Пётр Первый и Бурятия литературно-историческое эссе (стр. 4 )

Головин послал донесение своё к Государям (3 октября); велел разорить Албазин; приступил к укреплению Нерчинска, которое было кончено в следующем году, когда он еще находился в Сибири; усилил Нерчинский гарнизон и выехал (15 октября) в Тобольск…»

В те трудные дни Головин поддерживал тесную связь со многими из предводителей бурятских родов и нашел в них как раз тех людей, которых следовало всячески привлекать на свою сторону, дабы Россия обрела надежную опору на своих восточных окраинах. Убеждал его в этом и пример созданного им пограничного полка, в котором достойно несли службу немало забайкальских бурят…

* * *

Итак, подготовка к поездке в Москву, конечно, требовала времени, но всё же три года… Не многовато ли? Зачем и на что мог понадобиться столь немалый срок организаторам поездки?

И здесь следует вспомнить, что Головин, который в тот период являлся фактически премьер-министром страны, руководил еще и Посольским приказом, а следовательно – отвечал и за службу внешней разведки. Как раз в ноябре 1701 г. его подопечный, Петр Андреевич Толстой[66], командируется в Стамбул, чтобы организовать и возглавить там первое постоянное представительство России за рубежом. Перед ведомством Головина стояла задача предотвратить выступление Османской империи против России. Выполняя задание, Толстой создаёт действенную агентурную сеть, куда входят иерусалимский патриарх Досифей, его племянник Спилиот, консул Рагузской республики в , а также Савва Лукич Владиславич (Савва Рагузинский) и другие. Кстати, Толстой в шифрованных донесениях именует своих информаторов «работниками».

Похожая проблема стояла и далеко на востоке. С 1644 г. Китай пребывал под властью маньчжурской династии Цин. По отношению к России Цин придерживалась достаточно воинственной позиции и к этому же принуждала зависимых от нее монгольских князей.

Не забудем, что Россия находилась в состоянии казавшейся бесконечной войны со Швецией. Добавление к этому двух симметрично сложившихся недружественных сил (в Причерноморье – Османская империя с ее сателлитом Крымским ханством, а в Забайкалье – Цинская империя с союзными ей монгольскими князьями) ничего хорошего для России, конечно, не сулило.

Двух войн сразу – со Швецией и Турцией – Россия, даже под железной рукой Петра, вести не могла. А возникновение еще и третьей, в Забайкалье, могло вообще означать почти верное крушение государства. И такая угроза, причём очень реальная, была налицо.

Во-первых, еще свежа была память о довольно опасном прецеденте, когда цинское правительство вынудило Россию ликвидировать крепость Албазин и отступить от Амура. Во-вторых, из отчета Головина о подписании Нерчинского договора Петр знал, что при китайском посольстве переводчиками состояли два иезуита, а этот святой Орден уже тогда был известен не только миссионерской, но и изощренной провокационно-разведывательной деятельностью. Поэтому имелась вероятность того, что европейские недруги России вполне могут задействовать «дальневосточный фактор».

Учитывая все это, царь, как и в случае с Турцией, обязан был поставить перед своим министром иностранных дел и шефом внешней разведки вопрос о реальности выступления империи Цин против России. Головину же не оставалось ничего иного, как прибегнуть к безотказной силе золота. Этот метод дал неплохие результаты в Турции: там удалось обрести ценных информаторов и союзников в правительственных кругах. Не было оснований полагать, что китайские чиновники окажутся более неподкупными, чем турецкие.

Историкам известно, что в инструкциях, с которыми Толстой отбыл в Турцию, в числе основных пунктов значился сбор самых точных сведений политического, административного, военного, экономического и даже бытового характера.

Отсюда можно судить о круге интересов Петра и в отношении Китая. Во всяком случае, он стремился знать об империи Цин не меньше, чем о Турции.

Головин же, в связи с подписанием Нерчинского договора проживший в Забайкалье почти 5 лет, неплохо изучил обстановку в тех краях. Он понимал, что нужные Петру сведения могут быть получены только с помощью бурят, многие из которых по торговым и прочим делам частенько бывали в Китае и Монголии, имели там давние деловые и дружеские связи. Такие люди вполне могли стать, по терминологии , «работниками», способными приблизиться к придворным цинским кругам.

Попутно заметим, что традиция прибегать к помощи уроженцев Бурятии при изучении Востока была успешно продолжена и в дальнейшем. Подтверждением чему может служить хотя бы знаменитое путешествие Гомбожапа Цыбикова в недоступное вплоть до ХХ века сердце Тибета – священный город Лхасу и о чём им самим написана ставшая ныне библиографической редкостью книга «Буддист-паломник у святынь Тибета»…

Обратимся снова к тем «трём годам», в течение которых руководители бурятских родов готовились к поездке в Москву. Теперь, после всего сказанного, можно с достаточным основанием полагать, что всё это время они совместно с Нерчинской администрацией, по поручению Головина, разными непростыми путями добывали информацию, интересующую «великого белого хана»[67].

Можно ли предполагать подобное добросовестное сотрудничество в столь деликатной сфере? Вполне. И тут существовала одна особенность, которую необходимо учитывать.

Дело в том, что забайкальские роды (хори-буряты, хоринцы) вернулись на свою исконную родину, в Забайкалье, всего лишь лет за пятьдесят до появления там русских. Вернулись после почти трёхвекового отсутствия.

Где же они были всё это время?

* * *

…В 1251 г. на всеимперском курултае новым, четвёртым по счёту, Великим монгольским ханом был избран внук Чингисхана, Мункэ, сын Толуя. Тогда же было решено закрепить и расширить завоевания в Южном Китае, а также в Иране. И в 1253 г. на Ближний Восток выступил брат Мункэ, Хулагу-хан. Он вошел в историю как завоеватель Персии и основатель монгольской династии хулагуидов, или ильханов[68], правивших во второй половине XIII в. огромной территорией юго-западной Азии: от р. Инд на востоке до Сирийской и Аравийской пустынь на западе, от Аравийского моря и Персидского залива на юге до Кавказа, Каспийского моря и среднего течения Аму-Дарьи на севере.

Однако хулагуидская держава была расположена в краю, чуждом для кочевников, в самой гуще многочисленных оседлых народов, объединенных общей верой, укладом жизни и тысячелетними историческими корнями. Имелась реальная опасность того, что как сами завоеватели, так и их держава со временем бесследно растворятся в чуждом для монголов людском океане.

Решение виделось в том, чтобы опереться на мощный слой родственных племен, которых следовало перебросить на берега Тигра и Евфрата. Но в этом отношении возможности Хулагу-хана не были безграничными. Ни уделы других чингисидов, ни сама центрально-азиатская метрополия вряд ли могли позволить себе роскошь разбрасываться ²золотым фондом² империи – коренными монголами, число которых за десятилетия жестоких войн должно было сильно убавиться. Таким образом, лично у Хулагу-хана был, по сути, почти единственный источник людских ресурсов – наследственный удел, доставшийся ему от отца, хана Толуя: часть северо-восточной Монголии и современное Забайкалье.

Вот предыстория того, как и почему в середине XIII в. забайкальские буряты оказались на территории Месопотамии, в краю древней Ниневии (современная иракская провинция Наинава[69]). То есть, по самым скромным подсчетам, за 10 тысяч километров от родных мест.

Почти библейский ²исход² бурят из Месопотамии, судя по всему, состоялся где-то в начале XVI в., потому что, как отмечают исследователи, в середине того же века Верхняя Месопотамия ²…характеризуется как опустевшая, малолюдная область, и такой же безлюдной она оставалась и в первой половине XVII века².

Согласно преданиям, дорога на родину предков оказалась для ²месопотамских² бурят чрезвычайно долгой и трудной. Как полагают ученые, во второй половине XVI в. (называется дата: 1580 г.) они все еще прозябали на южных окраинах монгольского мира. Эти беженцы, оказавшиеся в положении бесправных бедных родственников, кочевали где-то в Ордосе, на берегах Хуанхэ, близ Великой китайской стены, и ими мог как угодно помыкать любой степной владыка.

Как выясняется из их летописей, непосредственно перед появлением на территории Забайкалья они проживали во Внутренней Монголии. Оттуда, в результате притеснений со стороны местных правителей, на рубеже XVI-XVII вв. они начали выходить на места их современного расселения. Этот их выход исследователи Забайкалья называют ²возвращением².

«…Народ наш… лишился душевного покоя. Он затосковал тогда по родине… < … > И народ одиннадцати родов, хотя и в незначительном количестве, после того как большая часть народа 11 отцов хоринских затерялась в той древней Монгольской стране, перекочевал сюда вместе со своими семьями… около 1613 года, в век великого царя Михаила Федоровича»[70].

То был период бурного возвышения Маньчжурского военно-феодального государства, располагавшегося по соседству с Монголией, на территории нынешнего северо-восточного Китая. Основным населением этого государства являлись маньчжуры – воинственные южно-тунгусские племена. Основу маньчжурской политики в отношении монголов составляло стремление к раздроблению их и разгром по частям.

К 1644 году весь Китай оказывается под властью чуждой для него династии Цин, в сферу влияния которой со временем попадает и Монголия.

В результате едва вернувшиеся на историческую родину «месопотамские» буряты становятся объектом регулярных набегов монголо-маньчжурских феодалов – набегов грабительских, по-средневековому жестоких.

Как писал профессор , «До прихода русских казаков в Прибайкалье предбайкальские бурятские племена эпизодически платили дань монгольским князьям, а забайкальские буряты-хоринцы являлись кыштымами, то есть данниками монгольских князей».

Почти тогда же, в первой половине XVII в., в Забайкалье впервые проникают русские ²служилые² люди; в 1653 г. возводится Нерчинский острог – предвестник надвигающихся великих перемен.

Исторические хроники отмечают, что примерно в те годы монгольский князь «Даин-контайша требует возвращения ему вышедших из мунгал Тураки да Абахая с товарищи в 40 человек. А буде тех брацких людей ему не отдадут и он де будет войною под Нерчинский острог и тех де брацких возьмет поневоле…».

Увы, историческая родина оказалась к скитальцам и изгнанникам не более ласковой, чем дальние чужбины…

Что же в то время представляли собой недавние скитальцы или, иначе говоря, что представлял собой тот внешний мир, неизгладимый отпечаток которого они несли в себе?

…По мнению ученых, Монгольская империя была общим котлом, «в котором не просто растворялись разные государства, но и ²варились² элементы разных культур, смешивался опыт христианской, буддийской, конфуцианской и исламской цивилизаций… Империя объединила усилия разных народов в создании условий их мирного сосуществования… »

И ещё. «Весь этот порядок, экономическое процветание и общечеловеческая лишённая какого-либо центризма философия не могли не привести к интеллектуальному взрыву во всей громадной империи. В Китае появились новые и бурно развивались зародившиеся ранее формы художественной прозы и драмы, живописи и архитектуры. Стали появляться математические трактаты, труды по агрономии, появились новые инженерные проекты и сооружения. Эти же процессы идут в Иране: подъём литературы и расцвет миниатюрной живописи, в городах создаются учёные кварталы. Монголы поощряли как точные науки (строятся обсерватории, где работают учёные разных национальностей), так и исторические знания. К управлению государством привлекаются все талантливые, способные люди вне зависимости от происхождения, религиозных убеждений… Цели монголов хорошо выражены словами близкого к императорскому двору конфуцианского учёного, урожденного тюрка Бухума: ”Чтобы было много способных (к управлению делами государства) людей, необходимо, как в древности, учредить повсюду школы… И повелеть, чтобы обучение начинали с изучения отношений между людьми… Нужно познать, как вести себя в обществе, устраивать семью, свою страну”»[71].

Итак, переходя на бытовой уровень, «месопотамские» буряты были людьми, которые повидали мир и обрели неоценимый опыт общения с другими народами, чьи обычаи и нравы, уклад жизни, исторический опыт и религиозные представления порой совпадали, а порой разительно отличались от их собственных. Они были людьми, которые в той или иной мере соприкоснулись с персидской и китайской цивилизациями.

Почти за 100 лет скитаний (за «сто лет одиночества» – воспользуемся эти выражением Габриэля Маркеса[72]) по разным землям от Месопотамии до Забайкалья эти неприкаянные люди воочию видели, как умирает централизованная Монгольская империя и на смену ей воцаряются где безвластие, где многовластие, а вместе с ними – беззаконие, разбой, разруха и «мерзость запустения». Наблюдая всё это, они не могли не проникнуться мыслью о преимуществе пребывания в составе стабильного государства с сильной властью и твердыми законами.

Они были людьми, вобравшими в себя опыт предков, которые в своё время с таким трудом и после стольких испытаний пришли к пониманию того, что империя – это порядок.

Думается, указанное обстоятельство сыграло далеко не последнюю роль в их решении принять подданство Российской государства.

* * *

Даже в начале XVIII в. среди забайкальского населения существовало постоянное опасение вновь оказаться данниками монгольских ханов, жертвами грабительских маньчжурских набегов. Существование российской границы означало для него надежную защиту от посягательств из-за рубежа. Уже одно это делало предводителей бурятских родов сторонниками дружбы с «великим белым ханом». Но вместе с тем эти трезвые прагматики учитывали и то, что оказывая важную услугу Петру, они тем самым обретают моральное право на его понимание в вопросе о «породных» землях.

Для самого же царя в тот момент, когда он принимал бурятских посланцев, речь, по сути, шла не только и не столько о «породных» землях. Вопрос стоял куда глобальней. Забайкалье в военно-стратегическом смысле являлось ключом ко всей Сибири и Дальнему Востоку, ко всей необозримой территории, над которой с юга, подобно грозовой туче, нависала загадочная в смысле военной мощи Цинская империя. Земли за Байкалом принадлежали России скорее номинально, поскольку в случае чего отстаивать их Петру было бы просто нечем.

Силы государства были сильно подорваны разорительными Крымскими и Азовскими походами конца XVII в. Но особенно трудным оказалось начало XVIII в. Совсем недавнее поражение под Нарвой тяжело отразилось и на самом Петре, и на всем государстве. писал: «После Нарвы началась неимоверная трата людей. Наскоро собираемые полки быстро таяли в боях, от голода, болезней, массовых побегов, ускоренных передвижений на огромных расстояниях…» Следовательно, в немалом расстройстве пребывали и промышленность, и сельское хозяйство. А Северная война продолжалась. До Полтавы надо было еще дожить…

Итак, перебросить из Центральной России в Забайкалье хотя бы некий «ограниченный контингент» Пётр не мог себе позволить. И вместе с тем он, как никто другой, осознавал всю значимость тех территорий для будущей России.

Не забудем, что в тот момент, когда Пётр принимал посланцев Забайкалья, Санкт-Петербург существовал еще только у него в голове: заложить город на Неве он планировал через пару месяцев – в мае. Из чего логически следует, что, готовясь ″в Европу прорубить окно″, он не мог не задумываться и о том, чтобы в скором будущем ″отворить ворота в Азию″.

И здесь, кажется, должно быть сказано вот о чем.

Репутация Петра как ″западника″ возникла, конечно, не на пустом месте. Но это лишь одна из сторон его многогранной личности.

Вообще, подозрения в отношении этого слишком энергичного ″повелителя новой татаро-монгольской орды″ зародились у Запада еще задолго до появления мифа о так называемом ″Завещании Петра Великого″ (сфабрикованном, кстати, по заказу Наполеона перед походом на Москву и использованном впоследствии Гитлером).

Принятие Петром титула Императора породило в европейских головах мысль о ″восточном цезаре″, претендующем на корону византийских императоров. В происшедшем Запад не без оснований увидел провиденциальную волю российской истории к новому объединению, к новой сильной державе, наследнице Золотой Орды и Московской Руси, которые на этих же землях веками вели стойкую антизападную политику.

Европе, с её застарелым ужасом перед ″нашествием гуннов″, в таинственном мареве беспредельных восточных равнин привиделось то, что позднее было пророчески переосмыслено в гениальных стихах Александра Блока «На поле Куликовом»:

О, Русь моя! Жена моя! До боли

Нам ясен долгий путь!

Наш путь – стрелой татарской древней воли

Пронзил нам грудь.

Наш путь – степной, наш путь – в тоске безбрежной,

В твоей тоске, о, Русь!

И даже мглы – ночной и зарубежной –

Я не боюсь.

Пусть ночь. Домчимся. Озарим кострами

Степную даль.

В степном дыму блеснёт святое знамя

И ханской сабли сталь.

И вечный бой! Покой нам только снится

Сквозь кровь и пыль…

Летит, летит степная кобылица

И мнёт ковыль…

Известный русский религиозный философ и историк , сказавший, что ″после Куликовской битвы ханская ставка переехала в московский Кремль″, выразился хоть и парадоксально, но говорил он, по сути, о том же самом, что пророчил ″кудесник, любимец богов″ А. Блок на своём сакральном орфическом языке …

Как политик и дипломат Пётр неизмеримо шире, чем это представлялось как ″западникам″, так и славянофилам. И можно только сожалеть, что , видевшему в Петре личность несопоставимую ни с одним из известных ему русским государей, не суждено было продвинуться дальше подготовительного текста к «Истории Петра I». Но даже в этом предварительном материале мы видим выписки, позволяющие судить о некоторых аспектах труда, замышленного великим поэтом.

Уже цитированный выше , шокированный ″петровскими антирелигиозными и прочими безобразиями″, ядовито иронизировал над Петром:

«Поехал человек в Европу с целью закупки и импорта в Россию всяческой цивилизации и благовоспитанности, а привез такие вещи, за какие двести лет спустя даже большевики своих воинствующих безбожников по головке не гладили».

Пушкин же, говоря о той же поездке, отмечает совсем иное:

«В Берлине Пётр занимался артиллерией и получил аттестат… Пётр обращал своё внимание на земледелие, срисовывал незнакомые орудия, расспрашивал и записывал… Отправился в Лейден, где осмотрел университет и анатомический театр… Осмотрел кунсткамеру, математические инструменты… Неусыпно учился морской архитектуре… Старался разведать тайны голландского банка. А с банкирами заключил условия корреспонденции… Нанял множество корабельных плотников и матросов и отправил их в Россию… Взял к себе в службу многих рудокопных мастеров, живописцев, токарей etc…»

И отдельно выписал следующее:

«Петру не полюбились одни иезуиты. Он им не дозволил приехать в Россию».

Если вспомнить, что собой представляли иезуиты, то вывод однозначен: Солоневич несправедлив к Петру. Он не пожелал принять во внимание, что существенно не только то, что Пётр взял в Европе, но и то, что он категорически отказался впустить в Россию. И тем пресёк попытки духовно подчинить её Западу.

Но иезуиты всё же умудрялись просачиваться и осмелели до того, что в апреле 1719 г. Пётр вынужден был издать специальный указ о решительном изгнании их из России за пропаганду католичества в Москве. И этот его запрет на религиозную экспансию католический Европы не был законодательно нарушен ни одним из последующих российских императоров[73].

Попытки внедриться упорно продолжались.

Существует версия, что голландский посол, гнуснопрославленный барон Геккерн (и он, и ″усыновлённый″ им Дантес были масонами) являлся резидентом определённых западных сил, ставивших целью насадить римско-католическую церковь на исконно русской почве. Ставки в этой ″игре″ были чрезвычайно высоки. Действовал своего рода агентурный центр, пытавшийся любыми путями, при активном пособничестве целого ряда влиятельных лиц из высшего света, включая и придворные круги, заручиться поддержкой императора Николая I. Известная нам ″любовная интрига″, жертвой которой пал , была, как полагают, частью этой изощрённой церковно-политической ″диверсионной″ операции Запада.

В свете изложенного совсем непростой выглядит личность Дантеса: после выдворения из России он – абсолютно пустейший субъект, каким его считал, например, Виктор Гюго, – делает блестящую карьеру при Наполеоне III, став сенатором и камергером с жалованьем 60000 франков…

Считается, что подобную попытку Запад предпринимал и после Октябрьской революции, но она была решительно отвергнута Лениным…

* * *

Среди тех обширных планов, которые вынашивал Пётр, значительное место с самого начала отводилось Востоку.

Из черновых материалов Пушкина узнаём, что еще в 1695 г., то есть в горячую пору Первого Азовского похода, по указу царя «отправлен из приказа Большия Казны в Индию купчина Маленький с юфтью, рыбьей костью и сукнами. Ему дана была подробная инструкция. Маленький был в Испагани, в Агре и в Дели, имел свидание с шахом и Великим Моголом, путешествие его продолжалось пять лет, он умер на возвратном пути («Журнал Петра Великого». Ч. II – 345)».

Несчастливая Хивинская экспедиция 1714 г. князя А. Бековича-Черкасского преследовала ту же цель – разведать торговые пути в Индию и Китай через Среднюю Азию.

И все-таки дорога в Поднебесную через Сибирь и Забайкалье являлась более реальной, о чём знали еще при Иване Грозном, когда в 1567 г. там побывали некие казаки Иван Петров и Бурнаш Ялычев.

Однако не раз предпринимавшиеся Москвой попытки установить более или менее упорядоченные взаимоотношения долгое время успеха не имели. Не в последнюю очередь причиной тому явились чрезвычайно поверхностные знания обеих сторон друг о друге, а главное же – большое недоверие китайских властей к западным государствам и ко всему западному. Основания к тому были. За время, прошедшее с 1516 г., когда первое европейское (португальское) судно ″нарисовалось″ возле Кантона, власти Поднебесной хорошо узнали, что такое европейские колонизаторы.

Первым по-настоящему значимым шагом в межгосударственных отношениях России и Китая следует считать подписание в 1689 г. Нерчинского договора. Далее наступает пора затяжной стагнации, к счастью, не омрачённая сколь-нибудь серьёзными осложнениями, что очень помогло Петру вести и успешно завершить Северную войну, не опасаясь за рубежи на отдалённом востоке.

* * *

В своё время опыт посольства наглядно показал Петру пронырливость вездесущих иезуитов, их поистине дьявольскую способность оказывать влияние даже на дипломатические службы иностранных государств. В тот раз богатому русскому боярину Головину пришлось изрядно тряхнуть мошной, чтобы перекупить иезуитов Перейру и Гербилиона.

На правительственном уровне такие вещи забывать не принято, поэтому вряд ли стоит удивляться тому, что в последующие годы, во время Северной войны, в государственном бюджете Петра одна из четырёх главных статей расходов – после армии, флота и артиллерии – приходилась на дипломатию…

Здесь уместно вернуться к уже упоминавшемуся выше , спешно направленному Петром в ноябре 1701 г. для постоянного пребывания при дворе султана Мустафы II.

В те дни угроза со стороны Османской империи росла час от часу – и это при том, что Россия уже год как вела тяжелейшую войну со Швецией! Положение складывалось отчаянное, поэтому можно себе представить, в каких энергичных выражениях крутой Пётр объявил Толстому своё государево повеление, сводившееся к тому, чтобы любой ценой устранить угрозу войны с Турцией!..

Если с современным нашим человеком, собаку съевшем в разного рода ″бондианах″ и прочих шпионских историях, заговорить об ″операции″, осуществлённой в Стамбуле ″спецслужбой″ царя Петра, он, наверно, в лучшем случае лишь снисходительно усмехнётся. А между тем эта ″операция″ даже сегодня поражает воображение.

Судите сами: Петр Андреевич Толстой, поддержанный лишь небольшим кру́гом друзей России, главным образом деятелями Иерусалимской православной патриархии, за относительно короткий срок обретает сторонников при дворе мусульманского государя, ухитряется склонить на свою сторону мать самого султана и добивается смещения великого визиря, т. е. премьер-министра страны, активного поборника войны с Россией. Иными словами, ему удаётся существенно ″подкорректировать″ внешнеполитический курс крупного суверенного государства!

Удивительно, что на эту тему до сих пор не написан увлекательный авантюрный роман – хотя бы в стиле «Трёх мушкетёров»…

Думается, случившееся укрепило Пётра в мысли, что пусть даже ограниченное религиозно-культурное присутствие России в соседнем государстве может стать весьма полезным дополнением к официозу традиционных общений на уровне дипломатии.

* * *

Когда стало ясно, что победа над Швецией не за горами, Пётр поспешил вернуться к делам восточным и при этом умело воспользовался следующим обстоятельством.

После падения Албазина в 1685 г. несколько десятков русских поселенцев с жёнами и детьми оказались в Пекине, осели там; со временем для них была открыта небольшая православная часовня, где совершались богослужения. Это дало Петру повод обратиться к китайскому правительству с просьбой разрешить приезд православной миссии для духовного просвещения и помощи единоверцам в соблюдении церковных норм и канонов. Обращение было воспринято благожелательно, и в 1715 г. миссия прибыла в Пекин.

Как мы увидим, миссия в дальнейшем, помимо исполнения чисто духовных функций, играла еще немаловажную роль посредника при дипломатических сношениях двух стран и дала русской науке целую плеяду крупных специалистов-синологов, и одним из первых тут должен быть назван выдающийся китаевед, отец Иакинф Бичурин.

Пётр смотрел далеко: деятельность Пекинской духовной миссии явилась как бы прообразом того, чем в будущем при посольствах станут заниматься атташе по делам культуры…

Следующим его шагом стало личное послание китайскому императору (богдыхану) Канси, в котором российский самодержец выказал тонкое понимание восточного этикета.

Во-первых, письмо (грамоту) в ноябре 1720 г. доставил в Пекин весьма родовитый дворянин Лев Измайлов в ранге Чрезвычайного Посланника.

А главное же, в письме торжественно и скрупулёзно перечислялись все пышные титулы императора Канси, тогда как сам Пётр, напротив, свои собственные титулы с подчёркнутой скромностью сократил до минимума, ограничившись едва ли не одним лишь именем, собственноручной подписью да приложением государственной печати.

Вот как позднее писал об этом Савва Рагузинский (о нём см. ниже): «…И для того вознамерился к себе привлечь Китайский гордый Двор учреждением отчасти честнее прежнего титулов Китайского императора и отправлением своей императорской грамоты без внесения и включения своего полного титула, за подписанием собственной своей руки и приложением государственной печати (с которой копия в архиве государственной Коллегии Иностранных Дел[74] находится), с чрезвычайным посланником и лейб-гвардии капитаном г-м Измайловым, при котором был секретарем посольства Иван Глазунов».

Подобного «самоуничижения» при сношениях с иноземными дворами ни один из прежних русских государей и сам бы не допустил, да и другим не позволил.

При цинском императорском дворе, где, конечно же, сидели отменные знатоки «китайских церемоний», жест великого северного соседа был оценён должным образом. И – беспрецедентный случай: капитан Измайлов удостоился чести вручить послание Петра I лично богдыхану Канси[75]…

Прощаясь, Канси просил посла передать своему государю, чтобы тот хранил своё здоровье и не доверялся морю (!)[76], и что причин к войне или неудовольствиям у России с Китаем не существует.

Энергично начатое дело вскоре замедлилось.

В 1722 г. умер богдыхан.

В 1725 г. – не стало Петра Великого.

Известно, что буквально накануне своей кончины император принял решение отправить на Камчатку и далее к берегам Америки опытного мореплавателя Витуса Беринга, а в Китай – дипломата и разведчика Савву Рагузинского[77]. Что позволяет говорить о его восточной политике как о масштабном, продуманном «евразийском проекте», в котором Забайкалье, несомненно, занимало особое место.

…Потомок боснийских князей Савва Лукич Владиславич-Рагузинский, граф Иллирийский, в 1727 г. основывает пограничный торговый город Кяхту, заключает Буринский и Кяхтинский договоры с Китаем, суть коих сам Рагузинский вкратце излагал так:

«…Установление доброй дружбы и коммерции на двух местах пограничных повседневно, а в Пекине каравану через каждые три года торговать, продавать и покупать безпошлинно. Двор посольский и торговый и церковь православного Греческого исповедания, для российского пристанища, богдыханским иждивением построена, при которой христианскую веру исповедывать не возбранно, и для службы Божией четыре священника Российской нации и шесть школьников на богдыханском жалованьи держать постановлено. Послов, посланников и курьеров равномерно принимать и провожать. Сенату с Сенатом о делах государственных списываться. Всё прочее равномерно расположено: граница очищена, разведена и знаки на ней и караулы учреждены, что от обоих счастливых владетелей за благо принято и апробировано, и всё оное изображено подробно в трактате, который в архиве Коллегии Иностранных Дел обретается».