Ю. М. Шилков
Интерсубъективная идея как принцип историко-научной реконструкции
С онтологической точки зрения интерсубъективная реальность научного познания ограничена в пространстве и во времени. Безусловно, пространство и время являются всеобщими атрибутами объективного мира, к которому время от времени по необходимости обращается субъект познания. В отличие от объективности значений пространства и времени их интерсубъективное понимание оказывается «второй шкурой» познания, от которой нельзя избавиться ни самому исследователю (научному коллективу), ни любой исследовательской практике или теории. Процесс познания, так же как и его результаты, «заключены» в интерсубъективный контекст, за пределы которого им не вырваться. Интерсубъективность исследовательского сознания способствует восприятию объективного мира личностью ученого. Другими словами, объективный мир, к которому адресуется отдельный исследователь (научный коллектив), является общим не только для меня, но и для других исследователей (научных коллективов). Сам вопрос об объективности научного познания меня интересует в меньшей степени, что само по себе нисколько не умаляет его методологического значения. Тогда как интерсубъективная позиция исследователя конституируется его представлениями об идеалах, нормах и ценностях, его установкой, проявлением собственного интереса. Другими словами вряд ли кто-то усомнится в субъективности исследователя, определяемой его когнитивным опытом, научной школой, научным коллективом, которые он представляет. Познание объективного мира является не моим частным делом, а разделяется с другими исследователями (сотрудниками, современниками или учеными предыдущих поколений). Исследовательская практика любого другого ученого или другого коллектива обретает смысл только по отношению к моей собственной творческой работе. Когда объективный мир явлений природы оказывается в сфере познавательных или коммуникативных интересов исследователя (коллектива), то на него распространяются соответствующие им идеалы, нормы и ценности интерсубъективности. Интерсубъективность становится проблемой тогда, когда правдоподобность собственного опыта субъекта познания раскрывается в когнитивных и коммуникативных актах его взаимодействия с другими.
Хочу выделить три когнитивных измерения реальности интерсубъективных отношений, ограниченные соответствующим пространством и временем. Прежде всего, целесообразно продемонстрировать синхроническую (горизонтальную) динамику интерсубъективности или взаимоотношений между субъектами познания (как отдельными исследователями, так и научными коллективами). Другое измерение интерсубъективности в научном познании выражает диахроническую (вертикальную) динамику между разными поколениями исследователей или научными коллективами. Индивидуальность или специфичность каждого субъекта познания в значительной степени обусловлена различными культурно-историческими эпохами. Более того, сама инструментальная оснащенность каждого субъекта познания зависит от конкретной исторической эпохи и соответствующей ей культуры. Наконец, особое значение интерсубъективности связано с ее имманентным измерением, характеризующим внутренний жизненный мир личности ученого и сохраняющий статус субъективности[1]. Все перечисленные измерения интерсубъективности создают целостно-связную совокупность ее реальных модальностей.
Синхроническая модальность интерсубъективности конкретизируется разнообразными способами интерактивных отношений исследователей. Каждый из них может выступать попеременно, то в роли «сообщающего», то в роли «воспринимающего». В пределах интерсубъективности познания они попеременно могут меняться когнитивными и коммуникативными функциями. Тем самым их коммуникативно-когнитивный образ поведения свидетельствует о воздействии друг на друга (споры, критика, доказательства, аргументы, убежденность). Синхронное измерение предполагает как акты обращения субъекта к своим внутренним стандартам интерсубъективности (собственному профессиональному опыту, терминологии, идеалам, нормам, ценностям), так и действия в ответ на сообщение (мнение, аргументы), полученное от другого субъекта. Синхронная организация интерсубъективной реальности обладает «горизонтальной» динамикой действия субъектов познания и общения. Ведь именно интерсубъективная среда формирует субъективность, способность субъекта к собственной идентификации, идентификации различия между «я» и «другим», а также действий и результатов, получаемых каждым из них. Хочу напомнить, что именно интерсубъективность становится основой для достижения согласованности результатов наблюдений, экспериментов или измерений. Причем приемлемая согласованность мнений, аргументов или позиций может достигаться исследователями, обладающими профессиональным опытом, сходными идеалами, нормами и ценностями. В частности, я имею в виду исследователей, принадлежащих к одной и той же научной школе или традиции.
Диахронический способ представления интерсубъективных отношений конкретизируется «вертикальной» динамикой их культурно-исторического развития, связывая исследователей разных исторических эпох, принадлежащих к разным поколениям, культурам, научным школам, традициям. Действительно, если реконструировать диахроническое измерение интерсубъективности, то для каждого исследователя открываются возможности разобраться с собственным научным развитием, прояснить корни его генезиса. Речь идет о конкретной научной дисциплине или сообществе дисциплин, обладающих своей спецификой, своим языком и своим инструментарием. Вообще говоря, понятие интерсубъективности характеризует природу и возможности сознания людей и их взаимоотношений. Поэтому обращение людей к своему прошлому и его реконструкция не ограничиваются методологическими задачами историко-научного развития.[2] Нельзя не согласиться с тем, что историческое время основывается на предположении о существовании асимметрии между прошлым как «пространством опыта» и будущим как «горизонтом ожиданий»[3]. Интерсубъективное соотношение «прошлого» и «будущего», которое наблюдается между поколениями исследователей в истории науки (в научной школы, в традиции), лишь способствует продуктивной историко-научной реконструкции.
Когнитивные процессы, формирующиеся в историко-научном сознании ученого, одновременно оказываются и актами коммуникации, характеризующими его отношения с другими. Конкретным примером диахронического способа представления интерсубъективности могут служить модели традиции или научной школы. Именно традиция демонстрирует возможности влияния прошлого на настоящее время как переходный момент между уходящим прошлым и наступающим будущим, в течение которого исследователи демонстрируют свою субъективность. В интерсубъективных актах исследователь обдумывает и выбирает варианты будущего, стараясь реализовать свои решения. Однако только особенности пространственных и временных свойств интерсубъективности наполняют их конкретным содержанием и придают каждый раз особый культурно-исторический смысл. Конечно, характер конкретизации таких оппозиционных признаков сознания варьируется в зависимости от своеобразия тех форм и разновидностей культуры, которые присущи данному научному сообществу, конкретной исторической эпохе и соответствующему языку познания и общения.
Несколько слов о третьем измерении интерсубъективности. Оно имеет особое значение, ибо оно связано с внутренним жизненным миром личности ученого, с имманентностью его собственного сознания. Пожалуй, именно эта модальность интерсубъективности предопределяет познавательные и коммуникативные возможности человека (а в нашем случае возможности исследователя), сохраняя индивидуальный статус его субъективности[4]. Но интерсубъективные возможности субъекта могут оставаться скрытыми в имманентном жизненном мире сознания и не доступными для других. Тогда, когда каждый из нас вступает в отношения с другими людьми, интерсубъективность нашего сознания эксплицируется в разнообразных терминах внешнего жизненного мира. Конечно, такая экспликация отношений с другими подготовлена самой интерсубъективностью нашего сознания и оказывается той всеобщей и необходимой предпосылкой, благодаря которой становится возможным познание и людей и их общение. Трансцендентальный субъект благодаря своей интерсубъективной организации в состоянии распознать не только другого субъекта, но и самого себя. По существу интерсубъективная модель внутреннего мира сознания субъекта проецируется на интерсубъективные отношения людей. Он обладает конструктивными возможностями и проектирует эти отношения, воплощаясь в конкретные акты коммуникации, коммуникативные действия субъектом и коммуникативное поведение каждого субъекта относительного другого. Можно допустить, что интерсубъективность сознания оказывается предельной идеализацией, в терминах которой удается разобраться в человеческой природе в ее видовом качестве. Интерсубъективность сознания обладает не только всеобщим и необходимым статусом, но и гипотетической способностью проецировать жизнь одного субъекта на ситуации своего собственного жизненного мира, в котором он сталкивается с другими субъектами.
Теперь целесообразно напомнить о роли языка и его интерсубъективной природе. К. Бюлер как-то заметил, что язык обладает своеобразным интерсубъективным механизмом. «Грамматика в том виде, в каком она строится вот уже два тысячелетия, предполагает своеобразную интерсубъективность языкового механизма, которой не может достичь ни Диоген в бочке, ни монадное существо»[5]. Эти рассуждения сходны с диалогической квалификацией слова, о которой говорил [6]. Он же усматривал в диалогическом общении подлинную жизнь языка, подчеркивая полифоническую разноголосицу. Языковые знаки оказываются в роли интерсубъективных посредников, исполняющие роль медиаторов в актах коммуникации и познания. В научном познании весьма демонстративна метонимическая (одна из фигуральных) функция языкового знака, позволяющего замещать и представлять предмет, свойств или отношение. «Id quod stat pro aliquo» – «тот, кто стоит вместо чего-либо или кого-либо». Во всяком случае, мысленная (воплощенная в языке, знаках, символах) или какая-либо другая модель претендует на статус метонимии, замещая собой кого-либо или что-либо. Причем, метонимия (как интерсубъективный посредник) всегда отличается наглядными (фигуральными) признаками, чего нельзя сказать относительно того, кого или что она замещает в процессах познания или общения.
Не смотря на собственное (субъективное) восприятие реальной экспериментальной ситуации, необходимо напомнить о когнитивном и коммуникативном потенциале языка, которым владеет исследователь (назначение языка). Известно, что наше знание о явлении, свойстве или отношении, наблюдаемом в эксперименте (в интроспективном эксперименте, в частности), находятся под непосредственным воздействием языка. Слово, знак обозначает, указывает, называет и выполняет другие когнитивные функции[7]. Именно интерсубъективные возможности сознания обеспечивают направленность вербального действия как внутрь, так и вовне. Другими словами, экспериментатор (испытуемый) работает одновременно в режимах автокоммуникации и коммуникации. Возможности автоктоммуникации экспериментатора (испытуемого) реализуют продуктивность интроспективного метода, обеспечивая продуцирование знания (не только психологического знания). Конечно, в этой связи необходимо обратить внимание на интегративную роль апперцепции, обеспечивающую в интроспекции корреляции прошлого опыта и продуцируемого знания. Рефлексивный ресурс апперцепции в значительной степени подкрепляется вербальными (знаковыми) и логико-понятийными формами. Любой экспериментальный акт и результат (наблюдение), любая измерительная операция может быть понята только в интерсубъективном контексте, как смысловое действие, как собственное мнение, как мотивация и т. п. Более общее толкование дает : «Выразить самого себе – это значит сделать себя объектом для другого и для себе самого».[8] Э. Гуссерль, в частности, обращал внимание на то, что интерсубъективная реальность создается отношениями, которые складываются между трансцендентальными субъектами. Каждый трансцендентальный субъект является отдельной монадой. «Гуссерлевские монады образуют подлинное сообщество, т. е. они могут общаться друг с другом при помощи слов и различных других средств, могут сообщать друг другу, что происходит в их трансцендентальных мирах. В результате их взаимной коммуникации возникает то, что Гуссерль называет их интерсубъективным миром. Это мир объектов, общих для всех входящих в сообщество монад, мир тех объектов, о которых они могут что-то сказать друг другу»[9].
Благодаря интерсубъективности сознания реализуются не только коммуникативные возможности людей, но и достигается взаимопонимание между ними, формируются образы других и самих себя (образы ego и alter ego), интерактивные связи и дискурсивные формы выражения (устные и письменные). Именно интерсубъективные качества сознания создают коммуникационную атмосферу взаимодействия людей как коммуникаторов, в которой проявляются их когнитивные способности. Исследовательские практики познания или повседневные акты обмена опытом (знаниями, навыками, сообщениями), дискуссии, споры, аргументации и доказательства друг другу того, что является верным, правильным, а что ошибочным – все это конкретные способы коммуникации, основу которых составляет интерсубъективный механизм выработки смыслов. Именно коммуникации реализуют когнитивные ресурсы интерсубъективной природы сознания. Информационно-когнитивные возможности человеческого сознания обуславливают любые способы общения людей. Само коммуникативное поведение и коммуникативный опыт любого человека, выражающиеся в актах обмена сообщениями (информацией, знаниями, ценностями), являются, по сути, когнитивными процессами какие бы средства и формы (вербальные, языковые, речевые и невербальные, как естественные, телесные, так и искусственные, изобразительные) при этом не были бы использованы людьми для этих целей. Мое предположение, с оправданием которого связываются дальнейшие рассуждения, заключается в том, что коммуникативные способности людей, а также коммуникативное разнообразие человеческих взаимоотношений в значительной мере определяется когнитивными возможностями интерсубъективной реальности их сознания.
Чтобы конкретизировать мои рассуждения о проблеме интерсубъективности приведу пример, известный в теории познания под понятием общего чувства, сохраняющий свою методологическую актуальность для построения историко-научной реконструкции. Тот факт, что индивидуальность и личность каждого человека в существенной степени формируются под воздействием его чувственных способностей, стал прописной истиной. Люди доверяют своим перцептивным впечатлением гораздо в большей степени, нежели чем это можно было бы предполагать (а современный ученый – не исключение). Причем одни люди, например, предпочитают не просто увидеть или услышать, но и обязательно пощупать, потрогать что-либо или кого-либо. Мнение других может быть высказано лишь тогда, когда они понюхали или попробовали на вкус то, о чем они собираются рассуждать, оценивать. Более того, не смотря на то, что за визуальными способностями сохраняется информационный примат извлечения знаний и идентификации чего-либо, роль тактильных или обонятельных способностей остается весьма значимой. В отдельных жизненных ситуациях люди склонны доверять только своим тактильным способностям. Еще Аристотель, полагал, что необходимо различать когнитивные возможности чувственных способностей, каждая из которых обладает присущими ей модальными признаками, и общим чувством, которое характеризуется интегральным значением по отношению ко всем видам чувственности. Общее чувство как бы надстраивается над целостно-связной совокупностью перцептивных способностей и выполняет метакогнитивную функцию. Казалось бы, что способность слышать отличается от способности видеть, а осязательная модальность – от модальности вкуса или от модальности обоняния, вполне очевидное рассуждение. Но есть основания утверждать, что различать одну чувственную модальность от другой удается не без помощи общего чувства. Хотя общее чувство сродни понятию здравого смысла, оно обладает когнитивной автономией и формируется в коллективной жизнедеятельности людей, т. е. в интерсубъективных отношениях. В общем чувстве сконцентрирована условность и произвольность человеческого общения и удивительным образом срабатывают механизмы синестезии, сохраняя возможности проявления любой чувственной модальности. Замечу, что в феномене общего чувства может доминировать когнитивная информация, поставляемая преимущественно какой-то одной модальностью. Наряду с чувственными модальностями посредником в формировании общего чувства и его когнитивных функций является и здравый смысл с характерными для него признаками рациональности, языка, знаков. На основе сведений, поставляемых ему конкретными модальностями и здравым смыслом, общее чувство способно анализировать, сравнивать, синтезировать, обобщать и дифференцировать информацию, формулируя соответствующие суждения и оценки.
Еще одна демонстрация возможностей интерсубъективности связана с феноменом эмпатии. Эмпатический способ общения с другой личностью имеет несколько граней. Он подразумевает «вхождение» в личный мир другого и пребывание в нем, «как дома». Он включает постоянную чувствительность к меняющимся переживаниям другого — к страху, или гневу, или растроганности, или стеснению, одним словом, ко всему, что испытывает он или она. Это означает временную жизнь другой жизнью, деликатное пребывание в ней без оценивания и осуждения. Это означает улавливание того, что другой сам едва осознает. Но при этом отсутствуют попытки вскрыть совершенно неосознаваемые чувства, поскольку они могут оказаться травмирующими. Это включает сообщение ваших впечатлений о внутреннем мире другого, когда вы смотрите свежим и спокойным взглядом на те его элементы, которые волнуют или пугают вашего собеседника. Это подразумевает частое обращение к другому для проверки своих впечатлений и внимательное прислушивание к получаемым ответам. Вы доверенное лицо для другого. Указывая на возможные смыслы переживаний другого, вы помогаете ему переживать более полно и конструктивно. Быть с другим таким способом означает на некоторое время оставить в стороне свои точки зрения и ценности, чтобы войти в мир другого без предвзятости. В некотором смысле это означает, что вы оставляете свое «Я». Это могут осуществить только люди, чувствующие себя достаточно безопасно в определенном смысле: они знают, что не потеряют себя в порой странном или причудливом мире другого и что смогут успешно вернуться в свой мир, когда захотят.
Может быть, это описание делает понятным, что быть эмпатичным трудно. Это означает быть ответственным, активным, сильным и в то же время тонким и чутким.
В сфере моего внимания остаются не просто интерсубъективные отношения исследователей, которые складывались по вертикали и по горизонтали. Природа интерсубъективности самого сознания и профессиональной деятельности исследователя в статусе его индивидуальности, его личности. При подобной реконструкции мы наталкиваемся вовсе не только на выдающиеся личности, оставившие прямые или косвенные свидетельства о научном познании, его методологии, об отношениях между учеными. Я имею в виду, например, письма-споры между Галилеем и Кеплером, Ньютоном и Лейбницем. Не менее интересны и фигуры ученых, если можно так сказать, второго плана. В любом случае интерсубъективная идея способствует реконструкции научного развития таким образом, чтобы отдельная личность ученого не доминировала ни в коем случае. Интерсубъективная реконструкция не оставляет исследователя наедине, обращенного к самому себе, собственному профессиональному опыту, а указывает на прямую или косвенную принадлежность к исследовательскому сообществу, к научной школе. Но вместе с тем интерсубъективная идея акцентирует личный вклад ученого, который стал возможным не только благодаря интерсубъекетивным отношениями, но и обособлению от них.
С интерсубъективной точки зрения, понять исследовательскую ситуацию прошедшего времени – значит ее реконструировать. Для такой реконструкции необходимо прояснить особенности когнитивной и коммуникативной деятельности ученого или научного коллектива. Не смотря на схематизацию моего рассуждения, я все же хочу заметить, что сама идея интерсубъективности предполагает возможность любого из субъектов включиться в процесс познания и поставить себя на место взаимодействующего с ним персонажа. Идея интерсубъективности способствует утверждению индивидуальности исследователя, подчеркивая его уникальность и неповторимость. Вообще говоря, даже в случае с практикой работы научного коллектива сохраняется возможность персонификации каждого исследователя[10]. Если в «Личностном знании» М. Полани не использует интерсубъективную идею в качестве конструктивного принципа анализа, то само по себе это вовсе не означает, что он пренебрегает многими ее производными. Так, он в главе «Страстность научного познания»[11] детально прописывает многочисленные примеры, которые имеют интерсубъективное происхождение. В частности, эвристическая роль страстности может оказаться продуктивной, а может и толкнуть на ложный путь. Речь идет об астрономических рассуждениях И. Кеплера, которые, по мнению Полани, служат примером разграничения двух типов ошибок. Одни из них являются научными предположениями, которые оказались ложными. Другой тип ошибок – это ненаучные догадки, которые стали выражением некомпетентности исследователя[12]. На целом ряде примеров Полани показывает необходимость научных разногласий (споров) в познании, в результате которых были сделаны научные открытия.
Обосновывая значимость личностного знания в науке, Полани называет многочисленные факты из истории науки, которые являются свидетельством в пользу субъективности познания и отношений между учеными. Он настаивает на признании гораздо более фундаментальной роли когнитивных способностей, нежели чем та, которая отстаивается объективистской концепцией научного знания[13]. Суждения исследователя зависят от интерсубъективного контекста не в меньшей степени, чем они инициируются практикой наблюдения или эксперимента. «Пока фактическое утверждение не сопровождается определенным эвристическим чувством или стремлением кого-то убедить, оно есть просто ничего не говорящая словесная форма. Любая попытка исключить этот личностный фактор путем фактических утверждений с самого начала обречена на бесплодность. Ибо правила наблюдения и верификации могут быть выведены только из примеров фактических утверждений, которые мы принимали как истинные до того, как узнали эти правила; и в конце концов применение наших правил с необходимостью вновь будет опираться на фактические наблюдения, принятие которых есть акт личного суждения, не руководимый никакими эксплицитными правилами. Кроме того, применение правил должно непрерывно основывается на руководстве со стороны нашего личностного суждения. Изложенный аргумент с формальной стороны подтверждает участие говорящего в любом искреннем утверждении фактического плана»[14]. Я привел эту большую цитату, чтобы обратить внимание на эпистемологию личностного знания, которой занят был Полани и которая все еще нуждается в более тщательной разработке. В этой связи интерсубъективная идея, как мне кажется, могла бы сослужить необходимую роль и способствовать реализации проекта историко-научной реконструкции.
Заключая свои предварительные рассуждения об инструментальном использовании интерсубъективной идеи в качестве принципа историко-научной реконструкции, хочу сказать несколько слов об аналитико-рационалистической концепции интерсубъективности К. Хюбнера.[15] Суть его точки зрения сводится к выделению исторической (диахронической, в моей терминологии) прерогативы интерсубъективности. Он указывает на сходство научного и мифического опыта Они имеют, по мнению Хюбнера, одну и ту же структуру и применяют одинаковую модель объяснения.[16] В первую очередь Хюбнер уточняет понятие рациональности, с которым связываются представления о познаваемости, обоснованности, последовательности, ясности и общеобязательности. Во-первых, рациональность, которая основывается на ясности и общей приемлемости понятий (включая суждения, построенные на этих понятиях), получает, по Хюбнеру название «семантической интерсубъективности». Во-вторых, высказывания, опирающиеся на эмпирические факты, принимаются за рационально обоснованные. Эти факты признаны научным сообществом и получают название эмпирической интерсубъективности. В-третьих, если высказывания являются результатом логического вывода, то они, по Хюбнеру, обладают признаками логической интерсубъективности. В-четвертых, так как формой рационального обоснования может быть конкретный способ познавательной деятельности, то его операции характеризуются соответствующей последовательностью и получают название, по Хюбнеру, операциональная «интерсубъективность». Наконец, Хубнер говорит о рациональности как нормативной интерсубъективности в науке и мифе[17]. Конечно, все перечисленные аспекты интерсубъективности, по Хюбнеру требуют более внимательного обсуждения. Тем более, что с моей точки зрения они могут конкретизировать инструментальное назначение интерсубъективной идеи в качестве средства историко-научной реконструкции. Во всяком случае, мои ссылки на персональные соображения Полани и Хюбнера свидетельствуют о реальности и конструктивности моего замысла использовать понятие интерсубъективности в методологии научного познания, вообще, и для понимания научного развития, в частности.
[1] Вообще говоря, имманентный статус интерсубъективности, характеризующий внутренний жизненный мир сознания, остается и до сих пор слабо изученным (даже не смотря на все старания современной феноменологии и смежных с нею дисциплин). Речь в данном случае идет о внутренней организации сознания, обеспечивающей возможность коммуникативных отношений одной личности с другой. Есть основания утверждать, что имманентная интерсубъективность сознания аналогична его генетической (в биологическом смысле слова) организации, которая обеспечивает возможность общения человека.
[2] Рассуждая об интерсубъективности сознания, Э. Гуссерль не ограничивается познанием и предлагает более общее толкование диахронии отношений между людьми. «Каждый человек понимает, прежде всего, свой конкретный окружающий мир, исходя из некоторого ядра и (еще) нераскрытого горизонта этого мира – и, соответственно, свою культуру, именно как человек, принадлежащий к общности, исторически формирующей эту культуру. Более глубокое понимание, которое открывает горизонт прошлого, определяющий понимание настоящего, возможно в принципе для каждого, кто принадлежит этой общности, причем в определенной, только для него возможной первичности, которая закрыта для человека из другой общности, вступающего в отношение с этой общностью». См.: Картезианские медитации. М., 2005. С. 422.
[3] См.: Гумбрехт присутствия: Чего не может передать значение. М., 2006. С. 122.
[4] Вообще говоря, имманентный статус интерсубъективности, характеризующий внутренний жизненный мир сознания, остается и до сих пор слабо изученным (даже не смотря на все старания современной феноменологии и смежных с нею дисциплин). Речь в данном случае идет о внутренней организации сознания, обеспечивающей возможность коммуникативных отношений одной личности с другой. Есть основания утверждать, что имманентная интерсубъективность сознания аналогична его генетической (в биологическом смысле слова) организации, которая обеспечивает возможность общения человека.
[5] Теория языка. Репрезентативная функция языка. М., 1993. С. 3.
[6] СМ.: Бахтин поэтики Достоевского. М., 1963. С. 205.
[7] Несомненно, например, роль дейксических ресурсов языка в интроспективном продуцировании знания трудно переоценить. При этом я не забываю, о когнитивной ограниченности слова, например, в случае с номинацией и обозначением цветов.
[8] Бахтин словесного творчества. М., 1979. С. 289.
[9] . Эдмунд Гуссерль и его «Картезианские размышления» // Э. Гуссерль. Картезианские размышления. СПб., 1998. С. 41.
[10] Сам аспект социальной институализации науки и деятельности научного коллектива я не затрагиваю. В мировой и отечественной литературе давно сформировалось науковедение, рассматривающее соответствующие проблемы. См., например: Лейман как социальный институт. Л., 1971; Социологические проблемы науки. М., 1974. и многие другие.
[11] См.: Личностное знание. На пути к посткритической философии. М., 1985. С. 193-251.
[12] Там же, с. 209.
[13] Там же, с. 252.
[14] Там же, с. 259.
[15] Хюбнер обсуждает интерсубъективность в третьей части своей книги «Истина мифа». См.: Истина мифа. М., 1996. С. 220-268. Главы XV – XXII.
[16] Там же, с. 264.
[17] Все названные аспекты интерсубъективности, по Хюбнеру, см. в третьей части названной работе. С. 220-266.
