. Интеграция инокультурных сообществ в развитых странах (стр. 2 )

Один из самых известных теоретиков мультикультурализма Б. Парекх настаивает на необходимости "развести" "мультикультурность" как понятие, означающее состояние культурного разнообразия национального сообщества, и "мультикультурализм" как "нормативный ответ на наличие такого состояния". "Как и любое другое общество, общество мультикультурное нуждается в разделяемых большинством ценностях для своего поддержания. Такая культура, включающая в свой контекст множество культур, может появиться только в результате их взаимодействия и должна поддерживать и подпитывать культурные различия. Для тех, кто привык рассматривать культуру как более или менее однородное целое, идея культуры, состоящей из множества культур, может представляться непоследовательной, странной. Но в действительности такая культура и характерна для обществ, где существует культурное разнообразие"[24]. Для теоретиков мультикультурализма эта доктрина служит укреплению института гражданской нации при сохранении этнического и культурного разнообразия внутри самой нации[25].

Этническая идентичность рассматривается в рамках такого подхода как категория, имманентно присущая процессу самоидентификации. Именно этнические характеристики дают возможность индивиду, согласно такой логике, утвердить собственную индивидуальность в обществе единых стандартов потребления и обезличенных моделей поведения. Этническая группа как "недобровольное объединение людей, разделяющих общую культуру, или их потомков, которые отождествляют себя (и/или которых отождествляют другие) по принципу принадлежности к такой недобровольной группе"[26], консолидируется вокруг культурных характеристик и сама воспроизводит такие характеристики. В их числе - общий язык, религия, чувство причастности традиции и историческая память, общие ценности, мифы, ритуалы узнавания "своих" и "чужих".

"Мультикультуралисты" делают акцент на позитивных политических и социальных действиях, оперируя понятиями "включенности" и "вовлеченности", "признания", "культурного плюрализма". Тем самым теория закладывает основы для политической практики, которая, в узком смысле, и рассматривается как "мультикультурализм" в современной политической дискуссии. Главная цель - организация совместного проживания и взаимодействия индивидов, групп, сообществ различной культурной и религиозной ориентации. Речь идет о налаживании механизмов совмещения разных ценностей, представлений, традиций, образов жизни в рамках гражданской нации. В числе аргументов сторонников мультикультурной доктрины - возможность получить знания о других культурах и образах жизни. На основании таких знаний формируется открытость по отношению к "иным", толерантность в публичной сфере, неприятие расизма и дискриминации в повседневном общении. В результате воспроизводится общее для национального государства пространство национальной и политической коммуникации.

Само понятие мультикультурализма вошло в политический обиход в конце 60-х - начале 70-х годов, когда пути разрешения противоречий и организации мирного "общежития" двух общин - франкофонной и англоговорящей - искала Канада. В годах мультикультурализм был провозглашен принципом государственной политики Канады, затем - Австралии. В последующие годы он оброс политической риторикой и стал синонимом практик управления культурным разнообразием в мультиэтническом обществе. При этом ни в одной из стран, даже из числа провозгласивших соответствующую ориентацию, мультикультурализм не существует в чистом виде. Везде мультикультурные практики сопровождаются элементами ассимиляции или сегрегации представителей "иных" этнических сообществ.

Магистральным направлением остается экономическая, социальная и культурная адаптация и интеграция представителей инокультурных сообществ на индивидуальном уровне. Результатом начальной адаптации к жизни в принимающем сообществе должна стать функциональная интеграция, то есть овладение навыками, позволяющими обслуживать важнейшие жизненные потребности, и обеспечение работой. Успех самих мультикультурных практик может измеряться уровнем структурной интеграции этнических меньшинств - степенью их вовлеченности в образовательные и культурные инициативы, конкурентоспособности, преодоления их дискриминации на рынке труда, обеспечения им равных социальных гарантий. В ходе структурной интеграции этим меньшинствам открывается доступ к общественным ресурсам вне и помимо целевых социальных программ. Политико-правовая интеграция предполагает не только признание ими действующих правовых норм и выработку соответствующих форм социального поведения, но и вовлеченность в различные формы политического и гражданского участия. Социокультурная интеграция ориентирует на индивидуальную включенность в систему социальных отношений и в культурное поле принимающего общества. Такой уровень интеграции предполагает взаимодействие с местным сообществом, а по существу - активное участие в его повседневной жизни. В конечном счете интеграция предполагает полноправное участие во всех формах общественной жизни, но не требует отказа от собственной культурной идентичности (то есть не требует ассимиляции).

В реальной жизни различные уровни и формы интеграции сосуществуют, но не все становятся (да и не могут стать) объектом регулирования. Наиболее проблематичен результат социокультурной интеграции. Ее успех во многом зависит от настроений и установок принимающего сообщества и в не меньшей степени от готовности представителей самих инокультурных групп к взаимодействию. При отсутствии такого движения навстречу друг другу реализация мультикультурных практик оборачивается консервацией «исключенности» во имя сохранения культурной идентичности.

Такая опасность и есть, собственно, один из весомых аргументов противников мультикультурализма в научном и экспертном сообществе. Социокультурный детерминизм консервирует социальную отсталость и порождает гибельную для современного общества этническую балканизацию. По мнению критиков мультикультурной доктрины, этот подход игнорирует социальные проблемы, подменяя необходимость их решения аргументами в пользу поддержания традиций и обычаев. Часть такого рода обычаев идет вразрез не только с привычными в Европе нормами бытового поведения, но и с укорененными там представлениями об этике и морали. Речь идет о несовместимых с правилами повседневного общежития религиозных ритуалах, о практике браков, предрешенных семьей (pre-arranged), и многоженстве, об употреблении нетрадиционных продуктов. Возникающие этические коллизии создают трудности в отношениях между людьми, усиливают чувство незащищенности и социальной напряженности для тех, кто в повседневной жизни сталкивается с чуждыми привычной культуре проявлениями.

При этом у самих членов этнического сообщества также не всегда есть право выбора культурных ориентиров, она априори рассматриваются как представители "особых" групп, как объекты социальных инициатив, направленных на поддержание такой "особости". В частности, безоговорочная поддержка традиций не может не нарушать права женщин. Конфликт между фундаментальной для западной демократии приверженностью идее гендерного равноправия и стремлением уважать обычаи этнических меньшинств, мотивируемым поддержанием культурных традиций, - серьезный вызов для демократических институтов[27]. Во многих европейских странах из-за ложно понятого уважения к "иным" культурам регулирование поведения внутри мусульманских сообществ было отдано в полное распоряжение их самих. Такой подход, по мнению Ф. Фукуямы, отвечает "корпоративистской логике социальной организации, распространенной в Европе", и чреват серьезными последствиями для национальных сообществ демократических стран[28].

Корректная политическая риторика, приверженность постнациональным ценностям и сознательное замалчивание роли христианства в развитии европейской цивилизации, принятые в официальном политическом дискурсе, воспроизводят размытую цивилизационную идентичность принимающего сообщества. В условиях культурной фрагментации его ориентиры теряют былую привлекательность. А это - если представители инокультурных меньшинств, проявляя заинтересованность в утверждении своих ценностей, склонны отторгать ценности того общества, в котором они живут, - порождает не только мировоззренческие, но и правовые коллизии. Решения должны быть приспособлены к конкретной ситуации. Ожесточенная дискуссия вокруг проблемы головных платков во Франции лишний раз показала, с какими трудностями приходится сталкиваться на этом пути. Об опасности "превращения светского характера общества в принцип общественной морали" предостерегает А. Турен, предупреждая, что "в лучшем случае это может привести к конформизму, в худшем - к репрессиям"[29].

Сценарии потенциальных конфликтов на этнокультурной почве активно используются в риторике праворадикального спектра политических сил. Алармистские настроения подогреваются в средствах массовой информации и снижают уровень толерантности[30]. Сама реальность мультикультурного общества оценивается, согласно данным опросов, положительно[31], но рост преступности и социальной напряженности нередко трактуется в терминах конфликта культур и цивилизаций. Характерно, что исследования общественных настроений, посвященные отношению к мультикультурализму, констатируют совпадение аргументов специалистов, его последовательных критиков, и граждан. Эти аргументы вращаются вокруг проблем угрозы социальной стабильности, национальной идентичности и безопасности[32].

В "охраняемых" этнических сообществах поддерживается питательная среда для религиозного фундаментализма. По мнению французских исследователей, причина такого радикализма - отсутствие у групп мусульман в Европе тех социальных опор, на которых строится повседневная жизнь в исламских государствах Востока. В принимающих странах такие опоры можно воссоздать только в обособленных, "закрытых" общинах. Множественная идентичность, на которую ориентирует мультикультурализм, оказывается непосильным бременем для тех, кто выключен из системы социальных связей за пределами своей этнической группы и живет на пособие, и нежелательным раздражителем для тех, кто сознательно ищет опору исключительно в своей традиционной культуре. "Экстерриториальный ислам" как образ жизни, оторванный от своих корней, может трансформироваться в радикальный религиозный фундаментализм с ложно понятой системой символов и ориентиров. В результате широкий отклик в среде иммигрантов-мусульман находят призывы, предлагающие упрощенное толкование основ вероучения[33]. Это касается в первую очередь потомков иммигрантов (тех, кто вырос в окружении европейской культуры, но для кого она так и не стала своей) и большинства временных мигрантов, стремящихся сохранить свою "особость" и прочные связи с традиционной культурой.

Целенаправленное поддержание идентичности, не соответствующей ценностям и традициям принимающего сообщества, подрывает его социальную сплоченность. Глава британской комиссии по расовому равенству Т. Филлипс (сам черный британец) считает, что мультикультурализм - это "дитя ушедшей эпохи. Все граждане должны ориентироваться на общую британскую идентичность"[34]. Австралийский исследователь Ч. Маккензи прямо пишет об угрозах мультикультурализма как для социальных институтов современной демократии, так и для культуры большинства. Он приводит интересные данные о стоимости реализации государственных программ, обеспечивающих такую политику, для Австралии – 7,2 млрд. долларов в год (около 2% ВВП)[35].

Насколько эффективны такие социальные программы? Аргументы в пользу того, что мультикультурные инициативы могут воспроизводить культурную самобытность и на этой основе - социальную сегрегацию, активно используются в политическом дискурсе представителей не только консервативного, но и левого политического спектра. Фрагментация на языковые, этнические и религиозные общности затрудняет объединение усилий групп интересов, профсоюзов, социальных движений для борьбы за социальное равноправие и, как следствие, препятствует укреплению социальной солидарности[36]. В результате мультикультурализм как идеология взаимодействия оказывается идеологией фрагментации и поддержания социальной исключенности. Попытка консолидировать нацию-государство оборачивается воспроизводством размытой идентичности, слабо укорененной в политической и культурной традиции принимающей нации.

И сама концепция, и те результаты, которые приносит реализация мультикультурных практик, подвергаются все более массированной критике внутри самих западных обществ. Можно говорить о кризисе мультикультурной доктрины. При этом полемика перегружена не столько рациональными аргументами, сколько эмоциональными оценками. Но, хотя в последние годы мультикультурализм стал объектом самых ожесточенных дискуссий, альтернативных моделей интеграции инокультурных сообществ не найдено. Достижение результатов на этом пути напрямую зависит от качества миграционных потоков.

На индивидуальном уровне мигранты из числа квалифицированных работников в основном находят свое место в принимающем сообществе. Но вопрос о том, происходит ли такая интеграция в результате или вопреки мультикультурным практикам, остается открытым. Тем более что уделом значительной части инокультурных граждан Европы и Америки по-прежнему является социальная маргинализация.

В текущие социальные практики вносятся коррективы, более избирательным и адресным становится миграционное законодательство. Анализ сегодняшних национальных практик регулирования, связанного с интеграцией инокультурных сообществ, позволяет провести классификацию его сложившихся моделей и оценить перспективы их пересмотра.

НАЦИОНАЛЬНЫЕ МОДЕЛИ РЕГУЛИРОВАНИЯ ИНТЕГРАЦИИ

Подходы к включению иммигрантов в жизнь принимающих стран заметно изменились за те последние полвека, когда трудовая миграция превратилась в жизненно важный ресурс экономического развития Запада. Принимающие государства столкнулись с необходимостью расширения государственного участия в решении комплекса проблем, связанных с приемом мигрантов. В последние годы самой заметной составляющей такой политики стало упорядочение национального миграционного законодательства с целью жесткого ограничения притока иммигрантов. Для удовлетворения потребностей национальных рынков труда практически везде был разработан диверсифицированный подход к приему трудовых мигрантов, установлены льготные квоты для специалистов высокой квалификации из третьих стран в целях реализации запросов инновационной экономики. Сами по себе эти меры вызывают, впрочем, неоднозначные оценки, поскольку нужды рынка труда отнюдь не ограничиваются такими специалистами, а вакантные рабочие места - высокотехнологичным сектором экономики. Особым приоритетом стало регулирование гуманитарной миграции - принятия лиц, ищущих политического убежища, беженцев и членов семей уже проживающих иностранных граждан.

Волна террористических актов, прокатившаяся по США и Европе в начале нового столетия, стимулировала введение жестких формальных критериев для въезда: все более распространенными требованиями для оформления разрешения становятся владение языком принимающей страны, знание основ ее правовых и историко-культурных традиций, а также принятие обязательства следовать им. Проблемы обеспечения безопасности выдвинулись сегодня на первый план в ряду связанных с иммиграцией рисков, и правительства вынуждены принимать жесткие меры, расширяя полномочия полиции и увеличивая ассигнования на поддержание безопасности в общественных местах. Такие шаги вызывают, однако, негативную реакцию мусульман, отмечающих рост недоверия к себе и в повседневной жизни, и в общении с представителями органов правопорядка.

Ужесточение правового регулирования иммиграции и повышенные меры безопасности отражают рост озабоченности комплексом порожденных миграцией проблем во всех развитых странах. При этом возникло заметное расхождение между экономической потребностью в иностранной рабочей силе и предубежденностью населения относительно самих мигрантов[37]. Проблемы расовых отношений, иммиграции и мигрантов называют в числе главных для страны даже жители такого государства традиционной миграции из бывших колоний, как Великобритания. В мае 2006 году их считали "самыми важными" или "важными" 41% британцев (в 90-е годы - только 5%)[38]. В дискуссию оказались вовлеченными не только государственные структуры и СМИ, но и такие заинтересованные участники, как ассоциации работодателей, профсоюзы и некоммерческие организации (в том числе объединяющие самих мигрантов), а также органы местной власти. Вопрос о том, как охрана прав инокультурных сообществ, то есть интересов группового характера, соотносится с защитой индивидуальных прав, являющейся краеугольным камнем демократии, превратился в один из ключевых в политическом противостоянии сторонников и противников социального дерегулирования.

Мультикультурализм в системе государственного регулирования. В странах традиционной миграции в последней четверти XX века были опробованы различные модели адаптации мигрантов к принимающему сообществу. Такие механизмы особенно активно разрабатывались там, где существовала потребность в разноуровневой интеграции групп и сообществ разного социального статуса и культурной ориентации. Канада, где противостояние франкофонного меньшинства и англоязычного большинства превратилось в 60-е годы в серьезную угрозу для политического единства страны, стала пионером государственной политики мультикультурализма. Но у этой политики были и другие адресаты - коренные народы (иннуиты и ирокезы, составлявшие около 2% населения) и мигранты первого поколения, которых Канада продолжала принимать в рамках квот на трудовую миграцию.

Стартовой площадкой мультикультурной политики стало признание в 1969 году государственного статуса французского языка. Уже год спустя премьер-министр Канады заявил о фактической ориентации на мультикультурализм в государственной политике. Декларировалась необходимость государственной поддержки культурного разнообразия как ключевого ресурса развития канадского общества. Именно культурное многообразие рассматривалось и продолжает рассматриваться сегодня как та особая составляющая национальной идентичности, которая отличает канадцев от других наций.

Канадская идентичность формировалась во взаимодействии политических и этнокультурных факторов. Мультикультурные практики получили правовое оформление в ряде законодательных актов 70-80-х годов, в том числе в Хартии прав и свобод (Конституции). При этом ликвидировать тлеющее противостояние не удалось: на референдуме о политическом статусе Квебека осенью 1995 года поборники независимости отстали от приверженцев сохранения его статуса в рамках канадской федерации всего на 1% голосов. Правда, в последующие годы число сторонников независимости пошло на убыль. Но в том же Квебеке, например, ожесточенную дискуссию вызвали многочисленные случаи отказа мигрантам в свободном выборе школы для детей с тем, чтобы понудить их к изучению французского языка[39], что лишний раз свидетельствовало о сложном взаимодействии национальных и этнических составляющих идентичности в рамках поликультурной нации.

Однако на уровне национальном в интеграции иммигрантов и в поддержании на этой основе "особой" мультикультурной идентичности достигнуты заметные успехи, в первую очередь благодаря улучшению социального обслуживания и условий для высокообразованных иммигрантов. Канадское общество принято описывать метафорами "мультикультурной мозаики" или "миски салата": здесь культуры перемешиваются, сосуществуют, но не происходит их растворения в доминирующей культуре, ориентированной на англосаксонскую традицию.

Своего рода лабораторией мультикультурализма стала в последние три десятилетия XX в. Австралия[40]. В отличие от Канады, здесь в повестке дня остро стояла проблема защиты прав аборигенов. В то же время, будучи страной традиционной иммиграции, Австралия вплоть до 60-х годов проводила дискриминационную политику в отношении приезжих-неевропейцев. Долгое время она придерживалась курса на пополнение рядов своих граждан исключительно за счет метрополии и на англосаксонскую культурную традицию. Доминирующей тенденцией была ассимиляция вновь прибывших в состав "белой Австралии" и сегрегация представителей инокультурных меньшинств, в том числе и коренного населения.

В 60-е годы, когда экономические связи со странами Азиатско-Тихоокеанского региона начали расширяться, оттуда потянулись иммигранты иной культурной ориентации. Поток прибывавших из метрополии к тому времени стал иссякать. К середине десятилетия политике поддержания "белой Австралии" был положен конец, и магистральным направлением регулирования стала интеграция. На практике она оказалась ступенькой к принятию мультикультурализма как государственной стратегии развития нации, которая была взята на вооружение с оглядкой на канадский опыт. Такая политика должна была способствовать сохранению и укреплению этнической идентичности сообществ, образуемых мигрантами небританского происхождения, и защищать культурную самобытность коренного народа.

Реализация этой политики и в Канаде, и в Австралии обросла густой сетью политических и неполитических институтов на федеральном и местном уровнях. Особое внимание уделялось издательской деятельности и радиовещанию на языках инокультурных сообществ и подготовке специалистов в сфере образования, а также символическим объединяющим инициативам, таким, как австралийский День гармонии. В последние годы в условиях быстрого роста численности мигрантов-мусульман появились национальные институты представительства интересов мусульманских общин.

Мультикультурные практики в этих странах стали частью повседневной жизни. Они формируют информационное поле, прописываются особой строкой в национальном бюджете, определяют содержание просветительских и образовательных проектов. В ходе реализации таких программ сформировалось новое поколение людей, для многих из которых, как показывают данные опросов, этническая идентичность не играет уже столь значимой роли[41], как в предыдущем поколении. Сторонники избранной государством политики указывают на социальный мир и культурное многообразие как на главные ее достижения; многочисленные противники приводят весомые контраргументы - вплоть до ущемления прав человека и отсутствия свободы индивидуального выбора культурных и религиозных практик. Кроме того, высказывались опасения относительно жизнеспособности господствующей (англосаксонской) культурной традиции, которая попадала якобы под двойное давление мультикультурализма и массовой культуры.

Социальный запрос на интеграцию меньшинств, не принадлежавших к доминирующей культурной традиции, сформировался и в такой стране традиционной иммиграции, как Новая Зеландия. Однако здесь в фокусе регулирования оказалось взаимодействие с коренным населением, за которым было признано право на преимущественную государственную поддержку.

Новая Зеландия - единственная из стран традиционной иммиграции, где принципом государственной политики был провозглашен бикультурализм. Согласно этой модели, содержание национальной идентичности определяется опытом взаимодействия двух культур - потомков иммигрантов-европейцев и коренного народа маори. Такой курс пришел на смену политике ассимиляции и сегрегации коренного населения. Смена акцентов происходила в условиях массового переселения маори из сельской местности в города, где с 60-х годов быстро росли занятость и социальная инфраструктура. Постепенное ослабление связей с бывшей метрополией, особенно после закрытия в 1975 году программ поддержки белых переселенцев из Соединенного королевства, поставило вопрос о содержании новозеландской идентичности в центр политического дискурса. Это было тем более важным, что суверенитет страны опирался на подписанный в 1840 году племенными вождями маори и Британской короной договор, который давал аборигенам определенную автономию и особые права на земли исконного проживания и их ресурсы. Значение для национальной истории этого документа, преданного ранее забвению, было пересмотрено. Он стал весомым политическим аргументом для внедрения идеи партнерства двух сообществ - европейского и коренного – как основы национальной идентичности[42]. Это сопровождалось введением практик "позитивной дискриминации" для коренного населения, созданием сети соответствующих государственных и муниципальных институтов, масштабными социальными инициативами в сфере образования и культуры. Маори было гарантировано представительство в парламенте (семь мест).

Однако в последние годы необходимость сохранения такой квоты была поставлена под сомнение. Основанная в 2004 году Партия маори независимо от системы квотирования получила на парламентских выборах четыре из указанных семи мест и стала четвертой по влиянию в стране. В процессе реализации бикультурных инициатив градус общественной дискуссии вокруг целесообразности односторонней охранительной политики и искусственного конструирования национальной идентичности стал стремительно повышаться. Это было тем более актуальным, что за пределами двух сообществ - адресатов бикультурных практик продолжала расти численность инокультурных групп иммигрантов в первом поколении, пополнявших трудовые ресурсы динамично развивавшейся экономики. Этнический состав новозеландского населения стал более пестрым за счет выходцев из стран Азиатско-Тихоокеанского региона. Критики официального курса выдвигали аргументы в пользу признания значимости индивидуальных, а не групповых прав в конструировании идентичности.

Мультикультурализм как социальная практика. В стране самой массовой иммиграции - США - нация формировалась в процессе притока разных по этническому, расовому и языковому составу групп в "плавильном котле" американской государственности. В начале последнего десятилетия XX века уровень миграции стал повышаться. Кроме официально зарегистрированных мигрантов, в 2005 году в стране нелегально проживало от 7 млн. (правительственная статистика) до 12 млн. человек (данные Pew Hispanic Centre)[43]. Белые составляли более двух третей всего населения – 69,1%, афроамериканцы – 12,1, испаноамериканцы – 12,5, выходцы из Азии и островов Тихого океана – 4,0, представители коренных народов – 0,7, смешанной расы – 1,7, другие – 0,4%.

Основным направлением государственной политики в последние десятилетия стала "позитивная дискриминация" в отношении социально неблагополучных групп. Она предусматривала предоставление преимуществ в социальной сфере, прежде всего при приеме на государственную службу (в полицию, органы местного самоуправления и т. п.) и в системе высшего образования. Хотя у таких программ были и иные группы адресатов, они чаще предназначались афроамериканцам как своего рода компенсация за сегрегацию (неравные возможности доступа к социальным благам), практиковавшуюся на протяжении поколений. Политика целевой поддержки дала заметные результаты. Но претворение в жизнь "позитивной дискриминации" вызвало критику за "дискриминацию наоборот". Был поставлен под сомнение и сам принцип групповой, а не индивидуальной адресности социальной помощи.

Эстетическая и идейная бедность культурного багажа, который был накоплен в период колонизации "дикого Запада", стимулировала формирование запроса на интеграцию в национальную культуру обычаев и традиций разных этнических общин. Поддержание элементов культурных традиций этнических групп и общин стало органической частью процесса ее становления, а кросскультурные практики - частью американского образа жизни. Современная массовая культура успешно эксплуатирует интерес к этническим стилям в музыке, одежде, питании - сферах потребления, определяющих индивидуальность путем личного выбора. Этот интерес получил импульс именно из недр американской культуры или, вернее, традиций ее этнических групп. Современные молодежные субкультуры также питаются из этого источника.

Однако мультикультурализм не утвердился в США в качестве составляющей идеологии национального развития, хотя мультикультурность была объективным состоянием американского общества. В первую очередь потому, что в идеологическом обеспечении стратегии национального развития групповая идентичность, на поддержание которой ориентированы мультикультурные практики, традиционно занимала подчиненное положение по отношению к идентичности индивидуальной. Американская нация рассматривалась как "общий дом" граждан - членов политической нации, но не сообществ культурно близких граждан. Логика "плавильного котла", в котором в идеале должна была формироваться новая идентичность, формально соответствовала такому подходу. Но только до тех пор, пока этническая идентичность ассоциировалась с отсталостью и более низким уровнем жизни.

Развитие американской культуры стимулировало превращение этничности в отличительную черту индивидуальности, и такая диалектика уже в 70-е годы поставила под вопрос жизненность метафоры "плавильного котла". Это стало особенно заметно, когда начала стремительно расти численность прибывавших в поисках работы временных (в том числе нелегальных) мигрантов из Латинской Америки. Компактно расселившись в пограничных с Мексикой штатах, они как носители латинской культурной традиции и не стремились стать "американцами". Большинство поддерживало и поддерживает тесные связи со своей "малой родиной", которые не ограничиваются переводом денежных средств оставшимся дома семьям. Так, в 30 городах США работают более 600 мексиканских ассоциаций родных городов. Они помогают в организации у себя на родине общественных работ и финансируют их, передают в дар оборудование для развития социальной сферы, спонсируют образовательные программы[44], то есть работают в основном в рамках гуманитарных и культурных проектов.

Рассуждения о культурном плюрализме стали неотъемлемой частью политической риторики, но они не трансформировались в политическую практику на федеральном уровне. Другое дело - уровень штатов, особенно таких пестрых по этническому составу, как Калифорния или Нью-Мексико. В последнем работа социальных служб организована, в том числе, силами приглашенных специалистов из Испании. Изучение испанского языка и культуры поддерживается в рамках образовательных и просветительских программ. О "плавильном котле" здесь предпочитают не говорить. В Калифорнии даже избирательные округа раскроены таким образом, чтобы обеспечить политическое представительство меньшинств.