ОТВЕРЖЕННЫЕ
Под фиговой пальмой, рядом с чащобой, когда-то лачуга скромно стояла, в которой семья ютилась — а нынче семьи не осталось, дома не стало. Скончался хозяин, следом — хозяйка, и дети, все четверо, умерли тоже: отец — от работы, мать — от разлуки, и голод нещадный детей уничтожил.
Мне кажется, что вчера это было, а ездил туда я порой стародавней... Бедняги! Им столько досталось мучений, столько пыток и столько страданий!
Напрасно с надеждой в небо глядели и вопрошали: «Отче! За что же?!»— взывая к небесной милости высшей, к твоей благодати, господи боже.
Всевышний! Как верят люди простые
в тебя и в твое всесилье благое,
тебя бедняки о защите просят,
о помощи молят и о покое...
Но тщетно! Мольба всегда бесполезна;
однажды — и скоро, быть может, —
случится, что верить страдание перестанет и бедность перед тобой не склонится!
Куда побежит скакун по дороге, порвавший узду, но гонимый плеткой? Ведь бедность не знает ни наслажденья, ни утешенья, ни ласки кроткой. В болоте зловонном, в чертополохе барахтается нищета нагая, плодя серафимов для грязных борделей и херувимов для тюрем рождая.
Возводит строенья труженик вечный, стоит у машины и пашет землю, туннели роет, плавит железо, платит налоги... И меч подъемлет
за землю родную иль за монарха, и в битве кровавой, жестокой, долгой с честью показывает вельможам, как надо сражаться во имя долга.
И чем награждают это геройство? Какими лаврами он украшен? Его ожидают горькие всходы и желчью до края полные чаши. Под игом жестоких, подлых законов суровый, отверженный и зловещий, идет по земле он, неба не видя,— и под ногами земля трепещет!
НАЗИДАНИЕ
Труп, висящий на ветке напоказ,
для острастки, плод гниющий, источник страха
и отвращения,— словно маятник веский, знак последний
крушенья, монотонно качался в ритме медленной
пляски.
Весь наружу язык, как у клоунской маски, вздернут гребнем петушьим клок волос —
воплощенье шутовства, а под трупом — нет ни тени
смущенья! — детвора разыгралась, хохоча без опаски.
На зеленых качелях шею трупу скривило, беспардонно нагого безобразно раздуло, он, усердно качаясь, наподобье кадила,
изливал вонь волнами, как во время разгула злого шквала... А в небе мирно солнце
всходило,
поле было прекрасно, словно песня Тибулла.
В ТОТ ЧАС
Я хочу умереть на просторе морском в золотистом сиянье заката. В час, когда нам агония кажется сном, а душа, словно птица, крылата.
Пусть дежурит у смертной постели моей только небо одно голубое. Я услышать хочу не рыданья друзей, а вскипающий грохот прибоя.
Из зеленой волны златотканую сеть извлекает дневное светило... Я хотел бы как солнечный луч умереть, раствориться в волне белокрылой.
В ДЕРЕВНЕ
Я грешен тем, что болен городами, милее солнца вечного над нами мне газовый фонарь между домами.
И пряный запах сумрака лесного
моя душа усталая готова
отдать за душный полумрак алькова.
Я больше дикой сельвы в час цветенья люблю предместий сумрачных виденья и городов старинных запустенье.
По мне, цветок, что утренней звездою в полях расцвел, не заслонит красою цветка теплицы в застекленном зное.
Мне рифмы гармоничные сонета дороже пенья птицы в час рассвета средь зарослей цветущих бересклета.
И личико пастушки нежной скоро забуду ради царственного взора нарядной грешницы во время спора.
Под золото подкрашенную лаву литых волос не променяю, право, на золотые льющиеся травы.
Туманы, что, клубясь, плывут в долины, покинув утром горные вершины, отдам за шелковистые муслины.
Милее горных рек в глуши зеленой мне шум толпы, что ропщет возмущенно на рабство и бесчестные законы.
И слезы скорбные в ресницах черных мне скажут больше, чем в долинах
горных
росы сверканье на ветвях узорных.
Душою странной не смутясь нимало, отдам звезду, что ночью так сверкала, за блеск алмаза, жемчуга, опала.
НИКАРАГУА
Рубен Дарио ВЕНЕРА
Этой ночью спокойной тоска меня долго
терзала,
в молчаливом саду я бродил по аллеям один. А в ночной черноте надо мною Венера
мерцала,
как на бархате вытканный золотом дивный
жасмин.
И почудилось мне, что шахиня под сводами
зала
ждет, когда к ней любимый придет
из полночных глубин, иль, быть может, Венера над царством своим
проплывала, и на плечи рабов опирался ее паланкин...
Я воскликнул: «Царица! Хочу я, как дух
бестелесный, прикоснуться к устам, что цветком расцвели
в вышине; и парить над челом, озаренным сияньем
небесным,
и любовью пылать, не сгорая в астральном
огне...»
Задышал ветерок, наполняя прохладой
окрестность,
и Венера печальный свой лик обратила ко мне.
КРЫЛЬЯ
Герб Мексики — кондор, могучий
и мрачный, терзает когтями змею, символ зла — над гладью озерной, алмазно-прозрачной, где тень от нопаля узором легла.
Я помню, как в детстве увидел я знамя, когда на прогулку взяла меня мать, и кондор на знамени реял над нами... Тут я закричал, заливаясь слезами: — Хочу быть орлом, хочу в небе летать!
Коль мы почитаемся перлом творенья, что ж крыльев творец не пожаловал нам? — Не плачь, сын, — сказала мне мать
в утешенье,— на крыльях других нас несет вдохновенье, за ним никогда не угнаться орлам!
СТАРЫЙ ПРИПЕВ
Это что за сирена, чей голос так странен, чье так матово тело, а косы — темны? Это — отблеск луны в тихоструйном фонтане, это — отблеск луны...
Это чей по ночам так надсаден и страшен в моем доме повсюду звучащий призыв? Это — ветра порыв, что свистит среди башен, это — ветра порыв...
То не ангел ли огненный машет крылами в предзакатной дали, что кроваво-ярка? То плывут облака чередою над нами, то плывут облака...
Чьи алмазные льются дождем украшенья в воду с бархатно-синих воздушных завес? Это — образ небес, их в реке отраженье, это — образ небес...
Все усилья постичь красоту — бесполезны... Но в каком из зеркал, о Творец,— в высях
звездных,
на земле иль в душе моей,— властвуешь ты? В каждой капле мечты, что сверкает из бездны, в каждой капле мечты.
ВЕТРУ И МОРЮ
Слова мои бедны, и ритма рвется нить: у ветра и волны хочу я в дар просить желанной новизны — у ветра и волны!
Лишь ветру и волне
вверяю я вполне
моих стихов начало.
(О море, спой же песню мне!)
Ночам с их влажной мглой,
порывам бури злой
и пенным гребням вала!
О ветер, верный друг
моих страстей и мук,
и ты, волна моя,
праматерь Бытия!
Поэзией полны_.
вой ветра, шум волны.
(О море, спой же песню мне!)
О море! Подари мне ты стихи волшебной красоты, добавь в них запах свой и соль и убаюкай сердца боль!
ГЕРОИЧЕСКИЙ ТРИПТИХ
I
Кауполикан
Не стронув с места кряжа, налитого железом, касики отступили: — Кто следом? —И, как
гром:
— Я!—раскатилось эхо в ответ, и Ахиллесом Кауполикан явился в урочище лесном.
Он дрогнул, но не рухнул под непомерным
весом,
и, взяв его на плечи в движении одном,
три дня по пыльным долам и по хребтам
безлесым
шагал, шагал, шагал он — и позабылся сном.
Он шел, не просыпаясь, и в этой вещей дреме увидел, что распят он, что род его — в яреме, усилия — напрасны и мир иным не стал.
Так третий вечер минул, и, тяжкий ствол
подъемля,
он вбил его с размаха до половины в землю, как будто воздвигая себе же пьедестал!
II
Куаутемок
Он был велик и скорбен. Набросившись
толпою,
противник бледнолицый врасплох его застиг, и не успел владыка восстать, готовый к бою, как щит его мушкеты изрешетили вмиг.
Связали. И улыбкой, недоброй и скупою,
впервые отозвался его угрюмый лик.
— Где золото? — взвопили. Но, нерушимо
стоя,
он подавлял молчаньем ничтожный этот крик. 336
Взялись пытать. И кто-то из свиты
посетовал на муки. Герой взглянул орлино и обронил сурово:—Не розы подо мной!—
и вновь умолк бесстрастно. А под его стопами все жарче клокотало и всхлипывало пламя, свиваясь языками как бы в мольбе немой!
III
Ольянта
В нем ярый дух вскипает, с монаршей волей
споря;
он точит гнев и меч свой, чтоб отомстить
в бою,
и, ни единым стоном не выдавая горя, клянется морем крови залить любовь свою.
Взобравшись по утесам на снежное нагорье, он кондором гнездится у кручи на краю; и десять лет, что длится его противоборье, влачатся для принцессы веками десятью.
Дочь Инки полюбил он, скрываясь
от владыки; монарх узнал об этом — и грянул гром
великий,
принцессу заточили — и паладин восстал.
Явился новый Инка и чтил его как брата. И после столькой крови, здесь пролитой
когда-то,
остался лишь багрянец на льдистом гребне
скал!
ЧИЛИ
Карлос Песоа Велис
СКВОЗЬ СТРОЙ
Был пойман дезертир и под конвоем на плац казармы тотчас приведен. Построен по команде батальон — солдаты бьют солдата смертным боем.
Свист шомполов покрыт звериным воем, беглец ручьями крови обагрен, удары сыплются со всех сторон — как будто хлеб молотят перед строем.
И солнце, встав над снежной седловиной,
удручено жестокою картиной,
и в час, когда в разгаре истязанье
и крик солдата душу бередит,— бесстрастное, в нашивках, изваянье за казнью взором мумии следит.
СВИДАНИЕ
Весна, весна! Весны дыханье! Луна висит, как желтый шар... Влюбленный ускоряет шаг, спеша к любимой на свиданье.
Следы у полосы прибоя и долгожданные слова... Единой тенью стали двое, и тень видна едва-едва.
А паруса, белы, легки, вздуваясь, ловят ветер влажный, поют негромко и протяжно обветренные моряки.
На юте старый капитан ведет рассказ о землях разных, о многочисленных соблазнах и женщинах далеких стран.
Луна рассеивает мрак, и музыка не затихает... Уходит в плаванье моряк, и грустно девушка вздыхает.
«Люблю!.. Не плачь, глаза утри.. А девушка все плачет, плачет... И вот уж поднят флаг на мачте — корабль идет в страну зари.
Луна... Последний взмах руки, и горький поцелуй последний, и тишина, и в отдаленье беспечный плеск ночной реки.
Как тамбурин, звенит волна, кипит, шальному ветру вторя, а рыбаки уходят в море, и песня их едва слышна.
Ушла луна... Пришла печаль... Она рыдает, он крепится... Прощанье. Влажные ресницы. Соленый ветер. Эхо. Даль.
БРОДЯЧИЙ ПЕС
Кудлатый и худой, с горящим
взглядом, он роет мусор из последних сил. Совсем щенок,— уже он пахнет
смрадом разворошенных свалок и могил.
Петляя по дорогам бесконечным, минуя рынки, площади, мосты, он вырастает перед каждым встречным как неизбывный призрак нищеты.
Вся жизнь его — сплошные неудачи, ни ночью конуры, ни днем куска.
Его глаза — стеклянные, собачьи — застлала беспросветная тоска.
Как сироте, нигде ему не рады, лишь в луже, в глуби дождевой воды, он ловит сострадательные взгляды таинственно мерцающей звезды.
Порою на дворе, голодный, жалкий, наткнувшись на обглоданную кость, он взвоет вдруг от камня или палки, излив свое отчаянье и злость!
Вот он бежит, всклокоченный
и грязный, над ним до ночи вьется мошкара, и весь он, неуклюжий, несуразный,— звериный стон голодного нутра,
истраченная вековою мглою строка печали, замершей вдали, осенний день, струящийся в былое среди весенних контуров земли.
Должно быть, как свинец, тоска
весома
и дни твои безрадостно горьки, когда тебе с рожденья не знакома скупая ласка гладящей руки,
когда, усталый, ищущий объедки, вдруг обмираешь и бежать готов, пугаясь мирных, падающих с ветки, качающихся в воздухе листов.
Во двор, где жарят мясо, пролезая, он стянет кость и тут же наутек! Рычит, когда вблизи пройдет борзая и тучный — весь в бубенчиках —
По закоулкам города большого трусит он от зари и до зари... Без устали он ищет след слепого — они берут собак в поводыри.
ГАБРИЭЛЬ ДЕ ЛА КОНСЕПСЬОН ВАЛЬДЕС (ПЛАСИДО)— 1844
Крупнейший кубинский поэт тридцатых годов XIX века, Габриэль де ла Консепсьон Вальдес более известен под псевдонимом «Пласидо», который он позаимствовал из романа «Пласидо и Бланка» сентиментальной французской писательницы мадам де Жанлис. В переводе «Пласидо» означает «мирный», «тихий». По далеко не мирной и отнюдь не тихой была жизнь владельца этого псевдонима. Сын мулата-парикмахера и испанской танцовщицы, брошенный родителями, ученик школы для бедняков, мастер по выделке черепаховых гребней, затем типографский рабочий, литератор-самоучка, поэт-импровизатор, он кормился трудом своих рук, а также и стихами, которые писал «на заказ»: к свадьбам, крестинам, похоронам. В сущности, Пласидо был одним из первых поэтов-профессионалов, и не его вина, что в то время профессионализм обязывал поэта служить не музам, а богатым заказчикам. В одном из своих сонетов Пласидо недвусмысленно выразил свое отношение к меценатам, призвав «чуму на головы тех, кто заказывает мне сонеты».
Но не только богатым заказчикам угождал Пласидо. Он мог одержать победу на соревновании гаванских поэтов, сочинив звучную классическую оду в октавах «Бессмертник», посвященную испанскому либеральному премьеру и писателю Мартинесу де ла Роса. Вдохновленный знаменитой «Песнью пирата» испанского романтика Хосе Эспронседа, он мог написать «Прощанье пирата», а в духе уже другого испанского поэта-романтика, Сорильи, сочинить поэму «Сын проклятья» (1843), густо населив ее площадь рыцарями, кастелянами, призраками и другими атрибутами европейского романтического средневековья. Эти разностильные произведения были созданы поэтом для того, чтобы закрепить свои литературные позиции, доказать, что из-под его пера могут выходить «настоящие», или, как мы бы сейчас сказали, «высокохудожественные», вещи. Но подлинно оригинальным художником Пласидо выступает в своих народных песнях, глоссах, лет-рилъях, романсах, сатирах и баснях. В них он воспевает простых людей, славит труд, обличает эгоизм, тщеславие, корыстолюбие, праздность эксплуататорских классов общества. В них раскрываются лучшие стороны его таланта — реализм, народный оптимизм, юмор, который помогает поэту даже тюрьму оценить как «благое зло». Из песенок Пласидо, так называемых «летрилий», как из окошек деревенских домов, выглядывают сельские красавицы, которых поэт сравнивает: одну — с нежной лилией, другую — с цветком ананаса. Здесь выражен народный идеал красоты — смуглая, румяная, пышущая здоровьем, стыдливая и необычайно целомудренная девушка.
Пласидо — стихийный реалист. Его произведе-ния — сплошная цепочка картин-образов, эти образы либо связаны с народной традицией, с фольклором, либо увидены поэтом. Его поэтический мир пластичен, многоцветен, веществен. Он видит и черно-зеленые тучи, предвещающие бурю, и красные и белые перья на золотом паланкине триумфатора, и черную душу тирана, которая, извиваясь, как змея, выползает из поверженного тела.
Пласидо — поэт-революционер. Его стихи проникнуты ожиданием революционной бури: призыв к революционной борьбе, тираноборчество — одна из ключевых тем его поэзии. В одном сонете он прославляет подвиг Вильгельма Телля, в другом — убийство Цезаря, в третьем сам клянется обагрить родную землю кровью деспота. Этот последний сонет («Клятва») был главной уликой на суде военного трибунала, к которому Пласидо привлекли по обвинению в участии в заговоре «цветного населения» против испанского колониального режима. Приговоренный к смертной казни, он рано утром 28 июня 1844 года вместе с десятью товарищами прошел по улицам Гаваны к месту расстрела. Поэт шел, прикрыв лицо белым капюшоном, громко распевая сочиненное им в тюрьме стихотворение «Молитва».
«Помогай беднякам всегда, когда можешь, и моя тень пребудет спокойной и счастливой, видя, что ты достойна быть супругой Пласидо»,— написал он жене перед смертью.
Критики упрекают Пласидо в том, что в стихах он не раскрывает своего внутреннего мира. Известно, что в личной жизни поэта было не мало трагического. (Его первая любовь, белая женщина, имя которой осталось неизвестным, отказалась выйти
замуж за мулата, его возлюбленная Фела, красавица негритянка, «эфиопская Венера», погибла в холерную эпидемию 1836 года.) Однако Пласидо не высказывает ни малейшего желания выдавать свои душевные раны за трещины мироздания. Может быть, он не хотел обнажать свою душу перед читателями, в глазах которых он всего лишь «цветной». Может быть, он, дальний потомок раба, не хотел выставлять напоказ свое оскорбленное чувство перед обществом рабовладельцев. И все же в его творчестве, в целом жизнерадостном, жизнеутверждающем, звучат глубоко личные, трагические мотивы. Такой щемящей нотой заканчивается и его лучшее произведение — романс «Хикотенкал», о котором маститый испанский филолог Менендес-и-Пе-лайо сказал, что под таким шедевром не отказался бы поставить свою подпись и сам Гонгора. Свободолюбивый индейский вождь разгромил войска тирана Моктесумы и с победой вернулся в свою столицу. Казалось бы, все хорошо, но поэт добавляет:
Переменилось время, Померкла былая сила, И где-то в глухой саванне Безвестная есть могила Того, кому пели славу Самые громкие струны, Того, перед кем бежала Армия Моктесумы.
Прислушайтесь — это мулат Пласидо, бедный ремесленник Пласидо, нищий поэт Пласидо скорбит о ненадежности человеческого счастья, о бренности существования, плачет о своей собственной судьбе.
В. Столбов
ХИКОТЕНКАЛ
Воины Моктесумы
Бегут по полям сраженья,
Богов они умоляют
Спасти их от пораженья.
На золотом паланкине,
Украшенном жемчугами,
Пылающем ярким блеском
Под утренними лучами,
Юноша Хикотенкал,
Победоносный касик,
Как на ладье вплывает
В Тласкалу, на шумный праздник.
Он в боевом уборе
Из перьев синих и белых.
Шагают воины следом,
Сверкают копья и стрелы.
На улицах и на крышах,
Ликуя, народ толпится.
Лиловый дым благовоний
Навстречу бойцам струится.
И триста дев непорочных,
Соединившись в хоре,
Поют: «Победителю слава!»
Поют: «Побежденному горе!»
Седые, в одеждах длинных Сенаторы ждут героя, Но вдруг огласились долины Раковин трубным воем И на землю прянул касик, Сорвав с груди амулеты, Стремительный, как в эфяре Несущаяся комета. Он знает, что эти звуки Сигнал к истреблению пленных; Пронзительный голос смерти Гремит, сотрясая стены. «Пощады!» — воскликнул касик. Смолкли стенанья и крики, Воины в землю воткнули Уже занесенные пики. «Пощады!» И толпы пленных С мольбою простерли руки К тому, кто у самой смерти Посмел их взять на поруки. «В Мехико возвращайтесь, Рабы. Вас никто не тронет. Падите перед тираном, Воссевшим на пышном троне, Пусть знает, что Хикотенкал — Вы это видели сами — В жестокости и коварстве Соперничать с ним не станет. Мы недругов убиваем Только на поле битвы, Но крови не проливаем Слабых и беззащитных. Пусть он собирает силы, Пусть копит свою обиду,—
С отрядом бойцов отборных Один я на битву выйду. Но пусть он не забывает-— Терпению есть граница; Повсюду его настигнет Карающая десница. И если мосты сожжет он, То я — Хикотенкал юный — Телами воинов ваших Вымощу дно лагуны!» Сказал — и пошел в чертоги, Где знать уже пировала, Душистый нектар из пальмы Кипел в золотых бокалах. Не раз еще Хикотенкал Одерживал в битвах победы, Но все на земле проходит — И радости наши и беды. Переменилось время, Померкла былая сила. И где-то в глухой саванне Безвестная есть могила Того, кому пели славу Самые громкие струны, Того, перед кем бежала Армия Моктесумы.
ЗВЕЗДА НАД ПАНОМ
Вот моя пастушка средь подруг румяных вечером проходит по лесным полянам, там, где тихо плещут воды Сан-Хуана. А в глазах пастушки — звездное сиянье: так звезда Венера, подымаясь рано, ярче всех блистает над вершиной Пана.
Иногда у моря та девчонка бродит, пестрые ракушки на песке находит. Если подойду я — рада поделиться, а потом внезапно в заросли умчится, я ж один останусь... Вечером туманным так же исчезает и звезда над Паном.
Знаю — в воскресенье вновь придет на танцы; ну, и мне под вечер дома не остаться. Я беру мачете, еду на буланом в праздничной рубахе по лесным полянам. Может быть, полюбит? И лицом и станом всех затмить я должен, как звезда над Паном!
Спрашиваю: «Скоро ль за меня ты выйдешь?» А она смеется: «Поживешь — увидишь!» Говорю с ней часто обо всем, что знаю, и свои летрильи тихо напеваю; каждая летрилья вторит неустанно мой припев заветный: «Ты — звезда над Паном!»
Ночью уезжаю на коне буланом грустный — потому что вместе не судьба нам! Обменялись с нею мы на днях платками — с той поры не сплю я, льну к платку губами!
Если ж засыпаю, то во сне желанном вижу лишь, несчастный, я звезду над Паном!
Взялся б я за дело — не идет работа, петухов бойцовых разлюбил я что-то. Все мне скучно стало, все кругом постыло, и друзья, и дом мой — все душе не мило. Говорят мне люди — чахнуть перестану, лишь когда добуду ту звезду над Паном.
КОМУ ЧЕГО НЕДОСТАЕТ
Сильвио, сказать тебе хочу, Что юнцу недостает уменья, Старцу — силы, мстителю — забвенья, Зла — ягненку, горя — богачу,
Истинного дара — рифмачу, Дерзкому разбойнику — смиренья, Глупому — ума, слепому — зренья И благоразумья — лихачу,
Риска — трусу, страха — пикадору, Чувства состраданья — прокурору, Соне — сна, бездельнику — труда,
Кости — псу, холостяку — подруги, Верности в любви — твоей супруге И тебе — хоть чуточку стыда.
• • •
Не потому завидую ужасно
Корсету милой Лауры моей,
Что делает оп Лауру стройней,
А потому, что жмется к ней всечасно.
МОЙ ДОМ
Чтобы все, кому я нужен и понадоблюсь потом, отыскать меня сумели, описать спешу мой дом.
Улицу пе называю, потому что с давних пор, как кочевник, что блуждает средь озер, лесов и гор,
очень часто я меняю обиталище свое. А теперь запоминайте, как найти мое жилье
(ибо все дома, где жил я, столь похожи меж собой, что, узнав одип, петрудно распозпать любой другой).
Если дверь вы увидали и та дверь не заперта (ни к чему замки в квартир коль она всегда пуста),
отворяйте и входите: в апартаментах моих есть три стула, но, пожалуй, страшновато сесть на них,
колченогий стол и койка, неудобная, как гроб, да натянута веревка — тут висит мой гардероб:
две сорочки — лишь на праздник одеваю их, друзья, только будьте осторожны — прикасаться к ним нельзя!
Я клянусь, в Эскуриале столь огромных нет дверей, как прорехи, что зияют на одежде на моей,
ибо жизнь сорочек этих и длинна и нелегка: их поэт один за ветхость выбросил из сундука.
О штанах молчу: в одних я попираю дряхлый стул, и пока другие в стирке, Эти держат караул.
А еще в моем жилище, коль оглянетесь назад, вы увидите корзинку — то съестпых припасов склад;
в ней лежит беззубый гребень, два обкусанных пера, хлеба две краюхи черствых, твердых, точно два ядра;
как-то ими соблазнилась стая злых, голодных крыс — зубы только поломали и с позором убрались.
Вот каков он, хлеб поэта, захотите откусить — час, не менее, придется нам его в воде мочить.
Пол мету весьма нечасто не затем, что грязи нет: мне метлу взаймы соседка даст раз в месяц — и привет!
А питье и пропитанье и обилие долгов принуждают ежедневно к сочинению стихов,
воспеваю по заказу Селестин и Мариэтт, Роз, Олалий, и о каждой надо написать сонет.
А когда табак искурен (ни окурка не найти), надо что-нибудь в газету живописное нести.
Плащ мой, вот кто живописен стар, уродлив, скверно сшит, оскорбление для тела, поношенье для души!
Много чудищ, самых разных, в дом являются ко мне, денег требуют, а денег у меня в помине нет,
и другие тоже ходят, умоляют сочинить им стихи о нежных чувствах и клянутся заплатить,
а получат и не платят, ну а если к ним придешь — то у них наличных нету, то их дома не найдешь.
Вот опять один несчастный небольшой заказ принес на трагедию: красотка цапнула его за нос.
Но мне кажется, от темы отошел уже мой стих, и поскольку вы узнали, где и как меня найти,
ради бога, приходите, видеть вас я рад всегда, что бы вы ни попросили, все охотно вам отдам,
но коль в долг у вас спросил вы же отказали в том,— я вас больше знать не знаю и прошу забыть мой дом.
МОЛИТВА
Будь милостив ко мне, господь, хранитель мой, к тебе я прихожу в отчаянье, в печали... Простри же надо мной десницу крепче стали, сорви завесу лжи и уничтоя» и смой своим могуществом постыдное клеймо, которым честь мою позорно запятнали!
О царь земных царей, о бог моих отцов! Лишь ты заступник мой, мне нет иной опоры! Ты миру солнце дал, ты к небу поднял горы — все волею твоей: цветение садов, палящий южный зной и холод вечных льдов, круговращенье вод и в рощах птичьи хоры.
Подвластно все тебе, все направляешь ты,
и жизнь людей и смерть — в руке твоей священной,
и без тебя, господь, ничтожно все и тленно —
уйдет в небытие, придя из темноты,
по ты присутствуешь и там, средь пустоты:
свершилось в пустоте рояденне вселенпой.
Ты видишь, господи, я не лукавлю, нет! Ведь всеобъемлюще твое благое знанье, прозрачна для тебя душа, твое созданье,
ясна тебе она, как ясен целый свет,
не дай торжествовать чернейшей из клевет,
невинность не отдай — молю! — на поруганье.
Не дай победы злу во имя крови той,
что за грехи людей на нашу землю пала;
во имя женщины, что над тобой рыдала,—
во имя матери, прекрасной и святой,
что в смертный, крестный путь вечернею звездой,
звездой печальною тебя сопровождала.
О всеблагой господь, но если ты решил,
чтоб мне на плахе пасть досталась злая доля,
и чтобы солнца свет я не увидел боле,
и чтоб мой хладпый труп толпой поруган был...
я голос слышу твой... и вот мой час пробил...
Да будет надо мной твоя святая воля!..
НИЩИЙ
Был праздник в разгаре. Изящные дамы в гостиной, где сплошь зеркала и портьеры, блистали богатством и прелестью самых изысканных платьев своих; кавалеры под музыку вальса в сверкающем зале усердно кружили восторженных дев; и старцы, взирая на них, вспоминали былую весну, что ушла, отгремев.
Поющие флейты, зажженные свечи, блеск жемчуга, шелест тончайшего шелка в помпезных салонах, где льстивые речи в глаза говорят и хулят втихомолку, наряды красавиц, обилие света, веселая музыка, смех, болтовня — я был молодым и беспечным — все это в те годы еще увлекало мепя.
Спешил я на бал, и уже на пороге роскошного зала мы были с друзьями, когда неожиданно нищий убогий с рукою протянутой встал перед нами; черты старика исказило страданье,
из глаз его горькие слезы текли, он голоден был, он просил подаянья, но юноши с хохотом мимо прошли.
Отвергнутый всеми, бедняк безутешный
ко мне обратился с немыми мольбами,
как все, «бог подаст» прошептал я поспешно
дрожащими, как в лихорадке, губами
и в отблесках света увидел: стекали
две новых слезы по щекам старика,
и взгляд его пристальный, полный печали,
пронзил мое сердце ударом клинка.
Все новых гостей привозили кареты, вновь нищий протягивал руку, сутулясь, но тщетно: не подал никто ни монеты, он их умолял, но они отвернулись, хотя и светлее и чище блестели жемчужины слез в уголках его глаз, чем те жемчуга, что кокетки надели, чтоб выставить роскошь свою напоказ.
Тем временем, вслушиваясь в разговоры, застыл я у входа в глубоком молчанье, трепещущий, будто преступник, который минуту назад совершил злодеянье; сознанье вины помутило мой разум, мне чудилось — каждый меня порицал за то, что, ответив бедняге отказом, теперь я пришел веселиться на бал.
Страдая от непоправимой ошибки, один я стоял в отдаленье угрюмо, надеясь, что музыка флейты и скрипки поможет развеять тяжелые думы,—
но так и не смог я унять мои муки, по-прежнему сердце снедала тоска: в мелодиях песен, сквозь нежные звуки мне слышались стоны и плач старика.
Когда же закончился бал и в смятенье побрел я домой по кривым переулкам, за мной неотступной он следовал тенью, скрываясь во мраке тревожном и гулком, как призрак, в жилище мое он прокрался, в слезах к моему изголовью приник, и трижды мне в черных кошмарах являлся, шепча укоризны, злосчастный старик.
1834
ГЕРТРУДИС ГОМЕС ДЕ АВЕЛЬЯНЕДА— 1873
Пусть камнем надгробным ляжет
На жизни моей любовь.
А. Ахматова
Поэзия — это прежде всего поиск идеала. Женская поэзия — поиск идеала в любви, прежде всего — в любви, главным образом — в любви. И этот поиск отнюдь не умозрителен, отнюдь не абстрактен в поэзии Гертрудис де Авельянеды, замечательной кубинской поэтессы XIX века. Вся ее жизнь — безудержный, неистовый поиск идеала. Идеал был романтическим, то есть равнозначным сумме всех совершенств, воплощенных в одном человеке, а поиск был реальным, жестоким, на каждом шагу таившим горечь разочарования.
Гертрудис Гомес де Авельянеда родилась 23 марта 1814 года в Пуэрто-Прйнсипе, (ныне Камагуэй), одном из красивейших городов Кубы.
Дочь испанского морского офицера, она рано лишилась отца; мать ее вскоре снова вышла замуж. По собственному свидетельству Гертрудис, это сделало ее жизнь в родительском доме тяжкой и безрадостной. Ее потребность в родительской любви осталась неудовлетворенной, и тем нетерпеливее душа ее устремилась на поиски героя, чья любовь должна была вырвать ее из «холодного дома» и преобразить ее жизнь. Гертрудис, юная, прекрасная и мечтательная, ждала своего сказочного принца, а родители тем временем подыскали ей жениха, богатого старого холостяка, родственника ее отчима. Однако накануне свадьбы невеста сбежала из дому с одним из своих молодых поклонников. Беглянку вернули, прокляли, лишили наследства и увезли в Европу — в Испанию, надеясь, что путешествие образумит непокорную дочь, навлекшую позор на почтенное семейство. Ничуть не бывало. Не успели сосватать ей другого солидного жениха, к которому Гертрудис даже как будто благоволила, как она снова расстроила свадьбу. Тогда разгневанные родители оставили ее на попечении ее родственников по отцу, и Гертрудис поселилась в Севилье.
Так, с протеста и бунта начала она свой жизненный путь, с самых первых шагов выказав недюжинный характер, отринув чужое вмешательство в свою жизнь и отвоевав право на полную самостоятельность.
Нелегкая борьба эта рано вызвала в ней душевную усталость, заронила предчувствие грядущих разочарований, но одновременно выковала ту нравственную силу, которая позволила ей вынести все испытания, выпавшие на ее долю в течение бурной и трагической жизни.
И разбудила в ней поэта.
Поэтический голос Гертрудис де Авельянеды сразу зазвучал зрело и весомо:
|
Из за большого объема этот материал размещен на нескольких страницах:
1 2 3 4 5 |
