Рассказы (стр. 1 )

Вадим ШАРАПОВ

Рассказы

* * *
- Дорогой вы мой! - режиссер чуть ли не плакал, - ну чего же Вы от меня хотите? Ведь это совершенно не Ваша роль! Вы просите невозможного! Давайте начистоту: сколько лет Вы на вторых ролях? Десять, верно? И вдруг сейчас просите у меня именно эту роль, одну из самых... самых ключевых в спектакле. А как по-Вашему, куда я должен деть того, кто играл ее все эти годы?
Он молчал и улыбался уголком рта, видя притворное замешательство всесильного хозяина сцены. Нет, конечно, ему было что сказать - но годы на вторых ролях накрепко заморозили язык, приучили его к терпению, и даже сейчас, вертя в пальцах листок с четырьмя репликами своего персонажа, он молчал, глядя куда-то в угол, поверх плеча режиссера. Наконец тот, выведенный из терпения ( а может поняв, что притворяться дальше просто глупо), увесисто хлопнул ладонью по черной папке, в которой хранились заявления и жалобы актеров.
- Если случится чудо... Только тогда, пожалуй, я подумаю над Вашим заявлением! А сейчас давайте репетировать, вы срываете рабочий процесс.
Он молча повернулся и вышел, все так же не проронив ни слова. Режиссер пристально, с недоумением и даже какой-то опаской, смотрел в худую спину, обтянутую выцветшей рубашкой.

Чудо случилось через два дня. Актер, до сих пор исправно игравший ту самую, желанную роль, вдруг исчез. Бесследно и без объяснения причин. Режиссер был вне себя, но кого этим можно было удивить здесь, на театральных подмостках, где каждый вечер десятки человек добровольно оказывались вне себя, в облике выбранных персонажей? Важнее было другое - до премьеры оставалось так мало, рушился весь механизм спектакля...

Он вышел на сцену, привычно не чувствуя пронзительных лучей рампы и произнес первую реплику, которую публика впервые услышала несколько столетий назад. Даже сейчас, незаметно для суфлера, он улыбался уголком рта.
Лаэрт сцепился с Гамлетом на могиле сестры и бросил ему вызов на дуэль. Со звоном скрестились бутафорские рапиры. Отступая к краю сцены, Принц Датский бледнел, понимая, что поединок идет совсем не так, как описанный Шекспиром. Режиссер сорвался со своего кресла за кулисами и побежал, отчаянно маша Лаэрту обеими руками.

Рапира пронзила Гамлету грудь - раз и еще раз - и он рухнул на боковую ступень, пачкая ее вовсе не театральной кровью. Лаэрт, никогда не понимавший, почему Уильям Шекспир выбрал не его, молча улыбнулся в дышащую паникой темноту зрительного зала. Сын Полония, актер на вторых ролях, вытянул перед собой блестящую рапиру и внимательно вгляделся в острие.
Клинок не дрожал.

* * *

В Темном Лесу жил старый и страшный Черный Волк.

Был он аккуратен, и если когда и шумел в буреломе, потрескивая ветвями поваленных сосен, так это лишь черными осенними ночами, когда ничего не видать дальше воробьиного клюва. Глаза у Волка были старые, видели неважно. Но он был огромен, и даже старость не смогла сточить его клыки, похожие на кривые ножи ассасина.

Конечно, и нюх у него был уже давно не тот, что в молодости - теперь проходящий по лесной дороге обоз бродячих торговцев уже не шибал в ноздри за десять верст запахами конского пота, выделанных кож и свежекованого железа. Впрочем, Черному Волку было все равно - он славно пожил, он водил стаю и охотился один, его дети были вожаками в соседних Лесах, дорога к его логовищу была вымощена черепами опрометчивых рыцарей, опрометчиво поклявшихся своим Прекрасным Дамам бросить к их ногам голову чудовища, держащего Лес в страхе. Выцветшие ленты, подаренные этими Дамами в знак любви, до сих пор вились среди белых костяков.

По стенам его обжитой пещеры в вырытых нишах рядами стояли людские черепа.

Вот, к примеру, Гензель и Гретель. Посадив ведьму в печь в пряничном домике (который, к слову, из-за пожара представлял теперь собой один огромный оплавившийся кусок глазури), они опрометью кинулись бежать домой, не забыв, с немецкой педантичностью, выгрести все бабкино золотишко из под перины. Тропа вывела их прямо к нему. Будь они просто перепуганными детьми, Волк бы даже не вышел из кустов, предоставив им полную свободу действий.

Но жадность и трусость... Серый до сих пор помнил, как Гензель, кинув к его ногам мешочек золота, завопил во всю мочь: "Забирай ее, а не меня! Ее и ее золото!" - и визг сестры, трясущимся пальцем тыкавшей в брата, пытаясь белыми губами выговорить то же самое.

Больше они ничего не успели сказать - волки не едят золото.

Перстни и монеты до сих пор тускло светятся во мху.

Вот череп в поблекшей и мятой красной шапке, покрытой бурыми пятнами...

Да, это была девица, которую мать послала отравить бабушку, упрямо не желавшую расставаться с правами на поместье. От пирожков в корзинке шибало смертоносным зловонием стрихнина - яда, предназначенного для волков и собак.

Не для людей.

Девчонка знала, ЧТО лежит, завернутое в холстинку, на самом дне корзины. Но шла вперед без заминки и бодро постучалась в дверь дома старушки.

Волк знал ее бабушку, она была травницей и знахаркой и однажды, когда он был еще несмышленым щенком, отбившимся от матери, вылечила ему сломанную лапу, умело обернув ее в лубок. С тех пор ни один зверь в лесу не посмел бы тронуть старуху, собиравшую на болоте травы. Все знали - за ее спиной стоит серая Тень.

Но он не успел прийти, он мчался через чащу гигантскими прыжками - и опоздал.

Старуха умирала тяжело. Травница, она легко могла бы узнать любой яд - но не могла и предположить, что любимая внучка захочет ее смерти. Волк догнал девицу в красной шапке на самой опушке леса. Он рвал ее в клочья, завывая от ярости. Тогда из леса выбежало трое охотников, что кутили на опушке, хвастаясь друг перед другом вымышленными подвигами. Стрелять они не умели, но одна пуля из мушкета все же попала Волку в плечо, оставшись там на годы.

Мушкеты и посейчас ржавеют во мху.

Еще была падчерица, которую мачеха зимой, в лютый мороз, отправила собирать подснежники.

Говорят, потом об этом даже сочинили историю - мол, бедная девушка встретила в лесу Братьев-Месяцев, которые и наполнили ее лукошко белыми цветами. Но Волк видел, как падчерице, закутанной в залатанную шубейку, повстречался на лесной дороге веселый молодой торговец, что вез в футляре, обернутом в меха и солому, оранжерейные цветы для молодой жены богатого купца.

Он видел, как парень, соскочив с коня, долго разговаривал с пригожей, хоть и бедно одетой девчушкой, и даже подарил ей один ландыш, махнув рукой на мороз. И он видел потом, как падчерица, дождавшись, пока торговец отвернется, чтобы вскочить на коня, ударила его в спину острым длинным шилом, взятым в лес для защиты от зверей.

В тот день ее не тронул ни один зверь.

Волк пришел позже, ночью, когда все семейство радостно подсчитывало барыши от продажи диковинных цветов. Он прыгнул в окно - громадное черное тело в брызгах грязных стекол - и успел заметить, как некрасиво исказилось гримасой страха девичье лицо.

Вломившиеся позже в дом крестьяне увидели пол, залитый кровью и забросанный лепестками белых цветов. Вперемешку с серебряными монетами.

У дальней стены в нише скалится череп в зеленой шапке с обломанным пером. Когда-то это был удалой предводитель лесных разбойников, лихих бродяг, которых боялся сам герцог и обожали замученные непосильными податями и вечной нуждой жители окрестных деревень. Он грабил богатых и щедро раздавал золото бедным; он утешал стариков и карал злодеев. "Робин-сынок", "Робин-милостивец", - звали его крестьянки.

А потом он стал вешать и утыкивать стрелами тех, кому не нравилось, что его люди - всего-то, какая малость! - в любое время дня и ночи могли выбрать себе любую девку попригожей; могли увести со двора корову "на пропитание" или единственного сына, чтоб заменить им убитого лучника. И когда Робин-милостивец сжег целую деревню, староста которой не пожелал отдать ему свою дочь - той же ночью пришел Волк. И ушел под утро, окровавленной пастью выдергивая из черной шкуры обломки стрел.

Черепов было много.

За это его звали Чудовищем, Страхом Леса, Порождением дьявола.
Впрочем, что тут удивительного?

Сказка - ложь. И она не любит волков, отказывающихся по первому зову возить на себе Принцев.

ИРЛАНДСКИЕ СКАЗКИ

Было около двух часов дня, когда Винни О'Пух постучался в хилую дверь хибары Совы.

- Выходи, старая шахидка, - хрипло сказал он. - Хорош уже гексоген бодяжить, пора к мирной жизни переходить!

Винни захохотал, радуясь собственной немудреной шутке и поправил сбившуюся набок пасамонтану.

Дверь долго не открывалась, хотя из-за нее слышался сдавленный кашель, шарканье и лязг спешно собираемого оружия. Наконец, страшно заскрежетал засов и на медведя глянуло обрюзгшее лицо Совы, в ореоле из редких непричесанных перьев. О'Пух невольно поморщился и в который раз подумал, что старуха, похоже, ровесница "бабушки русской революции" Брешко-Брешковской, не меньше. Сова до сих пор курила папиросы через длинный мундштук и носила нигилистскую блузку с целой пропастью мелких пуговиц.
Впрочем, старая маразматичка отлично разбиралась в пиротехнике и писала неплохие зажигательные статьи под псевдонимом "Субкоманданте Маркос". Ходили даже слухи что из-за них где-то в Мексике поднялось целое восстание, когда кому-то из тамошних крестьян попался в руки старый номер журнала, который нельзя было употребить на самокрутки.

Винни О'Пух как-то пытался понять смысл слова "субкоманданте", но дальше приставки не продвинулся. Куда веселее было взрывать полицейские участки и кормить кремовыми пирожными запуганных банковских клерков, держа их под дулами "Узи". А тех, кто не ел - расстреливать на месте. Хотя, ели все.

Тем временем Сова совсем вылезла из своей норы и неприветливо смотрела на О'Пуха сквозь треснувшее пенсне.

- Чего тебе, экстремист? - сердито осведомилась она. Голос ее напоминал стук раскатившихся из самодельного взрывного устройства подшипников. Медведь кашлянул и пнул ногой пустую емкость из-под нитроглицерина.

- Братва из Ольстера звонила. - щелкая затвором "Калашникова", смущенно сказал он. - Просят больше бомб. И чтоб на каждой - клеймо: "Смерть английским псам!"

- А не подписаться? - ехидно осведомилась Сова. - Давай уж сразу имя, адрес оставим. "Зачарованный Лес, подрывникам...".

- Да ладно ты! - отмахнулся О'Пух. - У нас есть Кристофер Робин, пусть он думает, что да как, не зря в ливанских лагерях учился!

Сзади раздался пьяный хохот и выкрики на скверном немецком. Винни вздрогнул и обернулся.

Дуло "Калашникова" смотрело точно в лоб маленькому, непонятно во что одетому существу с торчащим во все стороны "ирокезом" и майке с портретом Егора Летова. Существо с трудом стояло на ногах и при ближайшем рассмотрении оказалось Пятачком.

Старого националиста и панка прозвали так потому, что за пять долларов он был готов стрелять куда угодно и взрывать что угодно. Начинал он еще в семидесятые, вместе с Баадером и Майнхоф. С тех пор и по сей день по нему плакали тюрьмы Израиля, США и ряда других малоинтересных стран. Но старая пьяная развалина была просто по-свински везучей, просаживая деньги исключительно на баб и водку.

- Идиот! - выдохнул О'Пух, вытирая холодный пот со лба рукой с криво татуированным на запястье шемроком. - А если бы я выстрелил?!

На мгновение прервав немузыкальное исполнение песни "Die Rote Fahne", Пятачок осклабился.

- Мементо мори, камрад! Все умрем!

Медведь сплюнул и отвернулся. С этими людьми приходилось жить в Лесу и работать плечом к плечу. С тоской вспомнив зеленые холмы родной Ирландии, Винни подумал о том, что вряд ли, после тех трех удачных взрывов под стенами Букингемского дворца, ему удастся в скором времени вернуться домой.

В США путь был закрыт еще после покушения на Кеннеди. Тогда здорово вляпался старина Иа-Иа, под псевдонимом Ли Харви Освальд раздававший марксистскую литературу на улицах Майами и Далласа. "Безбашенный осел! - с неожиданной злостью ругнулся про себя О'Пух. - Не кололся бы на допросах, не пришлось бы его пристрелить!"

Пятачок еще что-то пел, но тут с края поляны раздался зычный командирский голос с едва уловимым арабским акцентом:

- Все собрались?

Песня резко оборвалась. Винни О'Пух с привычкой, намертво вбитой еще в частях спецназа, вытянулся в струнку.

На поляну входил Кристофер Робин. Точнее, Кириш Раббани, матерый террорист и ликвидатор, воспитанный в Университете имени Лумумбы, любовно выпестованный советским ГРУ.

Поглаживая густую бороду, командир прошелся вдоль неровного строя.

- Хороши, клянусь Аллахом, хороши... нечего сказать! - он остановился напротив Пятачка.
- Опять пьян, свинья? Где ты берешь это пойло для неверных?!

Панк попытался что-то ответить, но Кристофер Робин прервал его:

- Заткнись! О'Пух, как там дела с ИРА?

- Порядок, шеф! - бодро отрапортовал медведь. Канал налажен, ждут!

- Хорошо... А где Кролик?

Все переглянулись. Сова смущенно отвернулась. Пятачок - и тот на мгновение, казалось, протрезвел.

- Командир, - осторожно сказал О'Пух, - ты ж его сам вчера, после того, как весь вечер в одиночку план курил, послал сдаваться. Кричал, что движение прогнило насквозь, что будущего нет, что весь Лес пора вырубить под корень, что наше дело мертво без участия рабочего класса... А он поверил, собрал в сумку пластит и оружие - и пошел в участок.

Нависло тяжелое молчанье.

Все нервно закурили…

* * *

Винни О'Пух сидел на пеньке и мрачно тянул под нос "Rocky road to Dublin".

Настроение было преотвратнейшим. На прошедшей "планерке" Кириш Раббани поставил перед всеми подчиненными четкую задачу - вызволить из кутузки им же самим туда отправленного Кролика.

"На святое дело идем!" - мысленно передразнил Винни своего командира и сплюнул на утоптанную землю. Хотелось напиться, но в Зачарованном Лесу, как и в других лагерях подготовки подрывников, дисциплина была строгой - никакого алкоголя, никакой наркоты. Баб, правда, было сколько угодно, но все они были либо "синие чулки", либо экзальтированные дуры, либо...

В это время кто-то сильно хлопнул медведя по плечу. О'Пух аж подпрыгнул, и развернулся, готовый въехать неведомому шутнику крюком в печень.

Перед ним стояла Кенга.

Это как раз и было третим "либо". Потому что Кенга была экзальтированной дурой, блондинкой, феминисткой, но одновременно с тем - отличной снайпершей. К несчастью она, как и все кенгуру, мнила себя еще и специалисткой по боксу и восточным единоборствам и один раз пыталась это доказать Винни О'Пуху. В тот день она только вернулась из командировки в Косово и хвалилась всем в пабе многочисленными зарубками на прикладе. Медведь громко выразил уверенность в том, что это - количество тех счастливчиков, кому Кенга не дала, после чего блондинка встала в угрожающую стойку, начала прыгать и орать, что сейчас разобьет хренову ирландцу всю морду.

Молча уклонившись от изящного апперкота, Винни коротко размахнулся и по-уличному въехал Кенге в глаз. После того, как ее отлили водой, снайперша вела себя тише воды, ниже травы - но О'Пуха возненавидела на всю жизнь. Правда, еще больше она его боялась, поэтому боевик особо не опасался получить пулю между лопаток.

Вот и сейчас Кенга резво отпрыгнула от рассвирепевшего подрывника.

- Тихо, тихо! Все в порядке, я пошутила. Кристофер Робин сказал - вместе пойдем на задание.

- Чего-о? - изумился медведь, длинно цыкнув слюной сквозь выбитый английским "томми" левый клык. - Он что - спятил?

- Но-но! Раз командир сказал - значит, так и будет! Думаешь, мне с тобой сильно идти охота? Да я лучше...

- Догадываюсь, - мрачно прервал ее Винни. - Ладно. Забыли на время. Значит, так. Ушастого содержат в одиночке, в центральной легавне Ольстера. Стерегут и глаз почти не спускают. А нам надо, чтобы спустили. Сечешь, Блонди?

Кенга аж взвилась. "Блонди" - было самым ненавистным ей прозвищем. Она уже открыла рот, чтобы выругаться, но убийственный взгляд через пассамонтану пригвоздил ее к полу. О'Пух выразительно почесал правый кулак с татуировкой "R. I.R. A." по ребру ладони, и продолжил:

- Диспозиция такова. Сова сейчас доделывает детонаторы. Пятака я послал к "Лоялистам Ольстера", организовать в районе тюряги несколько беспорядков. Пусть подключит местных скинхедов и прочую шпану. Твоя задача - нет, не стрелять, как ты могла бы подумать, а охмурить начальницу караула. НАЧАЛЬНИЦУ, поняла? Тебе понравится. И нечего на меня так смотреть, я не расплавлюсь. Приказ свыше, ясно? Кстати - а где твой полоумный братец?

Кенга обиженно фыркнула. Вопрос был, что называется, "с подковыркой". Все знали, что ее младший брат, хакер с солидным стажем, взявший себе в качестве псевдонима доменное имя ".RU", вечно пропадает в Сети, если не валяется в каком-нибудь притоне, нажравшись "кислоты".

- Он нам нужен, - безапелляционно сказал О'Пух. - Ему придется отключить всю внутреннюю сигнализацию и светофоры на участке дороги, когда понадобится. Ищи его. Сроку - до утра.

- А ты сам-то? - не выдержала блондинка. - Ты-то чего делать будешь?!

- Я чего? - переспросил медведь. Даже под маской было видно его мрачную ухмылку. - А я, пока вы будете четко исполнять план операции - повеселюсь. Помашу рукой сассанахам.

И любовно погладил цевье "Калашникова".

ПТИЦЫ

Каждое утро, когда я бодро (хотя и не выспавшись на своей узкой и жесткой кровати) шагаю на службу, мне снова и снова попадается на глаза четверка этих странных птиц. Кто они? Этот вопрос не дает мне покоя уже так давно, что и не припомнить. Старик регистратор, который переписывает исходящие документы за соседней со мною конторкой, говорит, что и в пору его молодости птицы оставались здесь и выглядели ничуть не иначе, чем сегодня.

Впрочем, полно - да птицы ли это? Первый, вскользь брошенный взгляд, как будто улавливает в них нечто, позволяющее с большей или меньшей уверенностью отнести их к пернатой породе, нечто птичье. В самом деле, их торчащие черные клювы, вечно перепачканные в земле и палой листве, их хриплые крики и жесткие черные перья очень похожи на галчиные или вороньи. И так же, как вороны, они не спеша прохаживаются под окнами нашей канцелярии, разгребая своими шестипалыми лапами мусор в поисках чего-нибудь съедобного. Раньше я тоже, как и все мои сослуживцы, частенько бросал им, приоткрыв окно, крошки хлеба или горсть подсолнечных семян; и так же смеялся, наблюдая за их дракой возле еды.

Но с недавних пор я начал замечать в птицах (будем называть их так, ведь как еще можно назвать существо с клювом и перьями, как не птицей?) некие странные и зловещие черты, признаки враждебности и, я бы даже сказал, какую-то "чуждость" - в смысле, совершенную угрозу самой человеческой природе. Однажды старик регистратор, мой сосед, пришел на работу более запыхавшийся и бледный, нежели чем обычно (говоря "обычно", я подразумевал, что у него слабые легкие и врачи давно советуют ему отправиться на длительное лечение в пансионат Оттобург) и встал на свое место за конторкой с видом смертельного испуга. Обычно он серою тенью проскальзывает на свое место в углу, едва обменявшись со мной приветом и поклоном - со Шмидтом, нашим старшим делопроизводителем. Но тут он сразу же наклонился ко мне и пробормотал еле слышно, так что я был принужден наклониться к самому его лицу: "Эти птицы, они..."

Я едва добился от него связного рассказа. Оказалось, что утром, когда он как обычно, проходя двором, решил бросить птицам горсть зерен и уже запустил руку в карман сюртука, где вечно хранил всякую всячину, черные твари вдруг бросились на него, растопырив перья, шипя и стуча клювами. Перепугавшись, старик едва успел спасить бегством в канцелярии - но однако же, прежде чем он захлопнул за собою дверь, одна из птиц догнала его ("Я был уверен, что успел", - проговорил мой сосед) и ударила в спину клювом, точно тяжелым молотком.

При этих словах старик встал и, прежде чем я успел его остановить проворно скинул свой потрепанный сюртук. обнажив голую, костлявую спину. До этого я и не подозревал, что регистратор не носит никакой рубашки, потому что сюртук его вечно был застегнут наглухо и даже в самую жаркую погоду невозможно было заставить его хотя бы чуть ослабить узел шейного платка или расстегнуть пуговицу. На спине и впрямь виднелся большой кровоподтек, размером едва ли не с голову ребенка, словно нарисованный прямо на проступавших под кожей ребрах.

Увидев, что мои подозрения подтвердились таким основательным образом, я с тех пор начал держаться подальше от двора, но что толку? Птицы словно бы подстерегали меня повсюду и проходя по тропинке, я то и дело натыкался то на широко распахнутый, жаждущий корма клюв, то на мелькающую в кустах черную тень. Самое же неприятное для меня заключалось в том, что эти птицы очень нравились жене начальника канцелярией, которая постоянно кормила их с рук и всячески баловала, так что вскоре растрепанные созданья уже совершенно безбоязненно расхаживали по всем кабинетам, не опасаясь быть изгнанными из человеческого общества.

Конечно, долго так продолжаться не могло. Первым исчез сам начальник канцелярии, пропажа которого, вполне естественно, вызвала большой шум и даже недовольство в министерских кругах. Однако, никто и не подумал на птиц - никто, кроме меня и моего соседа, но что могут сделать два простых переписчика? Потом пропала и жена начальника. Одно всегда цепляет за собою другое, и если уж что-то началось, то всему виной были даже не птицы, а мы, такие доверчивые и наивные, вовремя не разглядевшие в них угрозу для нашего вполне безоблачного существования, спокойствия и благополучия.

Вначале мы понимали, что ни в коем случае нельзя допустить, чтобы нелепое это дело было предано огласке; с этой целью были даже наняты двое сторожей, пристально следивших за тем, чтобы никто не покидал канцелярию даже по неотложной необходимости. Но после того, как и этих крепких молодых парней однажды утром не смогли дозваться, все пришло в запустение и уже никто не следил ни за собой, ни за соседями.

Видимо, поэтому я и сижу здесь один, забравшись с ногами на конторку, чтобы не дать птицам повода раньше до меня добраться и сделать со мною то же самое, что и с другими. Конечно, досадно, что я раньше не рассказал кому-нибудь про все свои подозрения, но с другой стороны - какое кому дело до того, что у этих птиц совершенно человеческий взгляд?

СМЕРТЬ МАЗАЯ

Слегка пьяный и оттого задумчивый Мазай спускался поутру к реке, зажав под мышкой весло и безуспешно пытаясь раскурить на пронизывающем ветру отсыревшую махру в самокрутке.

Поднявшись на лысый бугор, с которого только недавно стаял последний снег, обнажив проплешины жухлой прошлогодней травы, Мазай аж присвистнул: эка! Река, еще вчера тихая и мелкая, за ночь превратилась в подобие Хуанхэ в сезон дождей. Бурлящая, рыжая от глины вода несла обломки дубов, деревянную стену какого-то барака, трупы опрометчивых рыбаков и пропасть разных сучьев, веток и бревен.

По счастью, старенькая лодка деда, благодаря длинной цепи, уцелела. Правда, сейчас она покачивалась метрах в десяти от берега, шлепая по воде облупившимся бортом с гордой надписью "Резвая". Смачно цыкнув табачной слюной в воду и помянув недобрым словом небесную канцелярию, Мазай потащился назад - за багром.

Чтобы зацепить гнутым крюком борт плоскодонки, ему пришлось зайти в ледяную воду едва ли не по пояс. Кряхтя от натуги, но не выпуская самокрутку из зубов, Мазай все-таки подтащил лодку к берегу.

Там его ждал сюрприз. Запрятанной вчера от старухи поллитры под рваными сетями не было - блестела только рыбья чешуя, да катался по дну помятый пластмассовый стаканчик. Зато на носу лодки молча и неподвижно, серой спиной к Мазаю, сидел не то огромный кролик, не то заяц. Одно ухо у него было опущено и дышал зверь как-то хрипло, неровно, с присвистом. Огорченный Мазай сперва и внимания-то на него не обратил - шарахнула его по голове как обухом пропажа бутылки.

Отматерившись отчаянно и безнадежно, дед глянул на зайца. То что зверь не сбежал при появлении человека, Мазая нисколько не удивило - куда ему бежать-то, серому, вода кругом. Обидело другое - даже не повернулся, ишь, черт ушастый, совсем страх потерял! И тут рыбаку в голову пришла новая мысль.

"Принесу зайца домой, старуха ить обрадуется, может и денег на радостях даст, в магазин сгонять!" - размышлял он, неслышно вытягивая из потертых ножен самодельный кинжал. Хороший, германской стали напильник своими руками обточил еще молодой Мазай, готовясь к дембелю; посадил на рукоять из цветного наборного плексигласа, отполировал любовно.

Закатав рукава рваного камуфляжа, дед крепко сжал в кулаке резную рукоять. На поросшей жестким седым волосом руке вздулись жилы под выцветшей, когда-то синей татуировкой: череп в берете с кинжалом в зубах. Шаг... другой... третий... только бы лодку не качнуть... ишь какой здоровенный... сиди, серый, сиди...

Неслышно подбираясь к зверю, Мазай уже наметил взглядом место на его левом боку, куда вскоре должен был по самую крестовину нырнуть клинок. Последние полметра он преодолел одним прыжком, взметнув кинжал над головой. Но вместо заячьего бока клинок ушел в пустоту, а рука деда попала в жесткие тиски болевого захвата. В единый миг заяц-кролик сумел уклониться от удара.

"Это же зверь глупый, как же так-то..!" - полыхнуло в мозгу у Мазая, когда из его безжалостно выкрученной кисти выпал кинжал, звякнув о ржавую консервную банку, которой рыбак обычно вычерпывал воду с рыбьими потрохами из лодчонки.

Заяц медленно повернулся. Прижатый к борту Мазай увидел совсем близко от себя безумные красные глаза, исполосованную шрамами морду с клочками серой шерсти, два огромных клыка, совершенно не похожие на обычные кроличьи.

- Шшто, дед? Попалссся? - прошипел зверь. Дед аж подскочил, чувствуя, как шевелятся от страха волосы на голове.

- Думаешшь, ты один такой умный, в спецназе сссслужил? - продолжал зайцекролик. - Ошшшибаешшшься, нас, диверсантов-мутантов, тоже неплохо готовили... Ферма Животных - ссслыхал про такую учебку? А сейчас извини, очень жжрать хочетссся!

В ответ на пронзительный свист зайца зашевелились прибрежные кусты. На глазах ополоумевшего Мазая оттуда ловко выпрыгнули еще несколько таких же - серых, с настороженно блестящими глазами; у одного на плече болтался короткоствольный автомат для подводной стрельбы.

В этот миг что-то тяжелое врезалось в затылок деда, и угасающим взглядом сквозь красный туман, он еще успел увидеть мохнатую лапу, подбирающую со дна лодки его, деда, любимый кинжал...

- Налетай, братва, сссмело! - прошипел серый зверь.

ПАМЯТИ ГРИНА

...- Привет, друзья! - раздалось вдруг из темноты так истошно и внезапно, что мы все вздрогнули, а моя жена, в тот момент опустившая руку в морскую волну, чуть не выпала за борт. - Не грустно ли на темной дороге? Я тороплюсь, я бегу...
Вслед за этим послышалось отчетливое шлепанье перепончатых ног по воде. Неприятный чавкающий звук приближался.

- Это Бегущая-По-Делам! - невольно вырвалось у меня. Ужас объял мой разум, дыханье стеснилось и я судорожно вцепился в весла, готовый грести - все равно, куда, лишь бы подальше от этого мерного шлепанья. Но мой спутник успокаивающе поднял руку. Он чиркнул спичкой, прикуривая папироску и пробормотал негромко, освещенный красноватым огоньком:
- Сейчас грохнется. Дура эмансипированная. Синий чулок...

Моя жена оскорбленно посмотрела на него и уже была готова ответить резкостью, но тут из морской темноты вдруг раздался истошный визг, и шлепанье ног по воде прервалось звучным плеском, как от падения тяжелой глыбы.

- Вот-вот. И так всегда. Ей, помнится, при прежнем губернаторе на берегу памятник хотели поставить. А я им и говорю - да вы что, господа, какой памятник? Ее бы отловить, да хлороформом усыпить, ей-богу...

АССОЛЬ

...Ассоль каждый день приходила на обрывистый берег и ждала, ждала чего-то, какого-то чуда, которое, как думалось ей, вот-вот должно произойти. Внизу глухо ревел океан и метались чайки, белыми молниями выхватывая из пенной воды рыбу. Соленый ветер бросал в лицо Ассоль брызги, дразнил ее и смеялся над глупой девчонкой, ждущей на скале. Как и все жители города, ветер не понимал - чего здесь ждать? Какого такого принца?

Но однажды утром, на рассвете, шторм умолк и черный фрегат вошел в гавань. Багровый шар солнца вставал за его кормой, и шел он, казалось, по морю алой крови, и цвета крови были его паруса. А в черных дырах распахнутых портов блестели стволы каронад и морозные глаза комендоров стыли над планкой прицела, осматривая чужой берег.

А когда Ассоль взбежала на борт корабля, и лязгнула в клюзе выбираемая якорная цепь, девушка, положив голову на плечо своему любимому Грэю - Грэю Безжалостному, Грэю Убийце, - уже безучастно смотрела, как горит ненавистный город, и в тучах пыли рушатся под ударами пушечных ядер белые домишки, и свечками пылают кипарисы на аллеях. Потом она отвернулась и стала смотреть в океан.

Счастья тебе, Ассоль. И горя каждому, обидевшему тебя - потому что твои комендоры никогда не спят, и твой фрегат быстр, и твой капитан любит тебя больше жизни.

* * *

Кукольнику было все равно, что получится из этого полена, такого грубого и полного сырого сока. Кукла? Кубок? Полка для книг?

Ему очень хотелось есть, и поэтому он торопился, судорожными движениями резца превращая в явь то, над чем бился в свое время Лев Бен Бецалель, переливая из колбы в реторту алхимические препараты. Пусть будет подобие человека, пусть - игрушка, ведь за искусно вырезанную куклу многие рады заплатить втридорога.

...И тут осиновая кукла подмигнула кукольнику, да так, что он выронил резец и пристально всмотрелся в грубо выдолбленные зрачки деревянного человечка. "Что ты этим хотело сказать, творение мое?".

Но творение молчало. Только с едва слышным шумом и звоном опадала с его тела синеватая кора, да хитро скалился рот, полный криво натыканных ольховых зубов, а еще - нависал над правым глазом сучок, отчего у куклы было глумливое, озорно-бесшабашное выражение человека, потерянного в пустыне, умирающего и оттого - бесстрашного.
Отец замахнулся на сына резцом, да было поздно - никто не подставил ему барана, запутавшегося в кустах, и никто не отвел разящего лезвия. Потому что глухой удар не пролил ни капли крови, и ухмылка свежеструганных зубов не стала уже, скривившись в пароксизме боли. Только хрустнуло запястье кукольника, попав в ладонь осинового сына. Да где-то над могилой Иуды коротко всхлипнул узловатый ствол, роняя на землю отжившие своё ветви.