ крѣпкаго апельсина — тѣ же духи, - и сказалъ привѣтливо-дружески:

— Очень пріятно… Что могу для васъ сдѣлать… Пожалуйста садитесь..

И красиво-небрежно онъ подвинулъ ей кресло. Она растерялась безъ передъ его ошаривающимъ взглядомъ. и, сперва теряясь, коротко объяснила, въ чемъ дѣло.

— Къ сожалѣнію, милая барышня…

Она дернулась, хотѣла ему заявить, что она вовсе не милая, но не нашлась.

— Виноватъ… — самъ поправился онъ, - это привычка такая… мнѣ часто приходится говорить съ барышнями… — покрутилъ онъ усы. — съ[l] Кто-то напуталъ вамъ, что я продаю или даю… на про-катъ! Это смѣшно… Виноватъ… я, конечно, не смѣю надѣяться… но… если бы вы…

— Что…? — спросила Муся, не понимая и понимая что-то.

— Вы могли бы пользоваться инструментомъ… приходить играть на часы… Вамъ не помѣшалъ бы ни кто, ручаюсь… — говорилъ онъ немного фатовато. Мы могли бы условиться… за плату…. То есть… я платилъ бы… и Очевидно <нрзб> меня поняли! — сказала она вызывающе горрѣзко[m]. и пошла изъ гостинной.

Тогда мнѣ странно, — сказалъ онъ, провожая, и[n] въ переднюю. — За что же вы разсердились… - сказалъ онъ ей, какъ ребенку. — Вы могли быть давать мнѣ уроки…

— Я не даю уроковъ! — сказала она рѣзко, понявъ что-то по его взгляду.

Онъ добродушно пожалъ плечами и послалъ ей самую фамильярную улыбку. Она крѣпко хлопнула дверью.

На морозѣ у ней выступили слезы. Такъ показалось ей все обиднымъ, все, и этотъ что здѣсь было. И самый сѣрое крыльцо, и самый запахъ сладкаго апельсина, и эта мясная гора улыбающаяся гора. Она бѣжала по переулкамъ, этимъ ужаснымъ переулкамъ и тупикамъ съ заборами, мимо слѣпыхъ замерзшихъ окошекъ, смотрѣвшихъ бѣльмами. Городишка вдругъ показался ей вовсе ужъ не такимъ спокойнымъ и соннымъ, гдѣ можно отдохнуть нервамъ, какъ ее утѣшалъ Валька. Если бы видѣлъ Валя! Она незамѣтно дошла до рѣчки, чорной, почему-то не замерзавшей <нрзб> сваяхъ по берегамъ. Маленькая сосновая роща росла на томъ берегу на бугрѣ. Муся ее узнала. Сюд Зд Этой дорогой провожала она мужа въ казарму. Она подумала, было, пойти туда, вызвать Валю и разсказать. Но совладала съ собой. Что же собственнаго случилось, и мало ли хулигановъ. Роща глядѣла на нее привыч коричневыми стволами, въ шишковатой

//л. 10.

три тысячи…

— Счасъ сыщу! — крикнулъ конторщикъ и полѣзъ съ лавки.

— Брешитъ… — сказалъ лѣсникъ и махнулъ рукой.

Если бы правда, какъ же не искать, а они и не двигаются. Шарлатаны…

Зойка схватила чулочки и принялась обуваться.

— Хорошо, я сама пойду… обойдусь безъ васъ… хорошо-съ!

Солдатъ ухнулъ, словно его прожгли и свалился въ уголъ. Карасевъ что-то крикнулъ, а тутъ подобрался къ нему конторщикъ, ухватилъ за клапанъ кармашка и коснѣющимъ языкомъ что-то сказалъ, но у него только и вышло:

— Барышню… обижать…

Карасевъ оторвалъ его отъ себя и толкнулъ.

— Пьянъ такъ сиди!

И только успѣлъ сказать, какъ почувствовалъ, что его толкнули въ плечо. Лѣсникъ дохнулъ на него дурманнымъ перегаромъ и крикнулъ:

— Ты его за что…?!

Карасевъ попятился къ лавкѣ, не понимая, въ чемъ дѣло, не отводя взгляда отъ налившихся краскою пьяной мутью свирѣпыхъ глазъ лѣсника. Онъ не видѣлъ, какъ Зойка трясущимися руками старалась застегнуть башмаки, какъ порывался подняться въ углу солдатъ, разѣвалъ ротъ и кричалъ что-то.

— За што ты его ударилъ?!! — наваливался лѣсникъ, прижимая грудью.

Праздничныя его щеки стали багро-синими, жилы на шеѣ вздулись, запекшіяся губы мелко дрожали, и только ихъ да бѣлыя крѣпкіе зубы, которые вотъ-вотъ начнутъ рвать, видѣлъуи своего лица Карасевъ. Его охватилъ страхъ и смялъ мысли. Только и сказалъ оторопѣло:

— Что ты… я ничего…

И услыхалъ дикій, не человѣческій вовсе голосъ солдата:

— Вдарь ты его за меня… ради Христа!

— Бабу изъ тебѣ погналъ… для твоего разгула! — кричалъ, прижимая его къ лавкѣ, лѣсникъ. — Почемъ у тебя деньги ходютъ, а? Почемъ?!

Уже ничего не помня, Зойка схватила шапочку и манто и крикнула лѣснику, притопывая въ страхѣ:

— Мы уйдемъ… не бейте!

Карасевъ растерянно глядѣлъ на нее, на неумолимое безумное лицо лѣсника, щелкавшее зубами, только пошевелился, чтобы уйти какъ-нибудь изъ подъ навалившейся громадной груди, какъ лѣсникъ дико крикнулъ и размахнулся. Зойка въ ужасѣ выбѣжала въ темныя сѣни. Дверь была настежь и моталась въ вѣтрѣ.

// л. 10об.

корѣ. Можетъ быть потому, что зеленая ея крона была запушена инеемъ, показалась ей эта роща какой-то странной. Муся остановилась на бугоркѣ присматриваясь и стараясь понять, что же особенное въ этой рощѣ. И вспомнила, — да, такой точно видѣла она на картинкѣ въ краскахъ древній лѣсъ какихъ-то странныхъ деревьевъ, безъ листьевъ, пустой и мертвый, въ давнія времена. И этотъ лѣсокъ былсъ такой, съ кривыми крѣпкими мертвыми стволами, откуда вотъ-вотъ выйдетъ какой-нибудь допотопный звѣрь невиданный звѣрь, огромный какъ тотъ съ бритой башкой и круглыми тяжко приглядывающимися глазами.

— Фу, какъ я фантазирую… — сказала она съ усмѣшкой. — Самая обыкновенная сосновая роща. Но сосны всегда такія жесткія…

И когда повернула назадъ, это пережитое ею чувство тоски и пустоты оставалось въ ней.

— А вѣдь тутъ гдѣ-то этотъ Ложкинъ… - вспомнила она адресъ комиссіонера. Ну, вотъ, за одно ужъ къ нему зауду. Это ужасно, если и отъ него не узнаю.

Она спросла у прѣзжавшаго извозчика, гдѣ тутъ Ложкинъ домъ.

— А вонъ, сѣренькій-то, у моста.

У моста, на бугоркѣ, въ голыхъ березкахъ стоялъ сѣренькій крѣпкій домикъ и глѣдѣлъ на рѣчку, чистенькій укромный. Муся позвонила на рѣзномъ крылечкѣ Отперъ ей бритый худенькій старичокъ въ валенкахъ, извинился<:>

— Я по дѣлу… Здѣсь дома комиссіонеръ Ложкинъ?

Это и былъ самъ Ложкинъ. Онъ проводилъ въ столовую, съ вымытыми полами, съ цвѣточками — на окнахъ цвѣли гіацинты, — извинился, гдѣ на полу, на газетѣ были насыпана черная земля и стоялъ деревянный ящикъ и валялись луковочки.

— Извиняюсь, лучокъ сажаю… къ масленицѣ-то надо, къ блинкамъ-съ…

И сѣлъ на стульчикъ, выставивъ чорныя въ землѣ руки.

— Такъ точно-съ, былъ я комиссіонеръ… теперь развѣ то домикъ когда продать… Вамъ по домику надо?

Муся стало вдругъ стыдно, что такого старенькаго и милаго старичка который уже на покой сѣлъ въ этомъ домикѣ съ лучкомъ и цвѣточками, пришла она безпокоить. Она взглянула на его морщинистое лицо съ лучистыми глазками, острыми такими, и ей показалось, что въ этихъ старчески добродушныхъ глазахъ залегла страшно путанная страшна[o] мелкая, какъ эти морщинки жизнь.

— Мнѣ надо… піанино… на прокатъ піанино… - сказала она стыдливо

//л. 11.

Онъ только моргалъ, не понимая, чего она такъ бунтуетъ.

— Наконецъ, это неприлично! — сказалъ онъ строго, слѣдя за ея ногами. — На тебя же смотрятъ!

Но она словно не слыхала. Трефль! Да не его, конечно, подарокъ, не его! Не эти пошлые камушки, которые носитъ всякая мѣщанка, всякая лавочница. Такую вещь можетъ оцѣнить только артистка, только люди со вкусомъ… Ее оцѣнили въ…

— Во сколько? — настораживаясь, переспросилъ Карасевъ. — Ахъ, не мое дѣло! Откуда же она у тебя и когда?..

— Откуда у васъ никогда не будетъ! — крикнула она азартно. — Вы способны только на гадости!

Она требовала сейчасъ же итти и искать, нанять этихъ и сейчасъ же итти съ фонарями, излазить всѣ канавы и ямы, всю дорогу, весь этотъ проклятый бугоръ. Онъ допытывался, откуда у нея брошка. Ужъ не этотъ ли хрипунъ Сандуковъ, этотъ хамъ, который каждый день хапаетъ сотни тысячъ? Еще мало о немъ извѣстно, а то бы давно укокошили такого мерзавца! Она швырнула ему, что и онъ не лучше, всѣ на одну колодку, всѣ мерзавцы. Онъ сжималъ кулаки и обѣщалъ показать ей послѣ, какъ можно его обманывать. Она такая же, какъ и всѣ, распутная, чистѣйшая дрянь, которую онъ подобралъ въ грязи, чуть не въ публичномъ домѣ! Она все настаивала, чтобы онъ шелъ искать.

— Дудочки-съ! Ваша — такъ и ищите! Пускай этотъ вашъ самоваръ ищетъ, а я пальцемъ не шевельну! Зовите своихъ любовниковъ, пусть они ищутъ! День знакома и ужъ принимаетъ такіе подарки!

Шумъ поднялъ всѣхъ. Опять поднялся конторщикъ и таращился, не понимая Солдатъ закричалъ, перекосивъ лицо:

— Гони ихъ къ чорту, мытарниковъ! покою не даютъ…

— Пущай ихъ, поглядимъ… — уговаривалъ его лѣсникъ.

— Откуда она у тебя… требую я!.. — настаивалъ Карасевъ злымъ шопотомъ. Ладно, мы потомъ, потомъ поговоримъ…

Но она безъ стѣсненія кричала, что, слава Богу, она не жена ему и мож отъ кого угодно получать подарки. Хоть отъ сотни любовниковъ. — Хорошо: завтра же у ней будетъ лучше, стоитъ ей захотѣть. Кто ей подарилъ, умѣетъ цѣнить и не грошовничаетъ, какъ другіе, которые норовятъ прокатиться на пустякахъ. Аттанде-съ! дудочки-съ!

Коньякъ ли ей въ голову ударилъ, отравилъ ли ее дурманный воздухъ избы, — она никого и ничего не стѣснялась.

— Да чего потеряли-то… барышни? — который уже разъ спрашивалъ лѣсникъ<.>

— Да брошку же, брошку трефль! — повторяла она растерянно. — Она стоитъ

// л. 11об.

Я избѣгала весь городъ…

Она спутанно разсказала ему, въ чемъ дѣло, и кто указалъ на него.

— Чудаки… - сказалъ онъ, усмѣхнувшись. — Помнятъ еще… Я теперь сумлая барышня, этими дѣлами-то не занимаюсь. Повертѣлся ужъ во всей этой музыкѣ-то…

Онъ говорилъ медленно, спокойно, отчетливо, словно послѣ каждаго слова ставилъ точку. И поэтому всѣ его слова плотно и покойно укладывались въ вниманіи Муси.

— Дутиковъ! Конечно онъ такъ только, для шику… вывѣска-то… а гармошки можетъ… Аптекарь? Это Семенъ Семенычъ?... — онъ постучалъ себя по лбу и подмигнулъ. А вотъ къ Ивану Михайлычу къ этому вы напрасно съ… у него одно на умѣ-съ… сколько лѣтъ его знаю… драматическій человѣкъ. У него и піанино-съ… сказать по секрету, больше для того-съ, что бы уроки музыки ему давали. Драматическій человѣкъ… Но вотъ погодите. Дѣло-то это у насъ трудное-съ… человѣка-съ легче купить. А это деликатное вещь… Купцы-съ… каждый купецъ-съ имѣетъ для самолюбія-съ и не продастъ, и на прокатъ не отдатстъ-съ… Жену даютъ-съ на прокатъ-съ… а о такомъ пустякѣ-съ и разговаривать не пожелаютъ. А вотъ вамъ къ Иголкину бы сходить… да нѣтъ, онъ въ разстрствѣ… за растрату его судятъ, пріютъ ревизовали и не досчитались. А то у него дочка ушла, а музыка осталась, осталась… У Мошкина под чехломъ стоитъ рояль… вотъ ужъ давно стоитъ, подъ чехломъ. Какая исторія печальная! Мошкинъ этотъ изобрѣлъ такую краску, что…

— Мнѣ еще Иванова называли, доктора… у него жена психически заболѣла и онъ продавалъ…

— Нельзя-съ, все на всемъ печати, описали намедни Мошкина. Вы истор съ бо[p] лошадьми знаете?

— Съ какими лошадьми?

— А съ лошадьми купчихи Камушкиной, льномъ торгуетъ…? Ну такъ вотъ. Зарѣзалъ онъ лошадей… Не знаете-съ?... Это такая исторія… Ветеринарный докторъ… и замужемъ за нимъ была Пустошкина, у которой папаша тоже льномъ торгуютъ. Но На ножахъ съ Камушкиной. Перехватила Камушкина у Пустошкина партію льну-съ… ужасно, что-то на много. Ладно. Вы не безпокойтесь, мы еще додумаемся… — сказалъ онъ, увидавъ, что Муся дергается. — И у нихъ заговоръ. Насолить этой подлюгѣ. Подлюга на самомъ дѣлѣ ужасная. А тутъ моровая язва на лошадей, осмотръ! Ветеринаръ къ нимъ во дворъ. Показывайте лошадей. Сорокъ лошадей отобралъ призналъ въ язвѣ и всѣхъ уничтожилъ… Ну, отравили ихъ или тамъ удушили, но сорокъ головъ уничтожили. И закопали. И пошла исторія!

//л. 12.

— Чтой-то, Го-осподи… — подивилась баба, пропуская въ избу закутанную въ пэдъ Зойку. — Какихъ-такихъ лошадей нужно…?

Карасевъ напоролся на гвоздь карманомъ и помянулъ чорта.

— Свѣтить бы надо!

V

Въ полутемной избѣ было угарно, жарко и крѣпко накурено махоркой. Еще ничего хорошенько не видя въ синеватой пеленѣ дыма, Карасевъ швырнулъ непромокайку и сказалъ глазѣвшей на нихъ бабѣ, что случилось несчастье, сломался автомобиль, и надо немедля послать за лошадьми. И сейчасъ же все разглядѣлъ.

Подъ невеселой, безъ круга, лампой сидѣли за самоваромъ двое. Подъ кумачнымъ подзоромъ у образовъ сердито глядѣли съ опухшаго сѣраго лица чьи-то оловянные глаза — такъ они осовѣли — и щетинились рыжіе усы. По стриженой головѣ и зеленоватой рубахѣ призналъ Карасевъ солдата. Рядомъ спиной къ завѣшенному окошку, пилъ чай рослый, широкій мужикъ, съ рыжей бородой, очень яркій и праздничный отъ красной рубахи и бороды; пухлыя его щеки такъ и горѣли, не хуже рубахи. Это былъ лѣсникъ, только совсѣмъ не тотъ, кого ожидалъ встрѣтить Карасевъ. Не торопясь, допилъ онъ съ блюдечка, утерся и сказалъ хмельно:

— А вотъ воспретить надо гоняться… Овцу намедни задавили.

— Гулянки имъ… — грубо сказалъ солдатъ.

Зойка состучала съ башмаковъ грязь и присѣла къ печкѣ, на скамейку. Пока она учила бабу, какъ надо разстегивать башмаки, и стягивала сквозные чулочки, Карасевъ увѣренно подошелъ къ столу и сказалъ хозяйски:

— Вотъ что, братцы… за лошадьми послать надо.

— А нѣту у насъ посланниковъ… — подумавъ, отозвался лѣсникъ и неторопливо налилъ на блюдечко. — Чай вотъ пьемъ. Что, барышни… ай намокши?

— Пришла вошь — вынь да поло-ожь! — сказалъ растяжкой солдатъ кусочку краснаго сахара и положилъ его въ ротъ, приготовляя блюдечко.

— Чай-чаемъ, — сказалъ Карасевъ, нахмурясь на солдата, — а у меня дѣло казенное!

— Сами казенные… — сердито сказалъ солдатъ и потянулъ съ блюдечка.

Тутъ поднялся изъ-за стола худой, долглвязый парень, нескладеха, въ синей рубахѣ и въ пиджакѣ, — до этого онъ лежалъ на лавкѣ, - отмахнулъ со лба мѣшавшіе волосы-мочалки и безсмысленно уставился на Карасева.

— Ты, можетъ, сбѣгаешь?.. — съ сомнѣніемъ спросилъ его Карасевъ. — Трешникъ бы заработалъ.

//л.12об.

Судъ! Они, говоритъ, со зла моихъ лошадей передавили, извольте освидѣтельствовать. Что же–съ! Всѣ лошади живы-здоровы, то-есть, были здоровы, черезъ микроскопъ смотрѣли. Искъ. Присудили по пятнадцать тысячъ! Въ Сенатъ, въ судебную палату! Четыре адвоката, да еще три, семь адвокатовъ было. Просудили не счесть! Пустышкинъ д говорилъ, грѣхъ пополамъ, восемь тысячъ отдалъ, а теперь на восемь доктора и описали.

— Муся сидѣла, какъ на иголкахъ, а старичокъ закурилъ, вздохнулъ и сказалъ мягко и даже нѣжно:

— У кого какая страсть, а то — Вотъ еще

— Но какіе ужасные люди… — не могла не сказать Муся. — Неужели это у васъ все такъ…

— Такая жизнь… Жизнь, какъ говорится, вещь драматическая. Да это вездѣ-съ… У насъ, понятно, всѣ другъ дружку знаютъ… а въ столицѣ, напримѣръ… я думаю, почище-съ. Глазки мои повидали всего-съ… А ты, какая исторія! Вотъ вѣдь, рядомъ-съ… домъ солидный, шоколадный… видали-съ. Абросимова, Михалъ Матвѣича, желѣзомъ торговалъ и крупой? Вотъ у него всѣ можно сказать, въ долгу. Я ему самъ домовъ сорокъ заложилъ. Принималъ подъ закладъ… Три рояли унего закладывалъ. У него дочка въ консерваторіи училась и кончилась съ золотой медалью, теп въ Сибири съ инженеромъ золото добываютъ…

— Почему? — невольно спросила Муся.

— Зарѣзали человѣка, въ этомъ дому и зарѣзали… ее мужа, учителя гимназіи. Раскрылось преступленіе… зерѣзали и въ этой рѣчкѣ утопили. Но нашли трупъ.

— Въ этой рѣчкѣ?! — испугалась Муся.

— Въ самой этой-съ… мимо моихъ оконъ сама консерваторка проволокла! Такъ чисто обдѣлали, чище очищенной-съ, сударыня. А въ тотъ же день-съ — это ужъ такъ замѣчательно, даже въ газетахъ было-съ, играла публично въ клубѣ! Цвѣты поднесли, букетъ-съ! И танцовала-съ даже!

— И играла?!

— Удиви-тельно играла! Золотая медаль была за игру въ консерваторіи. А папаша ихній собакой лаютъ…

— Что?! — уже не понимая, въ испугѣ спросила Муся.

— Собачкой-съ… Вотъ желаете услышать — приходите вечеркомъ, ночное время. Ужасно скупой-съ, собакъ не держутъ, а жуликовъ боятся. И поужинаюетъ лучкомъ съ кваскомъ и выйдетъ во дворъ — гамъ-гамъ! Умора

— Боже мой… — сказала со вздохомъ Муся. Значитъ, черезъ васъ нельз

— Много-съ тутъ инструментовъ, у въ каждомъ хороемъ домѣ имѣются, но при себѣ держатъ… и не играютъ-съ, мало играютъ-съ… А потому не

//л.13.

что некому на ихъ играть-съ… Драматическая жизнь, понятно. Это можетъ быть, въ Америкѣ или можетъ, во Италіи… Вотъ въ Италія! Это вѣрно. Нашъ нотаріусъ ѣздилъ… У него два дома у Спаса на Ямахъ, очень богатый человѣкъ! Теперь иногда по заграницамъ издитъ для души и музыку обожаетъ… Вотъ бы къ нему, къ нему, вѣрно, вѣрно… Онъ механически играетъ, тыщи двѣ у него инструментъ… Такъ говоритъ, въ Италіи нисравнимо. Всѣ какъ одинъ, всѣ на всякихъ инструментахъ, всѣ поютъ и играютъ, и всѣ… говоритъ, имѣютъ хорошіе капиталы. Вотъ, эт удивительно, а у насъ только еще притрафляются, сударыня… Сырой народъ еще… Вотъ и трудно… и не достанешъ… Драматическое жизнь. Вы къ нему, самое лучшее къ нему… Вотъ вѣдь, вспомнилъ.

— Да, да… — сказала Муся.

Она вышла на крѣпкій морозъ, Рѣчка въ черныхъ сваяхъ и краскѣ отъ фабрикъ была налита чернилами. Муся посмотрѣла на эту воду, увидала шоколадный домъ съ заколоченными окнами, верхняго этажа. И опять рощу увидала, сѣрые столбы деревьевъ, какъ ноги какихъ-то запушенныхъ снѣгомъ звѣрей, собравшихся на бугрѣ что-то дѣлать. Она бѣжала по снѣгу, похрустывая каблучками. Встрѣтила священника съ причтомъ. Старичокъ поднявъ волчуій воротникъ обходилъ домики вдоль рѣчки, за нимъ псаломщикъ съ мѣднымъ кофейникомъ, съ кистью подмышкой. За нимъ обвязанная платками саруха. На колоколенкѣ, у моста били къ вечернямъ въ треснутый колоколъ. И чѣмъ дальше бѣжала Муся, чаще и чаще били съ морозныхъ колоколенъ, и плавалъ звонъ, гулкій, навѣвающій грусть. Муся бѣжала мимо кирпичныхъ и выбѣленныхъ домовъ съ рѣшетками въ нижнихъ окнахъ, мимо воротъ глухихъ, съ калитками на цѣпяхъ, мимо замерзлыхъ оконъ. На горкѣ попались солдаты. Кричали пѣсню:

Соловей-соловей — пташечка-а…

Канареичка…

Жалобно по-етъ!

И еще за горой пѣли, и въ томъ концѣ, къ полю, въ морозномъ звонѣ. На площади уже били въ барабанъ и литавры. Оглушающе въ мерзломъ балаганѣ — ярмарка открывалась. Когда Муся вбѣжала въ переулокъ, опять попались солдаты съ оркестромъ Эти шли къ станціи, съ мѣшками, походомъ. Въ западающемъ солнцѣ сверкали трубы, и казалось что и солнце пѣли огл пѣли они. Муся остановилась у воротъ, слѣдя за сѣрыми, движущейся стѣной, громкой, скрипучей и звучащей однимъ звукомъ пѣсни: Пѣсня была знакома: Такъ громче муза ы-ка… играй побѣду!

Муся прошла къ себя, и сразу почувствовала, какъ устала. Останови

//л. 14.

— Сударыня-барыня, чего тебѣ надомно! пей чай горячій! — разгульно крикнулъ лѣсникъ, выпивъ съ солдатомъ, и его лицо опять стало праздничнымъ.

— Сы-ру ей надо! — дерзко сказалъ солдатъ. — Они, едрена-мать… сы-ыръ любютъ!

Онъ оглядѣлъ Зойку тяжелыми, мутными глазами и облизнулъ синеватыя неживыя губы:

— Какая… зеленая…!

— Во какой у меня братокъ… ирой! — покрутилъ головой лѣсникъ и радостно осклабился на Зойку. — Барышни… вы насъ извините… мы не похабничаемъ или тамъ… матерно… выпимши — это вѣрно, а мы благородно… Лошадки, господинъ, заморены… хлѣбъ возютъ, убираютъ… народъ притомился, спитъ непокрыто сномъ…

— Никого не обижу! —

— Энъ чего… не оби-жу! — злорадно сказалъ солдатъ, потирая пояницу. — А можетъ….. обидѣть? Попробуй…

Конторщикъ, задремавшій на лавкѣ, вдругъ вскинулся и замоталъ головой:

— Не имѣютъ права… въ душу расшибу!

Онъ было ткнулся, взмахнулъ руками, но баба ухватила его и усадила.

— Счумѣлъ, чумовой… что съ ими сдѣлаешь… — сказала она оторопѣло. — Вы ихъ, баринъ, не слушайте…

— Не такимъ морду набивалъ… - удушливо выговорилъ солдатъ, растирая поясницу и морщась. — Чего не воюетъ?! съ дѣвками катаетъ… дознать про его надоть! кто онъ такой, по какимъ заводамъ?... Я его дознаю…

— Глотку-то придержи! — крикнулъ Карасевъ, багровый какъ свекла.

Солдатъ привалился къ столу и пучилъ глаза, не мѣнявшіе своей неподвижной мути. Это и было непріятно.

— Имѣю полное право… всякаго дознать! Меня вошь ѣла, имѣю право…

А лѣсникъ похлопалъ ладонью по столу и сказалъ вразумительно:

— Вы его не тревожьте… онъ ирой, все можетъ говорить и объяснять по закону… Ему хрестъ дадденъ! А обидѣть никого не можешь… - угрюмо продолжалъ онъ, приглядываясь къ Карасеву изъ-подъ сбившихся на глаза волосъ. — Покуль я самъ тутъ, - стукнулъ онъ кулакомъ, - ни бабу мою, ни дѣтокъ… Обижали — будя! — тряхнулся онъ весь и выкатилъ на Карасева кровяные съ дурману глаза. — У меня за господами попропадало! Судиться только не желаю, канителиться… были бъ имъ рестанскія роты…

— Я его раздознаю… — отозвался солдатъ, выкинулъ на столъ кулаки и привалился.

Въ избѣ затихло. Было слышно, какъ хрипло, заливаясь, дышалъ солдатъ

//л. 14об.

лась у окошка, безъ единой мысли, словно земерзли они у ней, съ тяжелымъ камнемъ въ сердцѣ. Колъ какой-то стоялъ въ сердцѣ. Звонила и саврасовская церквушка. И шипучій гомонъ собирающихся на ночлегъ гало начиналъ доходить въ комнату. Небо было фисташковое, жидко зеленое. Она долго сидѣла у окна. Становилось темно. Всѣ липы колбасникова сада были чорны. Галки собирались на свою станцію. Муся[q]

Муся долго смотрѣла, какъ они вспархивали на отдѣльныхъ вершинахъ, и падали кипѣли. Потомъ стихли. Колоколенка была черная въ голубѣвшемъ небѣ. Чиновникъ въ задней комнатѣ начиналъ настраивать гитару Слушалось опять — тымба-тымба - тымба… — на босахъ. Сейчасъ заиграетъ “смородину”.

И вотъ подъ эту рокочущую гитару, подсурдинку вспомнила Муся нѣжную мелодію, прослѣдила ее въ своей душѣ… И поняла не сердцемъ, которое защемила, что это не жизнь, не жизнь… что это что-то ужасное, какой-то жуткій кошмаръ, и пустота холодной ночи. что ей нѣтъ мыслей, нѣтъ желаній, нѣтъ никакихъ надеждъ. Что она никуда не будетъ веселаго утра, и все это, давнее, повторяется и будетъ повторяться изо дня въ день, что нѣтъ никакой страны голубой, куда тоже хотятъ и полетятъ галочки. — Она поглядѣли. Спали деревья. Спали галочки на морозѣ, подъ ночнымъ небомъ. Это и есть ихъ жизнь, — и ничего не ждутъ они и не полетятъ н<и>куда. И она заплакала, закрыла лицо и упала на руки головой, на подоконникъ.

— Милыя мои галочки… милыя…..

Ей пріятно вторила подъ сурдинку гитара: все одно и тоже, все тоже…. Тумбм Тымба — тымба - тыбмба туты там — ба-ба…

— Барышня, а у Колпакова-то… слышали что?

— Что?! — въ испугѣ спросила Муся, не понимая<.>

— Шубу новую украли… хорьковую…

Муся закинула голову и захохотала. Она тряслась, задыхаясь въ смѣхѣ, выкрикивая, желая что-то сказать и[r] но смѣхъ истерич[s] надрывно безвольный смѣхъ тресъ ея всю.

Хозяйка испуганно смотрѣла на нее и повторяла:

— И смѣшного-то ничего нѣту… Господи…

//л. 15.

да тарахтѣло отъ тяги въ самоварной трубѣ. Лѣсъ порывами набѣгалъ къ окошкамъ и угрожалъ — шу-у-у…

— Все мается… схватитъ и отпуститъ… — тряхнулъ лѣсникъ головой и вздохнулъ. — Къ погодѣ все. Давеча самоваръ къ боку приставляли… Барышни, вотъ желательно заночевать… могу дозволить, а бабу не погоню отъ дити. Ему докторъ въ гошпиталѣ говорилъ… воперацію, говоритъ, тебѣ не годится… а наказалъ въ кадку его сажать, грѣться… Куда намъ баба съ дожжу?

— Красненькую сулятъ… — попросилась баба.

— Дура… Какія нонче деньги… красненькая!

Конторщикъ ткнулъ кривой папироской въ спичку, пососалъ, втягивая щеки, пустилъ дымъ клубомъ и выговорилъ:

— Нонче тоже… курцъ высокій… очень хорошо…

— Знаетъ, почемъ цыплята! — подмигнулъ лѣсникъ, взялъ кусочекъ краснаго сахару, аккуратненько положилъ на край стола и осторожно подвинулъ пальцемъ. — За это вотъ дерьмо, Господи… рупь! — воскликнулъ онъ удивленно вглядываясь въ кусочекъ и тыча пальцемъ. — Хрунье вотъ это… — рванулъ онъ рубаху, — знаешь, чего плачено, краснота-то?! Красить рака го-ре!..

— Ну, сколько же тебѣ?! — крикнулъ Карасевъ, поглядѣвъ на часы. — Часъ цѣлый канителимся!..

— Сколька……

Лѣсникъ выкатилъ изъ-подъ набрякшихъ вѣкъ хмельные, косящіе глаза въ кровяныхъ жилкахъ и хитро уставился въ насмѣшливо выжидающее лицо Карасева. Такъ они съ минуту смотрѣли одинъ на другого, не уступая взглядомъ.

— Долго же ты прикидываешь, — сказалъ Карасевъ, чувствуя, какъ начинаетъ рябить въ глазахъ. Сколько?

— Сколька-а… — повторилъ лѣсникъ и ухмыльнулся недобро. — А… четвертной! Вотъ.

Солдатъ поднялъ голову, облизнулся и сказалъ:

— Ха!

— Гони! — сказалъ Карасевъ и посмотрѣлъ съ улыбкой.

— Даешь? — недоумѣнно сказалъ лѣсникъ, и въ его голосѣ послышалась досада.

— Даю! гони-гони… — повторилъ Карасевъ съ задорцемъ.

— Чего такое… постой! — торопливо закричалъ солдатъ, размахивая рукой, словно хотѣлъ удержать кого-то. — Какъ такъ… четвертной!? Погоди, это никакъ нельзя… стой! Пьянаго обманываетъ… Чего четвертной? Полсотни требуемъ, никакъ не меньше… Сдурѣлъ, чортъ… — крикнулъ онъ на лѣсника, совсѣмъ задохнувшись, и уставился на Карасева. — Полсотни!

//л. 15об.

[a] опечатка. Следует читать: «Вотъ, прости».

[b] опечатка. Следует читать: «шелкнулъ».

[c] опечатка. Следует читать: «Вотъ, прости».

[d] опечатка. Следует читать: «шелкнулъ».

[e] опечатка. Следует читать: «Или».

[f] опечатка. Следует читать: «галки».

[g] опечатка. Следует читать: «хозяинъ».

[h] Начало варианта Шмелева.

[i] опечатка. Следует читать: «стоялъ».

[j] опечатка. Следует читать: «стереоскопъ».

[k] опечатка. Следует читать: «показалась».

[l] опечатка.

[m] опечатка. Следует читать: «рѣзко».

[n] опечатка.

[o] опечатка. Следует читать: «страшно».

[p] Начала вариантов Шмелева.

[q] Предложение не закончено Шмелевым.

[r] Вариант Шмелева.

[s] Начало варианта Шмелева.