Западноевропейский капитализм – век XXI

 

Владимир ШЕМЯТЕНКОВ

ЗАПАДНОЕВРОПЕЙСКИЙ КАПИТАЛИЗМ –

ВЕК XXI

I

Чем больше мобильность факторов производства, тем выше, при прочих равных условиях, эффективность общественного производства – так говорит современная экономическая теория. И действительно, там, где достигается наибольшая мобильность факторов, например в США, там обеспечивается и наивысшая эффективность.

Преимущества американской экономической системы и транснациональных корпораций (тнк) американского типа особенно отчётливо проявляются в условиях глобализации. Сферой их деятельности становится весь мир. Лишь транснациональные корпорации с мощным и гибким производственным и сбытовым аппаратом в состоянии быстро заполнять возникающие практически одновременно новые товарные ниши на мировых рынках. В них концентрируется мировой научно-технический и инновационный потенциал. Экономическая мощь служит источником безотказной финансовой подпитки: чуткие фондовые рынки обеспечивают сильнейшим транснациональным корпорациям практически неограниченный доступ к финансовым ресурсам. Международные гиганты имеют качественно иную степень политической свободы и могут действовать без оглядки на национальные правительства.

Здравый смысл подсказывает, что каждая страна, стремящаяся к ускорению экономического роста, должна добиваться всемерного повышения мобильности факторов производства. Наиболее простым путём достижения этой цели представляется использование американского опыта. К этому, собственно, и призывают все страны мира как сами американцы, так и международные экономические организации.

__________________________________________________________________

© – доктор экономических наук, руководитель Центра общих проблем современной Европы Института Европы РАН.

Давление в пользу американизации в полной мере ощущает на себе и Западная Европа, где существует исторически сложившаяся экономическая система, зримо отличающаяся от американской. Уже много десятилетий эта система подвергается острой критике. В общественном мнении Западной Европы господствует убеждение, что она должна быть основательно реформирована, чтобы дать достойный ответ на американский и японский вызовы.

Как это ни парадоксально, европейская интеграция, задуманная как средство укрепления конкурентных позиций Западной Европы в борьбе с США и Японией на мировых рынках, в силу своей внутренней логики также является стимулом американизации. В самом деле, преимущества огромного Единого внутреннего рынка могут быть в максимальной степени использованы транснациональными корпорациями американского типа. Согласно почти единодушному мнению экспертов, для полной реализации потенциала другого достижения европейской интеграции – Экономического и валютного союза с его единой валютой – необходимо резко усилить мобильность денежного капитала и рабочей силы, то есть и в этом плане приблизиться к американским стандартам.

Экономическая целесообразность, естественно, не может не прокладывать себе дорогу. Процесс создания современных транснациональных корпораций, начавшийся несколько десятилетий назад в США, в настоящее время охватил весь капиталистический мир. Общее количество ТНК перевалило за 65 тысяч. Характерно, что из 100 крупнейших транснациональных корпораций ровно половина – западноевропейские. В это число входят 13 французских, 11 английских, 9 германских, 3 голландские, 3 швейцарские, 3 шведские, 2 испанские, 2 итальянские, по одной компании из Бельгии, Норвегии и Финляндии, а также 4 компании, созданные западноевропейским (преимущественно английским) капиталом с участием фирм из третьих стран[1].

И тем не менее континентальная Западная Европа вопреки, казалось бы, здравому смыслу сохраняет свою самобытность, даже рискуя проиграть в экономическом соревновании с США и Японией. Западноевропейские транснациональные корпорации заметно отличаются от американских. Что же касается национальных экономических систем, то степень их американизации вообще невелика (исключением является лишь Великобритания). Почему так происходит?

II

В советскую эпоху, рассматривая различия между двумя основными центрами капитализма, отечественные исследователи исходили из марксистско-ленинского представления о капиталистическом способе производства как единой системе производственных отношений, одинаковых для всех стран. Классики марксизма-ленинизма, естественно, видели очевидные, подчас существенные различия между отдельными капиталистическими странами. Достаточно напомнить знаменитый пассаж Маркса о злоключениях польского местечкового еврея в Гамбурге и гамбургского купца в Лондоне. Однако они, во-первых, целиком относили межстрановые различия к сфере надстройки, а во-вторых, рассматривали их как нечто преходящее, нивелирующееся по мере развития всемирного капиталистического хозяйства.

Универсализм был, как известно, коренной чертой не только теории, но и практики коммунистического движения. В течение почти всего ХХ столетия капитализм и социализм рассматривались приверженцами марксизма-ленинизма как внутренне единые антагонистические общественные системы.

В этом контексте особенности отдельных стран и регионов внутри двух мировых систем не могли не занимать второстепенного места в общей системе теоретических взглядов. Тем не менее в шестидесятые годы в работах ряда советских учёных, в первую очередь из числа сотрудников ИМЭМО, был убе-дительно показан устойчивый характер различий между США и Западной Европой. В работах , , и ряда других исследователей были зафиксированы и подробно изучены следующие основные черты экономики Западной Европы.

·  Высокий удельный вес государственной собственности.

·  Развитая система государственного регулирования экономики.

·  Более низкий, по сравнению с США, уровень централизации и концентрации капитала.

·  Меньшая, чем в США, мобильность рабочей силы, большая степень участия наёмных работников в управлении производством.

·  Более развитая, чем в любом другом районе мира, система социального обеспечения, позволяющая говорить о существовании особой, западноевропейской разновидности государства “всеобщего благосостояния”.

Особое место в этом анализе занимала “империалистическая” интеграция, которая, с одной стороны, полностью отсутствовала в Северной Америке, а с другой – приобретала всё большие масштабы в Западной Европе.

Эта линия в научном анализе капитализма послужила идейной основой официальной партийной концепции двух центров силы в мировой политике и экономике. И в научных работах, и в официальных документах КПСС объяснение западноевропейской самобытности не выходило за пределы “верхних” этажей государственно-монополистического капитализма. Возникновение двух центров силы рассматривалось как результат межимпериалистических противоречий и изменения соотношения сил между различными империалистическими государствами после Второй мировой войны. Основное внимание советских научно-исследовательских институтов, по понятным соображениям, концентрировалось на позиции отдельных стран Западной Европы в отношении Советского Союза и мировой социалистической системы.

Любопытно, что и западная экономическая наука испытывала трудности в сравнительном исследовании экономики США и Западной Европы. Это объяснялось тем, что универсализм западной “чистой” экономической теории (экономикс) был ещё более жёстким, чем универсализм марксизма. К тому же, как и на Востоке, научное познание сдерживалось и искажалось логикой “холодной войны”.

Ситуация радикально изменилась после падения государственного социализма. С началом реформ и сближения стран Центральной и Восточной Европы с Европейским Союзом многие восточноевропейские исследователи “прозрели” в отношении глубоких исторически обусловленных различий между бывшими партнёрами по СЭВ и Организации Варшавского Договора, которые в советское время были, что называется, все на одно лицо. В 1990-е годы появилось множество работ, посвящённых особенностям реформ в отдельных странах. Однако какой-либо общей теории, которая объясняла бы сущность межстрановых социально-экономических различий, на Востоке не возникло.

Ещё более сложно шёл процесс ревизии традиционных взглядов на Западе. Поначалу и в правительственных, и в академических кругах крах “реального социализма” по инерции рассматривался в контексте “холодной войны”, в категориях безоговорочной и полной победы одной мировой системы над другой. Доказав свою жизнеспособность на Западе, уверяли сторонники “триумфаторского” подхода, капитализм теперь перемещается на Восток. Народам Центральной и Восточной Европы потребуются два, от силы три года мучительных преобразований, для того чтобы пройти сквозь “долину слёз”. После этого их страны станут настолько “нормальными”, что их трудно будет отличить от стран Запада[2].

Понятно, что такого рода упрощённое восприятие действительности не могло не породить дополнительного стимула универсальной трактовки капитализма. Была предложена единая для всех бывших социалистических стран концепция переходной экономики и более или менее однотипные рекомендации экономической реформы. Она быстро стала новой идеологической догмой. Опираясь на неё, правительства стран Запада видели свою задачу в том, чтобы всемерно содействовать скорейшему переходу стран Центральной и Восточной Европы к “капитализму”.

Однако, по большому счёту, к моменту падения Берлинской стены “холодная война” уже утратила свой кинетический момент. Реальная действительность корректировала романтические схемы переходной экономики, а вместе с ними и представления о самом капитализме. Параллельно с официозными концепциями в 1990-е годы в западной экономической мысли получили заметное развитие “ревизионистские” тенденции. Их сторонники убедительно раскрывали ограниченность традиционного экономикса. Они призывали более реалистично взглянуть не только на генезис капитализма в отдельных странах Центральной и Восточной Европы, но и на его особенности в других районах мира, в первую очередь в Азии. В противовес универсальной концепции капитализма ими была предложена теория “расходящихся капитализмов”, или, иначе говоря, “альтернативных систем капитализма”.

Суть нового подхода состоит в восстановлении присущего классической политической экономии единства собственно экономического анализа, истории и социологии, но, разумеется, на современном научном уровне. Сторонники новой теории исходят из того, что в различных странах капиталистический способ производства возникает и функционирует по-своему, в рамках специфических и отличных друг от друга экономических систем. Экономические системы возникают на базе существующих в данной стране или регионе общественных институтов. В свою очередь, общественные институты представляют собой продукт господствующей в данном социуме культуры.

Элементы триады – экономическая система, общественные институты и культура – не являются замкнутыми и самодовлеющими. Напротив, они развиваются в тесной взаимосвязи и оказывают друг на друга влияние. Кроме того, они испытывают на себе сильное воздействие государства и различного рода внешних факторов, как материальных, так и нематериальных. Тем не менее внутри триады существует определённая иерархическая зависимость – культура и общественные институты всё же являются первичными в отношении экономической системы. Любые изменения экономической системы должны сначала созреть в головах людей, быть в гармонии с их культурой и созданными ими общественными институтами.

Отсюда, в частности, следует, что те или иные формы экономической организации, доказавшие свою эффективность в одной стране, необязательно будут эффективными в другой. Это в полной мере относится не только к странам с “переходной” экономикой, но и к Западной Европе[3].

Новый подход даёт возможность более глубоко понять источники самобытности Западной Европы и её экономической системы, более точно оценить степень и пределы воздействия на неё сил глобализации. Наиболее рельефно все эти моменты выступают в сравнении Западной Европы с родственной, но вместе с тем особой североамериканской моделью.

III

Обе экономические системы имеют один и тот же источник – ранний западноевропейский капитализм. Он вырос на базе христианской морали, института частной собственности, интенсивного способа хозяйствования, естественного права, рационалистического индивидуализма и парламентской демократии. К моменту возникновения колоний в Северной Америке эти основополагающие элементы западноевропейской цивилизации уже достигли высокой степени зрелости в наиболее передовых странах Старого Света – Англии и Голландии. Английские переселенцы привезли с собой в Америку целый “пакет” прочно утвердившихся ценностей, моральных и юридических норм, форм общественной организации, которые они и принялись утверждать за океаном. Однако с самого начала эти общие начала подверглись существенной модификации под влиянием особенностей географической и социальной среды.

·  Обилие свободных земель позволило большинству белых мужчин стать землевладельцами и в полной мере воспользоваться плодами неограниченной частной собственности.

·  Частные собственники в Америке были изначально свободны – им не пришлось в отличие от их западноевропейских собратьев вести борьбу против посягательств на их права со стороны политической власти.

·  Простота и демократичность экономических отношений и общественного уклада позволили создать простую систему подлинно представительной демократии, избежав иерархичности, которая вплоть до последнего времени была характерна для Западной Европы.

·  Географическая и социальная среда в Америке оказалась чрезвычайно благоприятной для развития уникального индивидуализма, которому присущ культ личной свободы, частной инициативы, конкуренции и контрактных отношений, преимущественно правового регулирования межличностных отношений.

Происшедшие изменения затронули сам фундамент социально-экономической системы – институт частной собственности. Частная собственность по-американски насквозь индивидуалистична. По природе своей она не терпит никакого вмешательства со стороны государства и не признаёт иной власти, кроме власти закона. В свете этого понятно, почему рейгановская неолиберальная контрреволюция, направленная против кейнсианской ереси 1930–1960-х годов, встретила столь сочувственный отклик со стороны американского общества.

Поскольку отношения между частными собственниками регулируются лишь законом, они имеют гораздо более контрастный характер, чем в Западной Европе: конкуренция жёстче, но зато и кооперация более смелая и интенсивная. Денежный фактор служит универсальным выражением общественного статуса и высшим регулятором поведения людей. Всё, что приносит прибыль (теоретически в рамках закона), становится действительным и разумным, а всё, что не сулит прибыли, не имеет права на существование. Даже само государство “монетаризируется” и рассматривается как всего лишь торжище, где действуют спрос и предложение на политические услуги.

В Старом Свете те же самые системообразующие элементы – частная собственность, индивидуализм, демократия – “прорастали” сквозь толщу феодальных реликтов и “демократического деспотизма” государства-нации. Это сдерживало и затрудняло раскрытие потенциала капиталистического способа производства. До сих пор частная собственность в Западной Европе обременена неустранимым влиянием ограничений, основанных на принципе социальной солидарности. Имущественное неравенство обрастает сложным узором культурных и социальных различий между классами и одновременно социальных противовесов, призванных сгладить эти различия. Государство незримо (а в ряде отраслей вполне осязаемо) присутствует в повседневной деятельности экономических операторов.

Государства-нации, несмотря на свое явное ослабление в последние десятилетия, по-прежнему играют исключительно важную роль в жизни Западной Европы. Организуя экономическую жизнь в формах, которые были бы немыслимы в Северной Америке, они обеспечивают стабильность в рамках отдельных стран и создают дополнительные возможности для национальных производителей. Однако одновременно они не могут не воздвигать преград на пути международной конкуренции и свободного движения факторов производства. Во внутренней экономической жизни интересы отдельных лиц пересекаются не только на рынках, но и в правительственных канцеляриях. Государство успешно борется с классовыми противоречиями главным образом при помощи громоздкой системы социального обеспечения, цена которой в последнее время становится всё более обременительной.

Парадокс, однако, заключается в том, что частная собственность, индивидуализм и демократия в Западной Европе, именно в силу их сложности, имеют более богатое социальное и культурное содержание, чем в Америке.

Соединённые Штаты и страны Западной Европы более или менее одновременно вступили в стадию корпоративного или, пользуясь марксистской терминологией, монополистического капитализма. Их системный “багаж”, как отмечено выше, был при этом различен. В силу этого неудивительно, что и генезис крупных промышленных корпораций выглядел иначе. В США они вырастали спонтанно, вследствие стихийной концентрации и централизации капитала. В странах континентальной Европы, в первую очередь в Германии и Франции, они насаждались “сверху” государством и крупными банками.

В течение всего XX столетия шёл сложный и противоречивый процесс взаимодействия и взаимного влияния двух моделей. В частности, экономический кризис 1930-х годов заставил Соединённые Штаты поступиться некоторыми традиционными устоями и воспринять западноевропейские стандарты государственного экономического вмешательства. В силу этого некоторые из традиционных различий сгладились, другие – сохранились и даже усилились. Это особенно отчетливо проявляется на уровне фирмы – ключевой ячейки любой экономической системы.

Здесь необходимо сделать небольшое методологическое отступление. В “чистой” экономической теории фирма выступает как нечто данное, как “чёрный ящик”, как таинственный и безотказный механизм соединения факторов производства, свободной конкуренции и оптимизации микроэкономических параметров. С точки зрения самой “чистой” теории, большего и не требуется: причины возникновения фирм, особенности их организации, целей и положения на рынке лежат за рамками проблематики экономикса.

С переходом к корпоративному капитализму подобная трактовка фирмы становилась всё более бессодержательной. Значительная часть современного производства и товарного обращения приходится на внутрифирменную кооперацию и внутрифирменные поставки. А это значит, что огромная доля товарных ресурсов изъята из рыночного оборота и управляется внерыночным, административным путём. Эмпирические исследования доказали, что фирмы не являются пассивной игрушкой в руках рыночных сил и действуют совсем не так, как им предписывается “чистой” теорией. Джозеф Шумпетер, Адольф Берль, Эдвард Чемберлин, Джоан Робинсон и ряд других крупных экономистов первой половины XX века заложили основы теории фирмы как самостоятельного направления в экономической науке.

Однако оно было лишь своего рода уточняющим комментарием к основному массиву экономикса. Его представители, отталкиваясь от понятия “оптимальной фирмы”, сосредоточивали свое внимание на отклонениях от оптимального состояния в реальной экономике. Иными словами, они исследовали капиталистическую фирму лишь в тех пределах, которые устанавливались “чистой” теорией. Высшей точкой в развитии данного подхода стала работа Эдит Пенроуз, опубликованная в 1959 году.

Стремительное развитие капиталистической экономики очень скоро сделало неадекватной и эту версию теории фирмы. Новым “революционером” в исследовании современной фирмы стал [4], который предпринял фундаментальное исследование института корпорации в США в историческом контексте. В силу этого он оказался не связанным жёсткими канонами “чистой” экономической теории.

Согласно концепции Чэндлера, к характерным чертам корпорации американского типа относятся следующие:

·  Разделение собственности и контроля.

·  Наличие сильного автономного центра управления, необходимого для успеха в острой конкурентной борьбе. В своей деятельности он руко-водствуется преимущественно интересами акционеров.

·  Мощь центра обеспечивается централизацией власти. Её главными орудиями являются иерархическая организация управленческого аппарата и наличие единого трудового договора со всеми категориями рабочих и служащих, занятых на предприятиях корпорации.

·  Финансирование фирмы происходит главным образом посредством фондового рынка, а не банковской системы.

·  Главным элементом корпоративной стратегии служит свободная диверсификация, придающая фирме многоотраслевой характер.

Типичные западноевропейские корпорации отличаются от американского эталона по всем параметрам. Как правило, они являются узкоспециализированными, а не многоотраслевыми. В тех случаях, когда они действуют в нескольких отраслях, как правило, используется довольно рыхлая форма холдинга. Для этого есть серьёзные экономические основания. В категориях “чистой” теории корпорация американского типа становится механизмом интернационализации внешних рисков, порождаемых агрессивностью конкурентной среды и отсутствием “подстраховочных” внерыночных связей между экономическими операторами. Создание такого рода механизма связано с определёнными дополнительными издержками. Это полностью оправдано в Северной Америке, но экономически отнюдь не обязательно в Западной Европе, где внешние риски в значительной мере компенсируются общественными институтами.

Прибыль не служит абсолютным мерилом эффективности деятельности западноевропейских корпораций. Они связаны и императивом соответствия системе общественных институтов. В отличие от Соединённых Штатов социальный фактор (в широком смысле слова) играет в экономической жизни Западной Европы не менее важную роль, чем фактор экономический. При этом самоограничение экономической свободы не предстаёт чистым альтруизмом. Оно в полной мере компенсируется социальной стабильностью общества, которая обеспечивает ощутимые выгоды и отдельным фирмам. В отличие от американских корпораций им не приходится нести дополнительные издержки, связанные с рисками хаотической конкуренции.

Ещё одним мотивом в пользу возникновения корпораций американского типа является то, что они в наибольшей степени приспособлены для борьбы за денежные средства разобщённых инвесторов на свободных фондовых рынках. В Западной Европе этот фактор также не имеет существенного значения, поскольку финансовые потоки идут преимущественно через банки. Последние предпочитают иметь дело не с сильными независимыми игроками свободного рынка, а с более надёжными “своими” компаниями, в отношении которых они располагают точной внутренней информацией и определённой степенью контроля.

Весьма редко западноевропейские фирмы заключают единый трудовой договор – им приходится договариваться с сильными общенациональными профсоюзами, организованными по отраслевому признаку.

Иерархия управления является гораздо более “размытой”, чем в США. Высшие руководящие органы действуют, как правило, на основе принципа коллегиальности и включают представителей трудового коллектива, банков, финансирующих данную корпорацию, а также других организаций, интересы которых, по западноевропейским понятиям, должны быть учтены при выработке корпоративной стратегии[5].

IV

В свете этого неудивительно, что Западная Европа добилась выдающихся успехов в экономическом соревновании с Соединёнными Штатами именно в 1950–70-е годы, когда в мире ещё были живы воспоминания о разрушительной Великой депрессии. Реальный экономический рост, государственное регулирование, социальная солидарность и другие западноевропейские “добродетели” были в этот период объективным велением времени.

Индивидуализация и глобализация круто изменили парадигму мирового развития. Западная Европа оказалась явно не подготовленной к взрывному росту денежной экономики, всеобщей либерализации и кризису государства всеобщего благосостояния. Об этом достаточно убедительно свидетельствует ослабление её позиций в мировой экономике в 1990-е годы.

Американская модель, получившая новый импульс в условиях рейганомики, оказалась более приспособленной к новому типу мирового развития. Вместе с тем необходимо отметить, что вопреки расхожему мнению глобализация не является творением или исключительным достоянием Соединённых Штатов. Это объективная всемирная реальность, к которой каждая страна приспосабливается по-своему, стремясь максимизировать её преимущества и свести к минимуму неизбежные издержки. Больших успехов в этом добились, например, страны Юго-Восточной Азии, Китай, Корея, Индия и ряд других стран.

И Западная Европа не исключение: приспособление к глобализации для неё жизненно важно. Решая задачу приспособления, она может опереться на ряд объективных социальных, экономических и культурных преимуществ.

Важнейшую роль в процессе глобализации играет диалектический феномен кросс-культуры. В современном мире поток культурных ценностей (в первую очередь элементов экономической, деловой культуры), идущий с Запада на Восток, явно доминирует. Это мощная “тыловая поддержка” внешнеэкономической экспансии. Но она приносит свои плоды лишь в том случае, если находится в гармонии или, как минимум, не противоречит культуре “покоряемых” народов. Для этого необходимы приспособление к этой культуре и её частичное восприятие.

На первый взгляд транснациональные корпорации американского типа, по определению, наиболее приспособлены к решению этой задачи. Однако культ универсализма закономерно приводит к шаблону. Он порождает стремление проводить во всех странах мира одну и ту же стратегию, в том числе и с точки зрения культуры хозяйственной деятельности. Неудивительно, что американский универсализм зачастую оказывается ходульным и раздражающим, приходит в противоречие с тысячелетними культурными традициями других народов.

Западноевропейская экономическая культура – продукт высокоразвитой, просвещённой и социально зрелой среды, которая не имеет аналогов в других частях света, она обладает ощутимыми преимуществами в сравнении с прямолинейной корпоративной культурой США. Это, во-первых, присущее европейцам более глубокое понимание самобытности иных цивилизаций. Этому способствуют географическая близость, длительное историческое взаимодействие с соседними странами, в особенности в эпоху колониализма, наличие в Западной Европе многочисленных диаспор. Во-вторых, это гибкая внешняя политика, обширная и чрезвычайно развитая сеть межгосударственных отношений, включающая эффективные программы экономической помощи и культурного сотрудничества. В-третьих, это обширный опыт межличностного общения и взаимопонимания, взаимной религиозной и культурной терпимости. Всё это, вместе взятое, создаёт благоприятный фон для внешнеэкономической экспансии западноевропейских фирм.

Среди экономических преимуществ следует отметить в первую очередь такое уникальное явление, как западноевропейские промышленные районы – ареалы высокой концентрации и интенсивного взаимодействия ориентированных на экспорт малых и средних предприятий. Большинство промышленных районов сложилось ещё до начала глобализации (Северная и Центральная Италия, германский Баден-Вюртемберг, датская Ютландия, бельгийская Фландрия).

Типичными для промышленных районов являются семейные фирмы, где собственность и управление, как правило, слиты воедино. Предприятия опираются на кооперативные организации – местные ассоциации производителей, сбытовые кооперативы, торгово-промышленные палаты. Они обеспечивают малым и средним предприятиям действенную помощь в решении всех возникающих перед ними внешних проблем – ведение бухгалтерского учета, отношения с государственными органами, поиск партнёров, организация научно-исследовательских работ, развитие внешнеэкономических связей.

Социальная солидарность в масштабах соответствующих западноевропейских национальных государств дополняется в промышленных районах мощным горизонтальным взаимодействием. Внутри фирм господствуют патерналистские отношения, исключающие социальные конфликты. Качество и эффективность работы управляющих обеспечиваются прежде всего тем, что они одновременно являются и собственниками фирмы. Узкая специализация позволяет им приобретать высокую профессиональную квалификацию, постоянно отслеживать новейшие тенденции и достижения в своей области и накапливать уникальный опыт участия в конкурентной борьбе.

Социальная и культурная среда промышленных районов, равно как и существующие в них высокомобильные экономические структуры, оказались весьма благоприятными для развития профессиональных и творческих способностей рабочих, инженеров и предпринимателей; для быстрой разработки и выпуска новых изделий высшего качества. В свете этого закономерно, что малые и средние предприятия, действующие в промышленных районах, успешно проникают на самые закрытые иностранные рынки, которые остаются малодоступными для корпоративных гигантов (например, в Японии).

Ещё одна характеристика западноевропейского бизнеса особенно отчётливо проявилась в скандинавских странах. В отличие от американских корпораций, где главной и доминирующей фигурой является финансовый и коммерческий менеджер, здесь ведущую роль в руководстве предприятиями, как правило, играют инженеры. Это позволило ряду фирм, таким, как финская “Нокия”, шведская “Эрикссон”, норвежские “Статойл” и “Норск Гидро”, найти узкоспециализированные и выгодные ниши в сфере высоких технологий.

Тем не менее все эти особенности не могут изменить главное: на уровне отдельных фирм в целом, на уровне того, что Кейнс называл “звериным инстинктом предпринимателя”, Западная Европа заметно уступает Соединённым Штатам в использовании возможностей глобализации. Решить эту проблему путём простой имитации, путём создания некой “идеальной” западноевропейской фирмы по образу и подобию американских корпораций невозможно. Эмпирические исследования подтверждают тщетность такого рода попыток, предпринимавшихся в различных западноевропейских странах[6].

В свете исторических особенностей Западной Европы неудивительно, что важную роль в приспособлении к условиям глобализации играют национальные государства и интеграционные институты.

Правительству США не было необходимости разрабатывать какую-то особую политику приспособления – эта задача решалась спонтанно, на уровне фирм. Если тем не менее представить себе гипотетически, что в Вашингтоне решили бы сформулировать некую государственную программу приспособления самих экономических операторов, то её главным орудием было бы, несомненно, поощрение рыночной конкуренции, способствующей повышению мобильности факторов производства и созданию экономически выгодных новых знаний. Западная Европа, напротив, вынуждена, во-первых, вовлекать в этот процесс органы государственной власти, а во-вторых, ставить перед ними иные задачи, использовать иные средства для их решения.

Стратегия ЕС в этой области была утверждена на очередном заседании глав государств и правительств в Лиссабоне в марте 2000 года. В принятом амбициозном документе отчётливо прослеживаются и пути, и пределы приспособления Западной Европы к условиям глобальной экономики. Руководители ЕС хотят, чтобы и волки были сыты, и овцы целы. Они призывают осуществить качественный скачок в деле радикальной трансформации западноевропейской экономики, сделав её наиболее конкурентоспособной и динамичной экономикой мира, но одновременно оставить нетронутыми западноевропейские ценности и концепции общественного устройства, обеспечить гармоничность экономического развития, увеличение количества рабочих мест и повышение социальной сплочённости общества. В Лиссабоне была поставлена задача добиться повышения темпов экономического роста до уровня не менее 3% в год.

В документе ЕС намечено шесть основных направлений модернизации западноевропейской экономической системы:

– построение “информационного общества”, открытого для всех граждан;

– создание европейского пространства научных исследований и инноваций;

– поощрение новаторских предприятий, в особенности малых и средних;

– полное завершение строительства Единого внутреннего рынка, в частности, завершение либерализации в сфере услуг, в области энергетики, транспорта и связи, а также в осуществлении государственных закупок;

– интеграция финансовых рынков на базе единой валюты;

– координация макроэкономической политики.

Одновременно Европейский совет одобрил программу модернизации “европейской социальной модели”, в центре которой находятся задачи улучшения системы образования, создания новых рабочих мест и борьбы с социальным отчуждением.

Лиссабонская стратегия содержит немало полезных шагов, направленных на приспособление Западной Европы к условиям глобализации. Но они распространяются лишь на те области, в которых действует компетенция национальных государств и интеграционных институтов. Они не затрагивают и не могут затрагивать глубинных пластов экономической жизни – механику рынков и мотивацию фирм. Не может не настораживать, что в последние два-три года темпы экономического роста в Западной Европе были вдвое ниже лиссабонских ориентиров.

Если бы в XXI веке мировая экономика оставалась такой же, какой она была в 1990-е годы, у Западной Европы было бы мало шансов продвинуться вперёд в экономическом соревновании с Соединёнными Штатами. Одновременно не возникало бы и какой-либо опасности западноевропейскому экономическому укладу. Однако положение меняется, и довольно резко.

С одной стороны, нарастают кризисные явления в глобальной экономике. Вопрос о том, насколько глубокими и продолжительными они окажутся, остается открытым. Всё большую обеспокоенность вызывает состояние международной валютной системы и фондовых рынков. Транснациональные преступные группировки беспрепятственно ворочают миллиардами долларов. Да и респектабельный бизнес, как показали скандальные разоблачения мошенничества в крупнейших корпорациях США, не прочь воспользоваться бесконтрольностью глобальной экономики в преступных целях.

Особую остроту приобрела проблема нищеты в тех странах, которые оказались на обочине глобализации. Отчётливо проявляется неразрывная связь между экономической отсталостью и такими тревожными явлениями, как подъём религиозного фанатизма, распад традиционных общественных структур, рост насилия и терроризма, массовая неконтролируемая эмиграция.

Под натиском накапливающихся проблем отступает слепая вера в автоматизм свободных рынков. Складывается впечатление, что мир стоит на пороге новой интеллектуальной революции, соизмеримой с кейнсианской и монетористской революциями двадцатого века. Её содержание ещё не определилось, но основное направление становится всё более очевидным. В научных и политических кругах промышленно развитых стран всё громче раздаются голоса в пользу усиления управляемости мировой экономики. Если мировое развитие действительно пойдёт в этом направлении, то Западная Европа окажется значительно более приспособленной к новым реалиям, чем Соединённые Штаты.

Было бы, разумеется, грубым упрощенчеством представлять нынешний всплеск агрессивности во внешней политике Соединённых Штатов как попытку силой подавить неблагоприятные тенденции во внутренней и мировой экономике. Такого рода тезис недопустим хотя бы потому, что нынешняя администрация США вообще действует чисто интуитивно, не имея сколько-нибудь внятной внешнеполитической доктрины. И тем не менее глубокая взаимосвязь между нынешним столкновением двух внешнеполитических линий – западноевропейской и американской – и глубинными экономическими процессами очевидна.

По существу, речь идёт о столкновении двух принципиально различных моделей мирового развития, двух систем общественных ценностей. “В ходе всё возрастающей напряжённости в трансатлантическом диалоге, – резонно отмечает Дж. Палмер, один из ведущих специалистов по вопросам внешней политики ЕС, – обнаружилось резкое размежевание в вопросе о правильном сочетании использования силы и строительства системы глобального управления, основанной на демократических ценностях и верховенстве закона”[7]. От исхода этой идеологической схватки во многом зависит будущее не только мировой политики, но и мировой экономики.

____________________________________________

[1] World Investment Report. Transnational Corporations and Export Competitiveness. 2002. UNCTAD, New York and Geneva, 2002. Р. 86–88.

[2] См., Dahrendorf, Ralf. The Valley of Tears, Oksford, 1992.

[3] Подробнее об этом см. Альтернативные системы капитализма // Мировая экономика и международные отношения, № 3, 2003. С. 3–11.

[4] Chandler, A. D. The Visible Hand. The Managerial Revolution in American Business. Cambridge, Mass., 1977.

[5] The Changing European Firm. The Limits to Convergence. Richard Whitley and Peer Hull Christensen. L. and N. Y., 1996.

[6] См., например, The Changing European Firm. Limits to Convergence. Richard Whitley and Peer Hull Kristensen. L. and N. Y., 1996.

[7] Palmer, John. Introduction. In “European Integration – A Step Forward Towards a New Global Order?” Challenge Europe, Issue 8, Brussels, December 2002. Р. 5.