. Интеграция инокультурных сообществ в развитых странах (стр. 3 )

События 11 сентября 2001 года обострили в американском обществе восприятие проблем, связанных с нелегальной иммиграцией. В стране, где институты правового государства рассматриваются как базовая ценность и бесспорное достижение демократии, большие группы людей продолжают оставаться за пределами правового поля. Не меньшую озабоченность вызывают и трудности интеграции новых иммигрантов, в первую очередь мусульман. Даже в данных о численности мусульманского населения США есть заметные расхождения, тем более что вопрос о конфессиональной принадлежности не включался в анкеты переписи. Согласно экспертным оценкам, в 2005 году в стране проживало свыше 5,5 млн. мусульман, действовала 1751 исламская организация (исламские центры и мечети, школы, общества американских мусульман и др.). Самая значительная группа обитала в Нью-Йорке (более 0,5 млн. человек); наиболее крупные сообщества составляли выходцы из Азии (32%) и американские мусульмане, главным образом афроамериканцы (29%). Большинство занятых мусульман работали в машиностроении, электронной промышленности, в сфере компьютерных технологий и медицине, то есть имели высокую квалификацию[45].

Взаимодействие с консолидированными группами мусульман налаживалось на местном уровне, прежде всего путем межрелигиозного диалога, который инициировала "другая" сторона - христиане и иудеи. Но и подавляющая часть имамов (77%) считали, что мусульмане должны быть активно вовлечены в жизнь американского общества. Причем в первую очередь - в работу на благо общины и в деятельность СМИ, церквей и образовательных учреждений для улучшения имиджа ислама в стране[46]. «В нескольких городах мусульмане и христиане работают вместе, помогая обустроить беженцев-мусульман. Некоторые из них обнаружили, что, хотя совместная работа над проектами способна приносить больше пользы, чем "еще один разговор", проблема в том, чтобы найти реальное дело, которое вызовет серьезное к себе отношение всех сторон, а также найти формы совместного размышления над сделанным»[47]. Налаживание такого диалога - всегда кропотливая повседневная работа, и она особенно трудна, когда в обществе сохраняется высокий уровень настороженности в отношении приезжих из исламских стран.

В эпоху постмодерна дискуссия о векторе развития нации-государства и о влияниях культурных факторов на консолидацию политической нации стала актуальной для большинства европейских стран. В первую очередь она нашла отражение в социальной политике таких бывших колониальных держав, как Великобритания и Голландия. Именно в этих пестрых по этническому составу странах мультикультурализм стал принципом социальной и культурной политики государства.

В Великобритании в период укрепления государства благосостояния проводилась целенаправленная политика по поддержанию "единства в разнообразии". Этнические группы получали содействие своим культурным инициативам со стороны местных сообществ {communities), делегировали своих представителей в систему образования и здравоохранения. Выросла популярность религиозных школ (faith schools), они придерживались государственного стандарта образования и финансировались из госбюджета, но имели в своих программах религиозные дисциплины и управлялись при участии конфессиональных общин. В 2005 году такой была каждая третья начальная школа и каждая пятая средняя (в их числе 62 мусульманских).

Подавляющее большинство таких учебных заведений находится в ведении англиканской церкви. По мнению испанского исследователя, традиционная для Великобритании институционализация отношений государства и англиканской церкви (что, однако, не предусматривает государственного финансирования церковных организаций), а также активный диалог между ними закладывают основы для признания права других религиозных и культурных общин, на поддержание собственной идентичности[48]. Именно такие сообщества (пакистанцев, бангладешцев, индийских сикхов и др.) оказались адресатами целевых муниципальных программ поддержки. Их культурно-религиозные центры стали частью ландшафта больших и малых городов, традиции и обычаи -привычной составляющей повседневной жизни.

Такая политика, тем не менее, не могла ликвидировать сложившееся обособление этнических общин, особенно в районах компактного проживания неевропейского населения. Так, в Лестере около 80% населения были выходцами из бывших колоний, прежде всего из Индии и Пакистана. Мигранты составляли большинство населения окрестностей Лондона и других больших городов, где образовались зоны компактного обитания различных этнических групп. Поэтому одним из приоритетных объектов реализации социальных программ стали сформировавшиеся в результате строительства социального жилья "внутренние гетто" (inner cities) в крупных промышленных центрах. Чтобы покончить с этим оплотом скрытой сегрегации, были предприняты меры по рассредоточению социального жилья, повышению качества обучения и увеличению возможностей доступа к различным образовательным программам. Новые объекты культуры - музеи, выставочные и концертные залы - выводились из исторического центра.

Интеграционная политика в Великобритании проводилась в более широком контексте противодействия социальной дискриминации. Упор, особенно в последние годы, был сделан не столько на особые права иммигрантов и их потомков, сколько на обеспечение равных возможностей. Эти усилия дали ощутимые результаты. В некоторые депрессивные районы удалось буквально вдохнуть новую жизнь. Этносоциальная напряженность на рубеже XX в. заметно спала. В докладе Комиссии по будущему мультиэтнической Британии (2000 год) констатировалось, что последняя - это "сообщество граждан и сообщество сообществ, одновременно свободное и мультикультурное общество, и есть необходимость примирения и согласования таких интересов разных групп, которые могут противоречить друг другу"[49]. Эта оценка вызвала, впрочем, весьма противоречивые отклики, тем более что, по опросам, каждый пятый англичанин так и не преодолел расистских взглядов.

Обследования доходов и уровня квалификации прибывших в страну после 1989 года так называемых новых иммигрантов свидетельствовали о противоречивых тенденциях в социальном развитии таких групп. Среди них больше высокообразованных лиц, и их доходы росли динамичнее, чем в сравнимых группах родившихся в Соединенном королевстве. Вместе с тем в большинстве регионов доля иммигрантов с доходами ниже среднего уровня заметно выше, чем в аналогичной группе уроженцев страны[50], а доля безработных - выше. Даже в такой "открытой" профессии, как журналистика, только 1,8% занятых - неевропейцы[51].

В недрах быстро растущей мусульманской общины консолидировались закрытые сообщества - недоступные для внешнего мира, в том числе для органов правопорядка, и связанные родственными узами или организованные по сетевому принципу вокруг религиозного центра группы, практически не поддерживавшие контактов с посторонними лицами. За пределами институтов первичной социализации уровень взаимодействия представителей разных этнических групп низок. Согласно опросам, 4 из 10 белых жителей страны отрицательно относятся к возможности появления "чернокожих соседей". Только 1% коренных британцев имеют близких друзей из инокультурных общин (среди самих представителей таких общин картина более пестрая - вне своего сообщества они поддерживают более широкие связи)[52].

После взрывов в лондонском метро летом 2005 года отношение к пресловутой "исламской угрозе" стало водоразделом в общественном мнении страны - тем более важным, что эти события дали толчок к оценке эффективности мульти-культурных практик политическими и научными кругами. По данным опросов, около половины англичан (но 2/3 граждан-мусульман) не считают ислам "несовместимым с ценностями британской демократии". Большинство граждан твердо уверены, что иммигрантам нужно "полностью интегрироваться в британское общество". 62% англичан (и 82% мусульман) поддерживают мульти-культурную политику потому, что она делает страну "лучшим для жизни местом". Более 2/3 британцев (и 74% мусульман) не согласны с тезисом о необходимости пересмотра политики мультикультурализма[53]. Но политика правительства в области иммиграции оценивается как "хаотическая".

Реагируя на общественный запрос, правительство Блэра в качестве ответной меры пошло на упорядочение регулирования иммиграции. В 2005 году был ужесточен контроль за предоставлением статуса беженца, предусмотрено введение системы баллов (по типу канадской) для "аттестации" въезжающих на постоянное жительство, введена классификация трудовых мигрантов по уровню квалификации (только обладателям высшей квалификации разрешен свободный въезд, другие должны заручиться поддержкой "спонсора") и сокращен доступ на рынок труда лицам с низкой квалификацией[54]. Отменена система разрешений на работу, дававшая нанимателям право приглашать на нее неграждан, если на вакансию нет местных претендентов. Эти меры неоднозначно восприняты работодателями - как не всегда отвечающие потребностям рынка труда и не позволяющие гибко реагировать на них. Активно обсуждаются вопросы о легализации лиц, имеющих работу, но находящихся в стране незаконно, и о введении для иммигрантов экзамена по английскому языку. Сокращено (до пяти) число пропускных пунктов для въезжающих на жительство в Соединенное королевство. Упорядочение законодательства лежит в русле тех изменений, которые предполагаются (или уже приняты) в большинстве европейских стран.

На пути к пересмотру национальных моделей? Корректировка мультикультурных практик - неизбежно длительный и болезненный процесс. Одно из ее направлений - активное вовлечение инокультурных сообществ в реализацию социальных программ и усиление их взаимодействия с местной властью, национальными общественными организациями и государственными социальными институтами. В публичной дискуссии все громче призывы пристальнее изучать положительный опыт самих сообществ, например традиции поддержки нуждающихся в защите членов семьи - стариков и детей - и других утрачиваемых на Западе форм повседневного общения и взаимопомощи[55]. Широко обсуждаются также пути совмещения гражданской и этнической идентичности, применительно как к инокультурным, так и к автохтонным этнонациональным сообществам.

До самого последнего времени образцом европейской толерантности считалась Голландия. Она была известна бескомпромиссной приверженностью политике уважения к правам человека. В свое время успешно преодолевшая религиозное противостояние в преддверии промышленной революции, эта страна наиболее последовательно проводила политику мультикультурализма. При этом ее власти исходили, по мнению ведущих специалистов по проблемам миграции, из расчета на возвращение домой иммигрантов, сумевших сохранить свою этнокультурную идентичность. Но расчет обернулся просчетом: в 90-e годы около пятой части населения страны было неголландского происхождения, а все крупные города стали похожи на этнические гетто. Правые заговорили о перспективах полной исламизации страны. После убийств П. Фортейна и Т. Ван Гога в настроениях интеллектуальной элиты и среднего класса, а также идейных приверженцев правых партий (особенно среди молодежи) наметились перемены. В стране, где любое критическое высказывание об иммигрантах еще недавно могло быть расценено как расистское, возобладало мнение о слишком мягком отношении к приезжим, в первую очередь к мусульманам. Подготовленный в 2002 году доклад парламентской комиссии об опыте интеграции мигрантов за последние три десятилетия констатировал провал государственной мультикультурной политики. Согласно ему, если интеграция и происходила, то скорее вопреки государственным инициативам, чем благодаря им[56].

Как следствие начался радикальный пересмотр политики мультикультурализма. Основное направление - не поддержка, как раньше, самоорганизации этнических групп, а их вовлечение в национальные организации различного уровня. Кроме того, вновь прибывающие в страну должны, по новому законодательству, сдать экзамен по голландскому языку и основам национальной истории. Голландия - наиболее яркий пример пересмотра идеологии и практики мультикультурализма под давлением изменений в политическом дискурсе и в общественных настроениях.

Решению проблем интеграции большое внимание уделяется в Бельгии. По показателям качества правового регулирования миграции и интеграции она лидирует среди стран ЕС (см. рис.). При этом какой-то особой национальной модели интеграции инокультурных сообществ в Бельгии нет. Валлония тяготеет к французскому подходу и ориентируется на индивидуальную интеграцию. Фландрия - к голландской модели и предоставлению больших прав сообществам. Брюссель пытается сочетать преимущества обеих подходов, тем более что здесь компактно проживает много мусульман. Ислам признан одной из официальных религий еще в 1974 году, и религиозные институты поддерживаются государством. Реализация программы интеграции опирается на сеть консультативных органов. В 2005 году впервые избран комитет мусульманского сообщества для представительства интересов мусульман при органах власти. Постоянно проживающие иммигранты получили право голоса на выборах в муниципалитеты.

Такими же правами обладают неграждане, постоянно проживающие в Ирландии. Эта страна - одна из самых "молодых" в Европе по возрастной структуре населения, коэффициент рождаемости в ней до сих пор заметно выше среднего по ЕС-25 (1,98 против 1,48), потребность в пополнении рынка труда за счет мигрантов появилась здесь недавно. Только в середине 90-х годов из-за экономического подъема и относительно мягкого иммиграционного законодательства Ирландия стала притягательной для поселенцев из других стран. На приезжих распространялась национальная система социальной защиты. Отношение к трудовым мигрантам было и в основном остается доброжелательным, чему в немалой степени способствует фактор исторической памяти о нескольких поколениях соотечественников, уехавших за океан в поисках лучшей доли. Но это же предопределяет и негласный настрой ирландского общества на ассимиляцию прибывающих на постоянное жительство.

До сих пор иммиграция не называется ирландцами в числе первостепенных проблем. В известной мере это связано с относительно небольшой численностью инокультурных мигрантов. В то же время Ирландия приняла и продолжает принимать немало приезжих из стран ЦВЕ, а также иностранных студентов (образовательные услуги - важная статья национальной экономики). Хотя комплексной программы регулирования иммиграции и интеграции нет, проблемы защиты прав мигрантов на рынке труда обсуждаются в последние годы в рамках успешно функционирующих институтов социального партнерства. В перспективе в их работу могут включиться организации, представляющие интересы иммигрантов. Действует Национальный консультативный комитет по проблемам расизма и межкультурного диалога, который стимулирует общественную дискуссию по этим вопросам. В последние годы приняты меры по ужесточению иммиграционного законодательства, но правовое регулирование в этой сфере из-за особенностей межгосударственных отношений с Великобританией координируется с нею.

ВШвеции политика адаптации иммигрантов активно проводится уже с середины 70-х годов. При возрастании трудовой иммиграции адресатом названной политики было признано "сообщество мигрантов", и принадлежность к нему позиционировала людей как "иных" по отношению к шведам. В 1997 году был взят курс на интеграцию, в рамках которого нужды и проблемы мигрантов стали решаться в общем контексте социальной и культурной политики. Иммигранты рассматриваются в свете такого подхода как одна из социально незащищенных групп. По мнению правительства, политика интеграции должна исходить из общих прав человека, а не из особых прав инокультурных сообществ, уважать права индивида, а не только права этнических и конфессиональных групп[57]. В дискуссии по вопросам миграции и интеграции профсоюзы и левые в целом занимают охранительные позиции, соответствующие менталитету большинства населения. Правые партии, напротив, в целом выступают в поддержку регулируемой трудовой миграции в интересах бизнеса, которому не хватает рабочей силы. Это отражается в политической полемике, но не на финансировании разнообразных местных программ, адресованных иммигрантам.

Финляндия занимает последнюю среди "старых" членов ЕС строчку по численности проживающих в ней иностранных граждан (относительное большинство которых - россияне). Финское общество отличает, согласно данным опросов, высокая степень социальной сплоченности. Это дает основания интерпретировать "финское чудо" последних лет (самые высокие индексы конкурентоспособности экономики, низкий уровень коррупции, успехи образования) в категориях социальной солидарности, а также эффективного адресного регулирования социальных проблем со стороны государства. Заметный вклад в их решение вносят местные сообщества, реализующие самые разнообразные социальные и культурные инициативы.

Одним из объектов таких инициатив является этническая группа саамов - коренного народа и, одновременно, этнического меньшинства, проживающего на севере Финляндии (а также Швеции, Норвегии и на нашем Кольском полуострове). У саамов названных стран есть свой представительный орган . Финское законодательство гарантирует им культурную автономию, обеспечивает образование на родном языке, а также признает его использование и наличие предков-саамов в качестве значимых ориентиров их этнической самоидентификации[58]. Поддерживаются и традиционные для коренных народов занятия, но вопрос о праве собственности на земли исторического обитания остается неурегулированным и вызывает трения в обществе. Другая проблема, механизмов решения которой пока не просматривается, - настороженное отношение в культурно однородном финском обществе к иммигрантам как к носителям "иной" и чуждой традиции.

Наиболее жесткое законодательство по регулированию миграции действует сегодня в Дании. Права человека здесь культивируются как неоспоримая и первостепенная ценность демократии. Но так называемый карикатурный скандал еще раз напомнил о пределах свободы слова и об опасности использования такой свободы для разжигания этнической розни и подпитки религиозного фундаментализма.

Из-за ухудшения отношения к мигрантам в политических кругах и в обществе в целом сложилось убеждение в провале проводившейся политики интеграции. Ни одна из ведущих партий не выступает против ужесточения иммиграционного законодательства, а сама миграция рассматривается как "угроза будущему благосостоянию страны в экономическом, культурном и религиозном отношении". Резко ограничен прием беженцев; при воссоединении семей установлен возрастной ценз (24 года) для граждан Дании. Усилены санкции против работодателей, нанимающих нелегальных мигрантов. В то же время введены квоты, способствующие приезду инженеров и специалистов по высоким технологиям. Основные усилия предполагается сосредоточить на интеграции тех, кто уже находится в стране. Действуют министерство по делам беженцев, иммиграции и интеграции и Совет этнических меньшинств. Финансируются планы реструктуризации городских районов, где компактно проживают мигранты, программы профтехобразования, приема представителей недатского населения на службу в муниципалитеты (однако доля таких служащих остается стабильно низкой -2,2%). Опыт Дании, в рамках которого наиболее радикально пересматриваются установки предыдущих десятилетий, вызывает пристальный интерес за ее пределами; его элементы внедряются, в частности, в Голландии.

Во Франции все проблемы, связанные с регулированием интеграции инокультурного населения - выходцев из бывших французских колоний, рассматриваются в контексте их включения в политическую нацию. У государства до сих пор не было целевой программы преодоления социальной исключенности или обуздания радикальных проявлений "разнообразия" своих граждан. В практической политике основное внимание уделялось индивидуальной интеграции, в то время как инокультурные сообщества как таковые не стали приоритетным адресатом регулирования. Правительственный комитет по интеграции и Госсовет по интеграции, созданные в 1989 году, практически не вовлекали представителей тех, с кем они должны работать, в свою деятельность. Среди парламентариев до сих пор нет ни одного представителя многомиллионного мусульманского населения страны. Нет даже статистики по этнической и религиозной принадлежности жителей - считается, что такие подсчеты препятствуют реализации интеграционной стратегии. Соответственно, проблемы социальной маргинализации, возникшие вследствие провала стратегий ассимиляции и интеграции в состав гражданской нации, замалчиваются. И прокатившееся по стране в 2005 году волнения в пригородах можно рассматривать как способ "быть услышанными", проявить солидарность со всеми, кто оказался в социальном гетто[59].

П. Бурдье назвал мигрантов во Франции сократовским термином atopos (от греч. "вне места"). Есть заметная разница между политической риторикой общей гражданской идентичности "всех французов" и повседневным опытом жизни граждан "второго сорта". Этнические и классовые характеристики сохраняют свою значимость в системе индивидуальных составляющих идентичности, и это сдерживает интеграцию. Нередки случаи скрытой дискриминации по этническому признаку при приеме на работу. Коррективы в регулировании проблем миграции сегодня предусматривают более избирательный подход к приему мигрантов и предпочтение тем, кому "легче интегрироваться во французское общество"[60].

Дихотомия "политическая нация" - "этническая нация", описывающая процессы становления и развития нации-государства во Франции и Германии, стала стереотипом во время франко-прусской войны годов. Уже тогда немцы в вопросе об Эльзасе и Лотарингии приводили языковые и культурные аргументы, а французы - политические. В первом случае строительство нации-государства происходит на основе принадлежности к единой этнической группе, во втором - сообщество граждан, исповедующих единые политические идеалы, стимулирует становление общей культурной идентичности. Будучи серьезным упрощением, противопоставление "политической" и "этнической" наций применимо в веберовском смысле "идеального типа". Оно может быть использовано для объяснения различий в политике государств, близких по уровню развития и характеру проблем на рынке труда, а также принимающих сопоставимые людские потоки из третьих стран (см. табл. 1 в первой части статьи).

Германия до последнего времени ориентировалась на модель "этнической нации". Единственным адресатом интеграционных программ были прибывавшие из-за границы на постоянное жительство этнические немцы. Страна массовой трудовой иммиграции, Германия принимала гастарбайтеров, в первую очередь из Турции, которых рассчитывала возвратить домой. Как и в Нидерландах, этот расчет не оправдался, но ответом стало не внедрение мультикультурных практик, а рестриктивное законодательство о гражданстве. Такой подход опирался на антииммиграционную риторику основных политических сил, отражавшую градус общественных настроений.

Заметные изменения произошли в 90-е годы, когда Германия наконец признала себя иммиграционной страной, а регулирование трудовой миграции стало частью интеграционной политики. Были введены квоты для привлечения высококвалифицированных специалистов из-за рубежа. Самих трудовых мигрантов было предложено делить на три категории: кроме "желаемых" работников, были выделены категории "полезных" (тех, кто заполнит невостребованные вакансии) и "неизбежных" (лиц без квалификации, членов семей иммигрантов). Законодательство о гражданстве и натурализации было на рубеже XXI века приведено в соответствие с нормами, принятыми в большинстве стран ЕС. В условиях переориентации на jus soli ("право почвы", то есть право на гражданство в силу рождения в данной стране) у родившихся в Германии детей иммигрантов появилась наконец возможность выбирать гражданство, хотя двойное гражданство по-прежнему не признается. Эти меры, однако, сопровождались сокращением социальных расходов в сферах, развитие которых необходимо для успешной интеграции мигрантов, прежде всего в образовании. Дискуссия о целесообразности и возможности применения мультикультурных практик велась более активно, чем в соседней Франции. Ее инициатором выступили представители бизнеса, озабоченные положением на рынке труда и неготовностью общества осознать грядущие проблемы. Но, как и ранее, обсуждение отличалось высоким политическим накалом, а политика в области регулирования миграции и интеграции оставалась зоной размежевания общества на сторонников и противников перспективы превращения нации в поликультурную. В обеих странах - и во Франции, и в Германии - "существовали серьезные идеологические барьеры, затруднявшие становление такого феномена, как мультикультурная нация"[61].

Южная Европа сама в недавнем прошлом была поставщиком дешевой рабочей силы в другие регионы. К 90-м годам все вступившие в ЕС страны этого региона превратились в иммиграционные. Такая социальная метаморфоза не была подкреплена целенаправленной политикой регулирования миграции и интеграции. Поэтому принимавшиеся меры преимущественно были реакцией на сложившуюся ситуацию, а их объектом являлись не столько инокультурные группы, сколько иммигранты в целом (хотя некоторые адресные политики адаптации проводились, например, в Испании в отношении цыган). Основным способом регулирования стали разовые амнистии, целью которых было признание фактического статуса проживавших на национальной территории трудовых мигрантов. Легализация имевших работу позволяла обеспечить им доступ к ряду жизненно важных услуг в социальной сфере. Амнистии неоднократно проводились в последние 10-15 лет и в Италии, и в Испании. Интересно в этой связи мнение авторов доклада Глобальной комиссии по международной миграции: такие акции и "определенную терпимость" государств к не узаконенной миграции "можно рассматривать в некотором отношении как де-факто либерализацию мирового рынка труда"[62]. Другим методом стало усиление пограничного контроля, в том числе морских границ. Однако именно Юг Европы оставался перевалочным пунктом для проникновения нелегальных иммигрантов в другие европейские страны, а массовые амнистии вызывали протесты партнеров по ЕС, особенно Франции.

В последние годы в южноевропейских странах очевидны попытки институционализировать взаимодействия представителей наиболее многочисленных сообществ, в первую очередь мусульманских, с государством. В Португалии в 2003 году создана Национальная система поддержки иммигрантов, которая предоставляет юридическую и иную помощь прибывающим в страну, опираясь на сеть органов, содействующих мигрантам на местах. В свою очередь эти органы активно сотрудничают с некоммерческими ассоциациями, с католическими церковными общинами и с организациями, защищающими интересы мигрантов. Подобные службы поддержки стали появляться в ряде регионов Италии, прежде всего там, где связанные с приемом иммигрантов проблемы стоят особенно остро (например, в Венето).

Результативность деятельности таких структур, как и действенность мер по регулированию иммиграции, прямо зависит от эффективности государственного и муниципального управления. Греция здесь - наиболее яркий пример. Несмотря на впечатляющий рост в 90-е годы иммиграции (включавшей этнических греков), Национальный план по развитию занятости оставляет в стороне комплекс проблем, связанных с трудом мигрантов. Основные политические силы признают значимость трудовой иммиграции, но общественная дискуссия по этой теме ведется вяло. Общество в целом по-прежнему ориентировано на "нацию греческого большинства"; государственные программы, направленные на признание культурных различий или на защиту социальных прав мигрантов, не разработаны, а местные власти слабо включены во взаимодействие с проживающими на их территориях группами негреческого населения. Вместе с тем, согласно данным опросов, в стране растет понимание позитивного вклада мигрантов в национальное экономическое развитие.

В ряде новых иммиграционных стран разрабатываются экспертные оценки такого вклада и системы показателей, выявляющих степень интеграции мигрантов. Это тем более важно, что для европейского Юга иммиграция из Третьего мира - не единственный объект внимания и успехи на пути адаптации прибывающих в страну во многом зависят от проведения адресной и дифференцированной политики в отношении различных этнических групп. Италия вынуждена принимать беженцев и мигрантов из Албании и бывшей Югославии, а Испания и Португалия - из Латинской Америки. Взаимодействие с такими группами осложнено целым комплексом социальных проблем. Так, появление уличных банд и рост преступности в Испании принято связывать с противостоянием группировок выходцев из бывших колоний, а также из стран Восточной Европы. И что характерно - большинство самих иммигрантов (до 87% опрошенных в Италии) считают, что уровень терпимости по отношению к преступности "слишком высок»[63]. Проблемы пытаются решить в рамках социальных программ, затрагивающих образование, здравоохранение, жилищное строительство. В Италии создан Консультативный исламский совет из известных и успешных деятелей, исповедующих мусульманство. Принимаются меры для того, чтобы стимулировать участие иммигрантов в существующих профсоюзных организациях, в советах городских кварталов и районов.

Однако значительная их часть продолжает грузом висеть на социальном бюджете принимающих стран. Отсутствие целевой государственной политики регулирования интеграции подпитывает антииммиграционные настроения. В странах Южной Европы широко распространено мнение, что приезжие отнимают работу у местного населения, хотя в основном они заполняют те вакансии (прежде всего в сфере обслуживания), которые неприемлемы для других из-за очень низкой оплаты. В то же время, по данным опросов среди итальянцев, именно профессиональным качествам и уровню образования, а не культурным характеристикам (таким, как вероисповедание) отдается предпочтение в ряду критериев для приглашения в страну на работу, что свидетельствует о сугубо рациональной и утилитарной оценке приоритетов иммиграционной политики[64].

Ни в одной из развитых стран нет такой целенаправленной государственной политики консолидации нации на этнической основе, как в Японии. Еще в 1986 году премьер-министр Я. Накасонэ открыто назвал Японию "страной одной расы". Идея моноэтической нации, в которой нет места иным этническим сообществам, продолжает доминировать в государственной политике и сегодня. Иммиграционное законодательство - очень жесткое, численность неяпонского населения, включая иностранцев, колеблется от 3,2 до 4,8%. Приехавшие в страну даже в середине прошлого века находятся на положении "гостей". Сегодня в Японии проживают разные этнические группы - более 700 тысяч корейцев и 200 тысяч китайцев, а также представители коренного народа айну (около 25 тысяч человек на о. Хоккайдо). Особую группу составляют около 3 млн. буракумин - этнических японцев, потомков исторически сложившейся касты "грязных" профессий (мясников, кожевенников, могильщиков, мусорщиков). На протяжении веков они, несмотря на отмену в 1871 году кастовой системы, оставались гражданами второго сорта и подвергались жесткой сегрегации.

Для преодоления дискриминации этих людей, проживавших в основном в городских гетто, в 1969 году был принят закон об интеграции, в ходе выполнения которого удалось существенно улучшить условия их жизни. На этом пути достигнуты заметные успехи (об этом, в частности, заявила национальная ассоциация борьбы за предоставление буракумин равных социальных прав). Но и сегодня среди потомков буракумин безработица в два раза выше средней по стране, часты случаи откровенной дискриминации при приеме на работу. Социальной сегрегации оказывается активное сопротивление, особенно в сфере образования, но доступность его высшего уровня для буракумин оценивается в 60% от средней. Эффективную реализацию государственных программ помощи тормозит также укоренившийся в обществе бытовой шовинизм.

Наиболее значимые результаты политика интеграции инокультурных сообществ принесла в странах традиционной миграции, особенно там, где она была успешно вписана в стратегии противодействия социальной дискриминации. Напротив, наименее успешно она проводилась там, где сохранялась ориентация на модель "этнической нации" или где быстрыми темпами росла не только численность инокультурных сообществ, в первую очередь мусульманских, но и шли процессы их консолидации. Одинаковые проблемы, вставшие перед всеми без исключения иммиграционными государствами, стимулировали поиски общих подходов. Исходя из анализа национальных практик государственного регулирования интеграции можно следующим образом проиллюстрировать классификацию моделей регулирования (см. рис.).

Рисунок. Интеграция инокультурных сообществ в развитых странах: классификация моделей регулирования (по состоянию на годы)

1 Оценки даны на основе анализа совокупных показателей "Европейского индекса гражданства и включенности" (European Civic Citizenship and Inclusion Index), которые учитывают уровень вовлеченности мигрантов в трудовые отношения, регулирование воссоединения семей, долговременного пребывания, натурализации, а также эффективность применения антидискриминационного законодательства. См.: Country Summary Reports on the Transposition of the Racial Equality Directive (www. / reports/).

2 Совокупные оценки степени, в которой приоритеты иммиграции и интеграции включены в государственную политику, а представительство (в том числе самопредставительство) интересов мигрантов - в систему политических институтов и/или институтов гражданского общества. Сделаны автором на основании материалов страновых докладов по иммиграции 2005 года (см.: Current Immigration Debates in Europe: A Publication of the European Migration Dialogue; Migration Country Reports 2005. United Kingdom, Netherlands, Belgium, Austria, Sweden, Finland, Denmark, Germany, Spain, Italy, Greece - www. /reports/), а также материалов официальных правительственных сайтов стран традиционной иммиграции.

ЧТО ГОТОВИТ ГРЯДУЩИЙ ДЕНЬ? ПЕРСПЕКТИВЫ РЕГУЛИРОВАНИЯ МИГРАЦИИ И ИНТЕГРАЦИИ

Оба объекта регулирования - миграционные потоки и процессы интеграции формирующихся инокультурных сообществ - находятся сегодня в фокусе внимания всех без исключения стран западной демократии. На рубеже XXI века в условиях глобализации анклавом иммиграции стал в силу обострения демографических проблем весь развитой мир.

Государства традиционной иммиграции обратились к мультикультурным практикам на предыдущем этапе развития, в последней трети ушедшего столетия. Поиски общих подходов были предприняты на уровне ЕС. Здесь в последние годы принят ряд решений о координации национальных программ регулирования иммиграции, а в перспективе предполагается создать механизмы такой координации в отношении иммиграции из третьих стран. Разработаны и применяются общие принципы гуманитарной миграции (приема беженцев и лиц, запрашивающих политическое убежище). В рамках ЕС ведется активный мониторинг трудовой и гуманитарной миграции, созданы центры изучения проблем иммиграции и интеграции. Основная их задача - обеспечить поддержку внедрения общих для Европы принципов антидискриминационного законодательства и, в рамках этих принципов, справедливого (fair) отношения к негражданам.

Однако выбор приоритетов в проведении такой политики и модели регулирования остается за национальным государством. В принимающих странах наметилось сближение законодательств, регулирующих въезд мигрантов и механизмы их включения в национальный рынок труда. Все большую популярность приобретают идеи квотирования притока квалифицированной рабочей силы и, особенно, стимулирования "желаемой миграции". Вводится экзамен по языку и основам истории страны пребывания. Разрабатываются программы предоставления жилья и социальных услуг, призванные не допустить обособления мигрантов от национального социума. Большинство европейских стран включают решение этих задач в комплексные социальные программы, ориентированные на обеспечение равных возможностей доступа на рынок труда. Поэтому особенно большие усилия предпринимаются для вовлечения детей мигрантов в систему начального и среднего образования.

Популяризируется культурное наследие мусульманского мира. Западное интеллектуальное сообщество проявляет устойчивый интерес к творчеству выходцев из исламской культурной традиции. Многие из них несут свежие идеи и становятся новыми авторитетами в дизайне, архитектуре, кино. Элементы традиций этнических групп и сообществ из неевропейских стран стали неотъемлемой частью современного культурного ландшафта и повседневной жизни, и произошло это в первую очередь на волне миграционных потоков. Африканская культура еще в конце XIX века вдохновляла развитие пластических искусств в Старом Свете и до нынешнего дня сохраняет такое свое значение. Однако сам Африканский континент остается почти исключительно объектом целевых социальных программ. В их реализацию вовлечены через систему сетевых НКО (Oxfam и др.) миллионы граждан западных стран.

Подсчеты налоговых поступлений в бюджет от иммигрантов, проводившиеся в последние годы, свидетельствуют о неуклонном росте их вклада в национальную экономику. Как отмечается в докладе о налогах, уплачиваемых иммигрантами в казну Великобритании, "миграция может стимулировать экономическое развитие, накопление капитала и более гибкую политику на рынке труда. С другой стороны, без успешной интеграции многие иммигранты оказываются на экономической и социальной периферии принимающего сообщества. Кроме того, экономические результаты - это только часть картины масштабного влияния иммиграции на национальное сообщество, а динамизм и разнообразие, которые мигранты приносят, не поддаются статистическим оценкам"[65]. В ряду факторов, влияющих на уровень и качество регулирования, ключевым стало признание всеми европейскими странами своего фактического статуса стран трудовой иммиграции, а самих иммигрантов - ресурсом развития. Поэтому первостепенной задачей является разработка количественных и качественных оценок потребностей рынка труда и институтов социальной сферы.

Исторический характер национального строительства ("политическая" vs "этническая" нация) до сих пор оказывает влияние на выбор модели регулирования иммиграции и интеграции. Страны традиционной иммиграции последовательно воплощали мечту о формировании новой культурной идентичности в "плавильном котле" гражданской нации. Значимым для выбора модели остается и опыт колониального прошлого. В разработке и применении мультикультурных стратегий просматривается преемственность с присущей имперской традиции ориентацией на полиэтничность. Такие факторы, как наличие проблемы коренных народов и уровень этнонациональной конфликтности в принимающем сообществе, также продолжают, хотя и меньше, чем в предыдущие десятилетия, сказываться на формировании моделей интеграции. Принятие религиозного и культурного разнообразия в определенной мере зависит и от степени институционализации отношений между церковью и государством. Там, где государство, как во Франции, никак не взаимодействует с традиционной религией, оно не склонно признавать и особые права иных религиозных общин. Но там, где, как в Великобритании, такое взаимодействие институционализировано и при этом не перегружено идейно-политическими дискуссиями, инокультурные сообщества могут получить признание и адресную поддержку.

В тех странах, где названные факторы по отдельности (или в комплексе) являются значимыми, механизмы поддержания культурного разнообразия вписаны в государственные стратегии развития (мультикультурализм) или имплицитно воспринимаются как важная составляющая развития национального сообщества. Однако в последние годы идеи мультикультурализма потеряли, по крайней мере в европейских странах, былую привлекательность. Нерешенным остается комплекс социальных проблем, сохраняется опасность роста отчужденности сложившихся здесь закрытых инокультурных сообществ. Кроме того, перед западными странами встает задача разработки различных подходов к разным группам иммигрантов и, соответственно, корректировки приоритетов регулирования. Как известно, адресатом мультикультурных практик до сих пор были прибывавшие в страну на постоянное жительство и работу мигранты и их потомки. Проблемы беженцев, временной или нелегальной миграции требуют более дифференцированного подхода и во многом иных решений. Приоритетом в этом случае становится функциональная интеграция - освоение комплекса знаний и умений, которые позволяют вновь прибывающим в страну самостоятельно обеспечивать себя. Для стран ЕС остро стоит и проблема адаптации к новым условиям граждан, приезжающих на временную и постоянную работу из Центральной Европы. Проблема тем более актуальная в свете перспективы дальнейшего расширения Евросоюза.

Модели интеграционной политики подвергаются сегодня пересмотру или существенной корректировке во всех без исключения демократических странах, принимающих мигрантов. Общее направление эволюции - становление более целеориентированной и адресной политики регулирования в отношении конкретных групп мигрантов. Мультикультурализм сохраняет свою значимость там, где он принят на вооружение в качестве государственной политики. Но, независимо от того, декларируются такие установки на уровне государственной политики или реализуются в рамках конкретных социальных практик, проведение в жизнь программ адаптации и интеграции иммигрантов все в большем объеме делегируется местным сообществам. Именно через них реализация стратегии "единства в разнообразии" признается наиболее эффективной. Сотрудничество местных общественных организаций и групп граждан с представителями инокультурных религиозных и этнических групп осуществляется в рамках инициатив по пропаганде национального культурного наследия (совместные праздники, фестивали этнокультурных традиций) и на уровне институтов первичной социализации. Финансирование таких институтов используется, в том числе, и как средство контроля над их деятельностью.

В ряде европейских стран (Ирландия, Швеция, Дания, Голландия, Бельгия, Испания) иммигранты получили право голоса на выборах в местные органы власти. Политическое участие рассматривается как один из действенных способов стимулирования социокультурной интеграции. В то же время все большее понимание у представителей местной власти, добровольческих организаций, религиозных общин получает идея о том, что интеграция и поддержание культурного разнообразия - это улица с двусторонним движением[66]. Представителям общин предлагается взять значительную часть заботы и ответственности за своих членов на себя и получать соответствующую поддержку от местной власти. При такой постановке вопроса право на культурную самобытность, свободу слова и самовыражения должно подкрепляться ответственным и взвешенным отношением к реализации своих прав как большинством, так и представителями этнических меньшинств. В конечном счете, интеграция как "движение навстречу друг другу" меняет и инокультурные, и принимающие сообщества.

В этом смысле серьезной проблемой остается противодействие фундаменталистским и экстремистским настроениям внутри инокультурных религиозных общин, деятельность которых организована в режиме "закрытых дверей". Так, более трети имамов во Франции не владеют французским языком, что создает по сути непреодолимые препятствия для развития межкультурного диалога. Ориентация на умеренную элиту, укорененную в социальной структуре принимающего сообщества, может, по мнению ряда экспертов, способствовать развитию взаимодействия. Жизненно важной задачей становится целенаправленная поддержка институтов, придерживающихся так называемого европейского ислама. Это умеренные варианты религиозных и культурных практик, следование которым не только не вызывает конфликта религиозной и гражданской идентичности, но и усиливает этическую мотивацию их взаимодействия[67]. Значимыми оказываются и возможность преподавать школьникам-мусульманам основы религии и культуры (такую инициативу поддерживает Ватикан), и издательская деятельность, и взаимодействие с религиозными институтами в странах, ориентированных на "усредненный" ислам (таких, как Кувейт), наконец, пропаганда повседневного опыта и жизненных стратегий тех мусульман, которые добились успеха и укоренены в принимающем обществе. Впрочем, такие меры вызывают неоднозначную реакцию у той части мусульманского сообщества, которая жестко следует букве традиции.

В последние годы практически во всех западных странах появились институты, отстаивающие интересы мусульманской общины. Они вписаны в сложившуюся систему функционального представительства. Проблема в том, что далеко не всегда делегированные в них люди обладают безоговорочным авторитетом среди мусульманского населения. Другой путь вовлечения членов инокультурных сообществ в систему политического участия - прямое представительство этнических меньшинств в законодательных и партийных органах (как в парламенте и лейбористской партии Великобритании или в парламенте и других политических инстанциях Новой Зеландии). Всего в парламентах европейских стран сегодня около 30 депутатов-мусульман[68]. Представители мусульманского сообщества, которые в первую очередь воспринимаются как "инокультурные" в силу их религиозной "инаковости", нередко входят в такие органы как "диссиденты", несогласные с бытующими представлениями о "незыблемости культурных традиций" (например, в Голландии). Они отстаивают права членов своих этнокультурных групп с позиций западной демократии. Это встречает жесткую реакцию, вплоть до угроз расправы, со стороны религиозных фундаменталистов. Социальная адаптация и интеграция иммигрантов не снимает вопроса о противодействии экстремистским настроениям как внутри инокультурных сообществ, так и на крайне правом политическом фланге западных стран.

Широко обсуждается вопрос о создании Всемирной организации по проблемам миграции. С декабря 2003 года под эгидой ООН работает Глобальная комиссия по международной миграции, ее задача - создание рамочной инфраструктуры для формулирования ответа на эти проблемы. Потенциальным средством их решения остается сотрудничество со странами - донорами человеческих ресурсов. Эффективность взаимодействия определяется прежде всего характером политического режима государства, откуда идут миграционные потоки. Активно развиваются практики взаимодействия между местными сообществами принимающих и отправляющих стран. Для многих мигрантов первого поколения возможность возвращения оставляет потенциальную свободу нового выбора жизненного пути и повышения социального статуса на родине. Поддерживаются связи с оставляемыми семьями и используются шансы приобщения выросших на Западе детей к традиционным ценностям. Однако, как показывает опыт, такая резкая смена институтов социализации может подпитывать религиозный фундаментализм.

На индивидуальном уровне проблема "двойной" идентичности, то есть укорененности ее носителей одновременно в традиционной и в принимающей культурах, сегодня не решается все же исключительно в рамках альтернативного выбора между несовместимыми жизненными стратегиями. Такая идентичность становится культурной нормой, результатом культурной диффузии эпохи информационного общества (при том, что идея синтеза приемлема далеко не для всех тех, кому приходится сталкиваться с подобной дилеммой). Развитие современных средств коммуникации формирует транснациональные пространства вне и помимо государственных границ. Возникает потребность в новых ориентирах личности, групп, национальных сообществ. Сама задача концептуализации таких сообществ - серьезный вызов для политической науки. Определение ориентиров национально-цивилизационной идентичности и долгосрочных приоритетов развития становится актуальным поэтому не только для России, но и для тех стран, которые стояли у истоков современной европейской демократии. Проблема в том, сможет ли европейская политико-культурная традиция выработать эффективные механизмы цивилизационного синтеза.

Вопрос о возможности такого синтеза остается открытым. Насколько развитые страны готовы принять и интегрировать инокультурные сообщества и группы, и насколько сами такие группы, в первую очередь выходцы из исламского мира, готовы включиться в работу социальных и политических институтов Запада, обеспечившего своим гражданам наиболее высокий в мире уровень жизни? Как перспектива такой включенности соотносится с выраженным стремлением сохранить собственные ценностные и культурные ориентации? И как решается принципиальный вопрос о соотнесении групповой идентичности и свободного индивидуального выбора? Как компенсировать сопряженные с глобализацией риски, в том числе вызванные перемещением масштабных людских потоков? Оценка долгосрочных перспектив сосуществования и взаимодействия культурных полей, которые сегодня дают импульс развитию "больших регионов" мировой экономики, во многом определяет ответы на эти и другие вызовы глобализации. Сохранение и консолидация цивилизационной идентичности, ориентированной на христианскую традицию, остается основой обеспечения жизнеспособности того мира, к которому принадлежит и Россия.

Но современный "мир миров", о котором писал М. Гефтер, требует постоянных и целенаправленных усилий для своего поддержания. Эти проблемы не могут быть решены только средствами политико-правового регулирования. В конечном счете решение возможно только на уровне диалога культур и носителей культурных традиций.

http://www. *****/research/2009/07/14/semenenko. html