Историография проблемы земельной собственности в казахском обществе второй половины XIX – начала XX в. в (стр. 2 )

Особый интерес представляет позиция А. Еренова [13, с.83-88], который, будучи сторонником концепции доминанты земельной собственности, критикует за признание частной собственности на скот и общинной собственности на землю. Почему-то А. Еренова не устраивало утверждение о наличии общинной собственности в системе производственных отношений кочевого общества. Другими словами, автор тяготел к существованию частной собственности на землю в системе номадного хозяйства.

А. Еренов в своем выступлении дал правильную оценку дореволюционным исследованиям второй половины XIX – начала XX веков, в которых отрицалась собственность казахов на землю. Главная причина ее отсутствия, по мнению автора, заключалась в политических ориентациях Российского государства. Прежде всего, это стремление России закрепить территории Казахстана в свою собственность. А. Еренов считает, что это произошло благодаря принятию “Устава о сибирских киргизах” 1822 года, “Временного положения” 1868 года и “Положения об управлении Туркестанским краем” 1886 года. Несмотря на распространенные случаи захвата, А. Еренов признает закрепление в собственность пастбищ казахами, главным показателем чего, по мнению автора, являлось давность пользования.

Сторонники доминанты собственности на землю оказались на сессии в большинстве, фактически именно они обозначили методологическую доктрину развития отношений собственности на землю в среде номадов. Однако концепция феодализма в “классическом” виде не получила в историографии распространения, но тем не менее была приспособлена для объяснения кочевого общества казахов. К данному синтезированному направлению относятся исследования С. Зиманова., А. Еренова. и других авторов, сторонников собственности на землю.

“Развитие феодальных отношений, - писал , - у кочевых народов сопровождалось закреплением пастбищных пространств в монопольном владении крупных феодалов. Формально, по обычному праву казахов, пастбища находились в пользовании общин, однако феодалы фактически обладали правом распоряжения пастбищами, перераспределения кочевий, а это было выражением феодальной собственности на землю” [14, с.63]. (За такую интерпретацию С. Зиманов подвергся критике со стороны ).

Особый интерес представляет работа С. Зиманова “Общественный строй казахов первой половины XIX века” [214]. Несмотря на то, что монография автора хронологически не соответствует изучаемому нами периоду, мы обращаемся к данному исследованию прежде всего по той причине, что автор нередко использует факты, относящиеся ко второй половине CIC - началу CC века. (Например, нередки ссылки С. Зиманова на исследования Ф. Щербины).

Фактически отвергая скот в качестве доминанты при определении основного средства производства, С. Зиманов приступает к разбору собственности на землю. Чтобы преодолеть пробелы в изучении правового аспекта земельных отношениях казахов, автор вынужден был признать некоторые возникшие здесь трудности.

В связи с чем он вынужден оговорить, что “в земельных отношениях казахов не было рельефно кристаллизованных форм с особой структурой и правовой организацией, как, например, вотчинные, поместные и надельные землевладения у русских, мюльковые и санашиковые угодья у туркмен, мульковые и амляковые у узбеков” [15, с.134].

С. Зиманов вынужден признать, что данное обстоятельство вовсе не является доказательством отсутствия собственности на землю. В такой ситуации он различает экономические и юридические стороны существования собственности. Для полной наглядности приведем мысль С. Зиманова в полном объеме. Так ученый утверждает, что “форма землепользования - и право землепользования понятия нетождественные. Право землепользования есть опосредованная государственно-волевым актом форма поземельных отношений. Последние никогда полностью не охватываются правом и всегда богаче в своем многообразии и содержании, чем нормы права. Чем больше и полнее нормы права фиксируют режим тех или иных явлений, тем более оформленными, завершенными, относительно обособленными и развитыми представляются эти общественные явления. И, наоборот, чем меньше нормы права отражают и регламентируют ту или иную область общественных отношений, тем ниже уровень развития последних. Таким образом, между экономическими формами и их правовым закреплением имеется прямая связь. Ясно, что экономические процессы существуют и до того, как они получают полное правовое оформление, закрепление в праве” [15, с.135].

Данную мысль С. Зиманов высказывает в отношении казахского государства, скорее всего, идеализируя ханскую власть, наделяя ее монопольными правами на владения пастбищами. Не находя четких регуляторов земельных отношений в нормах обычного права, автор приходит к выводу, что источники права не могут отражать объективных экономических реалий. По его мнению, “было бы ошибкой считать нормы обычного права казахов, отличавшиеся архаичностью и консерватизмом, адекватным отражением реальных экономических отношений казахского общества, тем более выводить из них и объяснять ими экономическую структуру вообще и формы землепользования в частности” [15, с.136].

С. Зиманов выделяет в традиционном хозяйстве три основных вида распоряжения и пользования землей: феодальную собственность (феодальное верховенство), индивидуальное и общинное землевладение. Все эти формы выступали в сложных взаимопереплетениях [15, с.138]. Правда, автор не раскрывает их сути. Остается также нераскрытым механизм реализации права собственности. По мнению исследователя, показателем земельной принадлежности является взимание пошлины с проходящих караванов. При этом свой вывод он оговаривает тем, что монопольное право феодалов на пастбище было правом фактическим, а не юридическим.

Как видим, главная посылка С. Зиманова, благодаря которой он вывел наличие собственности феодала на землю, заключается в различении фактической и юридической собственности. Из контекста его рассуждений видно, что юридические нормы всегда отставали от экономических реалий, и таким образом, не успевали должным образом закрепить последние. Беря за основу обычное право казахов, С. Зиманов упускает из виду законодательство России, которая в середине XIX века полностью захватила территорию Казахстана, объявив ее своей собственностью.

Зиманова об отставании юридических норм позволяет делать далеко идущие выводы, прежде всего, по изучаемому нами периоду. Если исходить из рассуждений С. Зиманова, то можно заключить, что хотя государство , это вовсе не значит, что оно данным волевым актом было в состоянии ликвидировать экономические проявления института собственности на землю как объективной действительности.

Одновременно с С. Зимановым разработкой феодальной концепции занимался другой известный ученый-правовед А. Еренов. По его мнению, сложение феодальной собственности на землю завершилось в Степи в основном к XV веку, и в свою очередь, привело к становлению патриархально-феодальных отношений. Основным субъектом права собственности на землю выступали ханы. К субъектам права феодальной собственности на землю А. Еренов относит также султанов, которые принадлежали к высшей феодальной аристократии казахского общества. Султаны находились в вассальной зависимости от своего хана, обладали полномочиями собственника земли в пределах своих наследственных владений [16, с.61-64]. Здесь следует отметить, что автор охватывает исследованием Букеевское ханство, которое имело отличия от других регионов Казахстана.

При изучении кочевого общества периода XV – XVIII вв. А. Еренов апеллирует к “классической” форме феодализма и соответственно, форме реализации собственности, присущей феодальному способу производства, тогда как у присутствует формально-общинная, но фактически феодальная собственность на землю. В принципе, работы данных авторов не расходятся в общей концепции земельной собственности у номадов, но имеют отличия в достижении поставленной исследовательской задачи. Использование пастбищ осуществлялось, по А. Еренову, как в виде организации собственного хозяйства феодала, напоминавшего барскую запашку, так и путем наделения непосредственных производителей землей, оставшейся после удовлетворения собственных нужд знати. Описанное распределение пастбищных земель характерно для всего феодального класса [16, с.72].

По С. Зиманову же, землепользование у кочевников-казахов в широком смысле этого слова выступало в основном в двух формах: частной (индивидуальной) и общинной. Существование указанных форм землепользования было обусловлено наличием двух антиподов: феодалов, обладавших монопольной собственностью на землю, и зависимых крестьян, свободных от обладания ею [14, с.63].

С. Зиманов отмечает, “что хозяйственное использование пастбища общиной зависело полностью от феодала. Рядовые казахи кочевали в составе аула, по мнению автора, там, где им указывалось. В такой организации кочевого хозяйства, несомненно, отразилось феодальное право на пастбище и феодальная зависимость. По обычному праву казахов, если об одном и том же пастбище спорили два вожака, пришедшие туда в одно время с двух противоположных сторон, то преимущество давалось феодалам… “Если один из спорящих - султан, а другой - простой киргиз, то спорное место уступалось первому, т. е. султану; если один из спорящих лиц - бий, а другой известный в целом роде аксакал, старейшина, то уступка делается в пользу последнего; если спор между бием и простым киргизом, то спорное место остается за первым”. Это правило отражает своеобразную систему феодального вассалитета в казахском обществе” [14, с.63].

Заметно, что С. Зиманов нередко дает противоречивую информацию о существовании земельной собственности в казахском обществе. Признавая феодальную собственность на землю, он, с другой стороны, отмечает только ее экономическую форму. В то же время, признавая общинную собственность на землю, исследователь отказывает рядовым общинникам в праве на наличие земельной собственности. Кроме исследований С. Зиманова и А. Еренова, интересна позиция других видных юристов, в частности и .

Исследователь уголовного права казахского общества применил классическую концепцию [17], согласно которой главное средство производства у казахов - земля. В силу господствовавшей идеологической доктрины, вынужден придерживаться стереотипов сталинской “Истории ВКП(б)”, в контексте чего он отрицает наличие специфических черт, признание которых позволяло бы создавать другую, отличительную от феодализма, теорию. Безусловным для является факт наличия частной собственности на землю в период колонизации. Скот же - главное условие для захвата пастбищ. Особо не вдаваясь в систему земельных отношений, все же рекомендует четко различать изучаемые периоды и, самое главное, не смешивать факты. По мнению автора, традиционный и колониальный периоды накладывают определенный отпечаток на функционирование института земельной собственности. Переломным моментом в его изменении является период колонизации.

Трансформацию института собственности в казахском обществе периода колонизации отметили и в своей работе “Об особенностях земельной собственности у некоторых кочевых народов в эпоху феодализма” [18]. Авторы обратили внимание на наличие государственной собственности на землю в казахском обществе. По их мнению, последняя выражалась в виде собственности хана или его рода. При этом роль казахского государства в земельном регулировании усиливается с российской колонизацией. Однако данный вывод не соответствует историческим реалиям. Авторы не дают четкого определения феодализма, но ясно, что они доводят феодальную формацию до XIX века включительно, тем самым противореча общей схеме периодизации мировой истории.

Анализируя творческое наследие , следует отметить, что для периода XVIII века он отвергал существование феодальной собственности на землю [126]. К сожалению, работы не дошли до нас в полном объеме, что накладывает определенные трудности в выявлении его методологических установок. Скорее всего, признавал наличие института собственности на землю у казахов. Фукс обходил данный вопрос и активно изучал лишь собственность на скот. Кроме исследования объекта собственности, он исследовал субъекты и объекты собственности: основной объект собственности - скот, главный субъект собственности - семья.

распространяет существование частной семейной собственности на период до конца XIX века, признавая наличие “пережитков” коллективной, родовой собственности. К таким “пережиткам” относит наличие институтов обязательных подарков, саун, журшылык, жилу. Данные пережитки, по мнению , накладывали определенные особенности на право собственности казахского патриархально-феодального общества в сравнении с “классической” феодальной собственностью вообще. Исходя из содержания работ , его можно отнести к сторонникам признания доминанты собственности на скот [19].

Итак, следует констатировать, что в своих исследованиях ученые-юристы пытались отойти от прямого рассмотрения института собственности или занимались его подгонкой под существовавшую методологическую доктрину. В ряде случаев они не раскрывали причинно-следственных отношений института собственности на землю. Вероятно, это объясняется различиями между юридическим и экономическим категориями, и здесь можно согласиться с научной позицией С. Зиманова.

В 60-е – 70-е годы XX века земельные отношения у казахов изучались , . Интересным является тот факт, что Н. Аполлова, исследуя историю Казахстана до середины XIX века, находит много фактов проявления частной собственности на землю [20], в то время, когда исследователи второй половины XIX – начала XX века не могли однозначно ответить на этот вопрос. Из работ становится ясно, что фактическим собственником пастбищ был феодал. По мнению автора, “во второй половине XVIII в. лучшие зимовки были закреплены в потомственном владении феодальной знати”. Аполлова, хотя и старалась придерживаться изучаемого хронологического периода, не избежала аберрации фактов. Прежде всего, это выразилось в использовании фактов, относящихся ко второй половине XIX века. Такую же ошибку допускает , который, изучая земельные отношения казахов XV – начала XIX века, объединяет два совершенно не соединяемых периода [21]: традиционный и колониальный. Он приходит к заключению о существовании крупной феодальной собственности на землю.

По интересующему нас периоду отмечает изменение землепользования, выразившееся в трансформации казахской общины, когда казахи от родовой общины перешли к земельно-соседской. С другой стороны, автор вынуждена отметить, что процесс складывания частной собственности на землю тормозился субъективными и объективными причинами.

По мнению , “феодал, считавший всю территорию подвластной ему общины своей собственностью, не был заинтересован в дроблении пастбищ общины между отдельными хозяевами, так как ему, обладавшему огромными стадами, нужны были неограниченные возможности пользования просторными угодьями. Эти обстоятельства тормозили эволюцию земельных отношений. Процесс образования частной собственности на землю мог быть ускорен с развитием в Казахстане интенсивного хозяйства, земледелия и сенокошения, с разложением натурального хозяйства и ростом товарно-денежных отношений” [20, с.336]. Как видим, учитывала специфику земельных отношений в кочевом обществе, хотя она и относится к убежденным сторонникам признания доминирования собственности на землю в казахском обществе.

В исследовании собственности на землю более сдержанной является позиция [22-23]. Фактически тяготея к представителям изучаемого направления, т. е. к сторонникам доминанты собственности на землю, он признает природно-климатическую обусловленность кочевого скотоводства [24]. Автор подчеркивает тот факт, что протяженность радиуса кочевания полностью зависела от численности скота в том или ином хозяйстве, невольно признавая тем самым наличие права первозахвата.

В начале 1970-х годов в советской историографии Востока, при изучении “азиатского способа производства” историки пришли к заключению, что “азиатский способ производства” - это феодализм. Соответственно в изучении кочевников Центральной Азии стала полностью господствовать теория феодализма. Это не могло не отразиться на работе Г. Семенюка, точно так же, как он не мог обойти развернувшийся в историографии спор по проблеме определения основного средства производства и собственности. Прежде всего, он признает, что “особенности возникновения и развития феодализма у казахов-кочевников и в скотоводческих обществах вообще заключается не в отсутствии феодальной собственности на землю, а в своеобразии конкретных форм этой собственности, а также путей ее реализации и получения дохода – земельной ренты” [23, с.67]. По интересующей нас проблеме автор дает вполне однозначный ответ, не скрывая при этом своих взглядов.

Особенности феодальных отношений у кочевников-казахов признает -Давыдов, который считает, что в эпоху феодализма земельная собственность выступает у кочевников часто в завуалированной форме, благодаря различным, иногда сильным, родоплеменным пережиткам [25, с.40]. “Нам кажется, - продолжает Федоров-Давыдов, - что замаскированность племенными и патриархальными пережитками (столь сильными и живучими в кочевом мире) феодальной собственности на землю у кочевников в период средневековья и породила представление об отсутствии ее вообще. У кочевников не было точно такой же формы собственности на землю, которая была у оседлых народов. Тем не менее, у них существовала монопольная сословная феодальная собственность на землю, но в скрытом виде. В силу их кочевого образа жизни она была, во-первых, чрезвычайно неопределенной по своим границам и, во-вторых, реализовывалась через управление кочеванием зависимых от кочевого феодала групп номадов. Тот представитель социальных верхов у номадов, который осуществлял управление и регулирование маршрутов кочеваний, являлся собственником земли в широком смысле, в том, в каком следует понимать феодальную собственность на землю, как основную социально-экономическую категорию формации” [25, с.40-41]. Данное мнение автора родственно трактовке феодальной собственности на землю у С. Зиманова.

Что касается других исследователей, то позиции в определении субъекта собственности у , А. Сабырханова близки с мнением А. Еренова.

Султанов, например, пишет в своей статье “Сословие султанов в Казахском ханстве XVI – XVII вв.”: “Верховным собственником всей земли является царствующий род в целом, т. е. земля составляла сословную собственность всех чингизидов, вместе взятых, но верховное управление в каждый данный момент осуществлялось одним из них – главой рода, т. е. ханом, которому, если он был достаточно силен, принадлежало и право распоряжения, и право ограничения территории улуса, и даже, видимо, право отчуждения и передачи улуса – удела другому султану. Во всяком случае, в государстве Шейбани – хана, например, где в основу государственной жизни были положены степные традиции, султан владел уделом временно, правил им лишь по соглашению с родичами, причем удел султана мог быть отчужден ханом и передан другому лицу” [26, с.144].

Данной точки зрения придерживается также А. Сабырханов отмечая, что “широкие возможности в выборе и присвоении лучших зимовок были у казахских ханов и султанов, являвшихся монопольными владельцами пастбищ всего жуза и распоряжавшихся кочевыми маршрутами биев и батыров” [27, с.154].

Однако интересно, что, например, в 1969 году А. Сабырханов выделяет в качестве приоритета общинную собственность на землю, т. е. монопольная собственность ханов на землю исчезает [28, с.40]. Эти совершенно противоположные выводы в своих работах А. Сабырханов делает, изучая общество казахов XVIII века.

В них он освещает процесс захвата феодалами общинных земель и механизмы его реализации, а также рассматривает, как реализовывалось право собственности на землю: “Захват общинных земель представителями эксплуататорской верхушки маскировался формальным признанием ими общинной собственности на землю. Сами феодалы продолжали оставаться членами аульных общин, хотя и старались обеспечить для себя различные льготы и преимущества в пользовании общинной землей. Следовательно, общинное землепользование становилось юридической фикцией, маскировавшей уже существующую феодальную собственность на землю. Используя старые формы землепользования, феодалы присваивали общинные земли и распоряжались ими по своему усмотрению. Следует отметить, что монопольное право феодалов на пастбища не получило юридического оформления. Оно явилось правом фактическим” [28, с.40].

Таким образом, мы видим, что А. Сабырханов заменяет монопольное право владения землей на фактическое право владения землей, когда формально учитывался интерес общины. Выше приведенные авторы почти без исключения считают, что процесс захвата земель происходил незаметно, посредством сложившихся в обществе традиционных отношении. Зиманов отмечает, что “феодальная собственность на землю имела ряд особенностей. Как правило, феодалы узурпировали и умело использовали в своих интересах общинно родовые обычаи” [20, с.65].

Этого же мнения придерживается и А. Сабырханов: “Земельные отношения казахов были сложными, так как феодальные отношения переплетались с устойчиво сохранявшимися патриархально-родовыми пережитками (родоплеменной состав населения, формально существовавшее общинное землепользование, родовые традиции и др.)” [27, с.159].

Еще ранее данную особенность заметил , который писал, что “феодальные отношения в кочевых районах, как первоначально и в оседлых земледельческих, сочетались с патриархальным укладом, вследствие чего могут быть названы патриархально-феодальными” [18, с.33].

При рассмотрении процесса реализации права собственности у казахов мы сталкиваемся также с некоторыми особенностями, которые, с точки зрения , заключались в том, что “различные сборы и подати в пользу высших феодалов были тщетно замаскированы покрывалом патриархального уклада и облекались в форму народного обычая, традиции, под видом и на основе “добровольности”. Тем не менее, все это было специфической оболочкой, в которой в кочевом обществе нередко выступала феодальная рента” [29, с.81].

Такие выводы закономерны для советской историографии, поскольку были обусловлены марксистской парадигмой. При характеристике феодальной ренты часто исследователи обращаются к цитатам из работ К. Маркса. А. Сабырханов, например, определяя рентные отношения, приводит доводы Маркса о том, что “какова ни была специфическая форма ренты, всем ее типам обще то обстоятельство, что присвоение ренты есть экономическая форма, в которой реализуется земельная собственность, и что земельная рента, в свою очередь, предполагает земельную собственность” [28, с.41].

Особенность земельной ренты, которую в своей работе отмечает А. Сабырханов, заключалась в том, что она носила патриархально-родовую оболочку (выступала под видом оказания “родовой помощи” биям, старшинам и другим). Для того, чтобы родовые общинники работали на феодала применялось внеэкономическое принуждение, в данном случае оно проявлялось в разнообразных формах. Право султанов и других представителей феодальной знати распоряжаться земельными угодьями, формально принадлежащими родовой общине, явилось экономической основой прикрепления казахских шаруа к земле и личной зависимости непосредственных производителей от кочевой аристократии. Именно на этой почве возникло внеэкономическое принуждение, при помощи которых можно было заставить рядового кочевника, имеющего свое личное хозяйство, работать на феодала [28, с.41-42].

Руководствуясь марксистской методологией, исследователи искали механизмы внеэкономического принуждении кочевых производителей. Как видим Сабырханов, и другие историки связывали это с патриархально-феодальными пережитками и со спецификой номадного хозяйства. Разумеется, в условиях экстенсивного скотоводства нельзя было привязать непосредственных производителей к определенному земельному участку, как это можно было наблюдать у оседлых народов. По мнению , непосредственный производитель, входя в аульную общину, становился лично зависимым от феодала “ввиду того, что общинные институты и повинности давно были узурпированы феодалами, членство и привязанность к аульной общине были привязанностью к феодальному хозяйству и его интересам” [30, с.45-46].

Разбирая специфику кочевой ренты и особенности внеэкономического принуждения, перед исследователями естественно вставал вопрос о внешних формах проявления ренты в кочевом социальном организме.

Основными формами проявления ренты, отмечает А. Еренов, были: “отработочная и продуктовая рента. Из них определяющей явилась первая, так как именно труд крестьянина-кочевника составлял материальную основу существования феодальных владений” [21, с.81].

Кроме земли, сторонники доминанты земельных отношений у кочевников (в советской историографии) относят к объектам частной собственности также скот. “Собственником скота выступали не только феодалы, но и феодально-зависимые крестьяне. Феодалы в отношении скота не обладали монополией собственности, хотя они его и имели, несомненно, в большем количестве, чем трудящиеся массы крестьянства” [21, с.79].

Сторонники изучаемого направления не признают скот как доминирующую форму собственности. А. Сабырханов, признавая большую роль скота в жизни кочевника-казаха, отмечает, что скот был главным богатством и основным источником существования: “Наряду с этим скот, по мнению исследователя, является одним из главных орудий, с помощью которого представители феодальной знати эксплуатировали рядовых скотоводов. Он способствовал присвоению прибавочного продукта труда, усилению личной зависимости непосредственных производителей от феодалов. При таком огромном значении скота в повседневной жизни кочевников, несмотря на его значительную роль в эксплуатации трудящихся масс, нельзя считать скот главным средством производства в кочевом обществе. В самом возникновении и развитии животноводства
решающую роль играла земля. Без больших пастбищных просторов не было бы самого скотоводства. Посредством скота кочевник воздействует на землю. Таким образом, земля является главным средством производства, а скот служит лишь посредником между кочевником и пастбищными угодьями” [28, с.42].

также признает важную роль собственности на скот, но приоритетным считает земельную собственность. По его мнению, установление частной собственности на скот внесло новый элемент в экономическое содержание родовой общины, которое стало характеризоваться сочетанием общинной собственности на пастбища и кочевья с частной собственностью на скот. В аульной общине, отмечает он, был дуализм, т. е. наличие в ней одновременно общинной и частной собственности. Впоследствии частная собственность на скот неизбежно приводила к возникновению частной собственности и на пастбища. Монопольное распоряжение кочевьями вело фактически к частной собственности кочевой знати на эти земли [18, с.25-31].

С точки зрения , “только на основе монопольного права феодала на землю можно объяснить в кочевом обществе производственные отношения и эксплуатацию. Исходя из отношений собственности на скот этого нельзя сделать, поскольку скот не был в монопольной собственности у феодалов” [11, с.36].

Скот, с точки зрения представителей, отстаивающих марксистскую парадигму, не может являться основным средством производства.

Таким образом, большинство исследователей считало, что общественные отношения у казахов были феодальными, развивавшимися под воздействием общих закономерностей феодальной формации и на основе возникновения и упрочения феодальной собственности на землю. На этих позициях, кроме вышеназванных С. Зиманова, А. Сабырханова, Л. Потапова, А. Еренова, стояли И. Васильченко, , И. Ерофеева и др. [31-33].

Необходимо отметить, что сторонники “доминанты земельной собственности” у кочевников в основном ставили цель определения феодальных отношений в кочевом обществе. В результате идея феодальных отношений становилась основным догматом, который необходимо было подтвердить. В данной ситуации мы не можем критиковать их за это, поскольку принимаем во внимание ту идеологическую среду, в которой они проводили свои научные изыскания.

Однако в советской историографии в качестве классического примера развития феодальной собственности на землю берется Букеевская Орда. Это мы наблюдаем в работах А. Еренова и С. Юшкова [21,22]. Хотя следует заметить, что “право верховной поземельной собственности во время существования Букеевского ханства (1801 – 1845 гг.) оставалось за сюзереном – Российской короной, а земля была отведена казахским ханам во временное держание” [34, с.54].

Но, несмотря на это, советские историки вынуждены были искать феодальную собственность на землю у кочевников-казахов как в доколониальный, так и в колониальный период. При этом последствия колонизации фактически не учитывались.

В связи с этим надо отметить работы П. Галузо, С. Сундетова и других, которые, признавая собственность в кочевом обществе на землю, учитывали последствия колонизации [35, с.119], [36, с.140]. Одна из сложных тем советской историографии - это проблема теоретического совмещения тематики частной собственности на землю у казахов с российской колониальной политикой. Прежде всего, проблема заключалась в том, что когда исследователи делали вывод о наличии в казахском обществе не только общинной, но и частной собственности на землю, то это утверждение противоречило существовавшему российскому законодательству, по которому земли казахов объявлялись собственностью государства. В такой ситуации говорить о существовании частной собственности не приходится. Возникшую проблему решали благодаря особой агрегации эксплуататорского характера собственности, что позволило советским историкам прибавить к феодальной еще и колониальную эксплуатацию. Совмещая законодательство России с институтом частной собственности на землю, исследователи стали разделять юридические и экономические категории, как не соответствующие друг другу.

Колониальный период особо был исследован , который дал оценку российскому империализму, охарактеризовав его как “военно-феодальный”, который выступал в роли собственника всей земли и первополучателя феодальной ренты [37, 38]. “Именно поэтому местное (и переселенческое) крестьянство в Казахстане – колонии в борьбе за свое социальное и национальное освобождение прежде всего противостояли царизму (военно-феодальному империализму) и империалистической буржуазии” [39, с.106], - пишет данный автор. Несмотря на то, что им критикуется российское государство, он все же не может игнорировать идеологические аспекты, что заставляет его говорить о классовой солидарности русских крестьян и казахского населения. Однако именно раскрыл колониальный характер проводимой российской политики. Автор оценил аграрное законодательство на юге Казахстана как феодально-крепостническое. В советской историографии работы отличаются богатой фактической стороной дела, что позволяет говорить о их научной значимости. Проводя анализ аграрного законодательства, автор показал всю сложность юридических моментов. Анализу подверглись Положения 1867, 1886 и 1891 годов, кроме того, исследованы специальные дополнения к существовавшим статьям, что позволяет пролить свет на аграрное законодательство. Главный вывод, который напрашивается сам собой, - это то, что империя прилагала все усилия для изъятия земли у коренного населения.

Разбирая земельную собственность у казахов, ссылается на Аристова, соглашаясь с высказанным им мнением: “Поземельной ренты не существует…Поземельной собственности обычное киргизское (казахское) право не знает… Доказательством отсутствия у киргизов (казахов) поземельной собственности может послужить факт полного отсутствия продажи и аренды земель, составляющих самый характерный признак собственности…” [38, с.317]. Автор доказывает отсутствие частной собственности на землю, хотя отмечает общинную форму пользования пастбищами. Почему-то П. Галузо, как и А. Еренов, отдает предпочтение собственности индивидуальной, а не общей. Галузо четко заостряет внимание на трансформации земельных отношений в период колонизации, особо выделяя период второй половины XIX века и отмечая сложность и запутанность данных отношений.

С точки зрения П. Галузо, эволюция казахского землепользования состоит в последовательном обособлении земель (местами пастбищ, местами лишь покосов) в пользование все более мелких групп, вплоть до отдельных хозяев, включительно и до закрепления за ними этих земель по праву частной собственности во всем ее объеме, т. е. до отчуждения земли [38, с.320]. Причину данных изменений в землепользовании автор видит в развитии земледелия, процессов оседания и изъятия земель под русские поселения. По мнению П. Галузо, процесс оформления феодальной собственности в казахском обществе совпал с капиталистической ее мобилизацией.

Таким образом, мы наблюдаем, что “землисты” не однородны в своих рассуждениях, хотя выводы, в конечном счете, совпадают друг с другом.

Говоря о данном направлении в историографии кочевников, необходимо отметить, что собственность на землю не являлась объектом пристального изучения, так как вытекала закономерно из феодальной концепции развития кочевников (исключение представляют исследования ). При такой постановке вопроса основная масса исследователей заостряет свое внимание на эксплуататорском характере собственности. В использованных работах мы четко видим, что эксплуататорский тип собственности изучается без учета конкретно-исторических условии развития кочевого общества. Как было сказано выше, нередко исследователи пользовались фактами, относящимися к периоду второй половины XIX – начала XX века, и переносили их в другую эпоху. Учитывая то обстоятельство, что использованные исторические источники относятся хронологически ко второй половине XIX – началу XX века, можно заключить следующее: в историографии данного направления признается наличие института собственности на землю, выражавшееся в признании существования частной, общинной и коллективной собственности.

Однако в историографии данного направления не дается четкого объяснения различий общей и общинной собственности на землю, хотя проблема общинной собственности на землю обозначена. Исследователи основной приоритет отдавали частной собственности на землю и пытались всяческим образом доказать данный тезис. Советская историография изучаемого направления большее внимания уделила теоретическим аспектам существования собственности на землю, а также на соответствие существовавшей методологической доктрине, игнорируя тем самым исследования по конкретным проблемам.

Главная проблема, исследованная в советской историографии, - это проблема переселенческого хозяйства, именно в контексте данной темы исследуются земельные отношения в казахском обществе. Здесь мы наблюдаем схожесть дореволюционной историографии с советской историографией. Земельным отношениям казахского общества и функционированию института собственности на землю уделялось второстепенное значение.

Серьезно исследуя процессы земельных изъятий в ходе проведения переселенческой политики, советская историография оставила без должного внимания проблему земельных изъятий для горнодобывающей промышленности. Данная проблема носит здесь в основном постановочный характер, а потому дальнейшего исследования [40]. В этой связи интересным является то обстоятельство, что нередко деятельность горного департамента и переселенческого управления пересекались при земельных изъятиях, что подтверждается архивными данными [41]. Из этого можно заключить, что на территории Казахстана земельные изъятия не имели общей регламентации, что при такой постановке дела отрицательно сказывалось на хозяйстве казахов и на изменении земельных отношений и института собственности. И этот аспект также требует дальнейшего изучения.

Контрольные задания

1.  Теория «кочевого феодализма» в определении земельных отношений у казахов.

2.  Юшкова по проблеме феодализма.

3.  Тематика земельных отношений и «Краткий курс ВКП(б)».

4.  П. Галузо в историографии Казахстана.

5.  Степень изученности проблемы земельной собственности представителями феодальной концепции.

Литература

1.  Масанов цивилизация казахов: основы жизнедеятельности номадного общества. - Алматы – М: Социнвест - Горизонт, 1995. – 320 с.

2.  Владимирцов строй монголов. Монгольский кочевой феодализм. – Л: Изд-во АН СССР, 1934. – 223 с.

3.  Материалы научной сессии, посвященной истории Средней Азии и Казахстана в дооктябрьский период. – Ташкент: Изд-во АН УзССР, 1955. – 590 с.

4.  Кауфман община. В процессе ее зарождения и роста. - М: , 1908. – XVI-455 с.

5.  К вопросу о феодальной собственности в досоветском Казахстане // Вестник АН КазССР№ 9. - С. 59-69.

6.  Казахский колониальный аул.– М, 1934. – Ч. 1. – 112 с.

7.  К истории феодальных отношений в Казахстане в XVI – XVII вв // Известия АН СССР отделение общественных наук№ 3. - С.497-524.

8.  Из истории захвата царизмом Большой и средней орд. - Алма-Ата: Казахстанское государственное издательство, 1940. – 107 с.

9.  Чулошников по истории казах-киргизского народа.– Оренбург: Госиздат, 1924. - Ч. I. – 288 с.

10.  К вопросу об основных закономерностях развития феодализма у кочевых народов // Труды Бурятского НИИ. Серия Востоковедения. - Улан-Удэ, 1962. - Вып. VIII. - С.186-192.

11.  Омелин // Материалы научной сессии, посвященной истории Средней Азии и Казахстана в дооктябрьский период. – Ташкент: Изд-во АН УзССР, 1955. - С.71-77.

12.  О сущности патриархально-феодальных отношений у кочевых народов Средней Азии и Казахстана // Материалы научной сессии, посвященной истории Средней Азии и Казахстана в дооктябрьский период. – Ташкент: Изд. АН УзбССР, 1955 – С. 17-42.

13.  Выступления // Материалы научной сессии, посвященной истории Средней Азии и Казахстана в дооктябрьский период. – Ташкент: Изд-во АН УзССР, 1955. - С.83-88.

14.  О патриархально-феодальных отношениях у кочевников скотоводов // Вопросы истории№ 12. - С. 63-67.

15.  Общественный строй казахов первой половины XIX века. - Алма-Ата: Изд. АН КазССР, 1958. – 296 с.

16.  Очерки по истории феодальных земельных отношений у казахов. - Алма-Ата: Изд-во АН КазССР, 19с.

17.  Культелеев и обычное право казахов (с момента присоединения Казахстана к России до установления советской власти). - Алма-Ата: АН. КазССР, 1955. – 302 с.

18.  , Об особенностях земельной собственности у некоторых кочевых народов в эпоху феодализма // Ученые записки юридического факультета. - Алма-Ата: КазГУ им. , 1957. - Вып. IV. - С.119-145.

19.  Фукс право казахов в XVIII – первой половине XIX века. - Алма-Ата: Наука КазССР, 1981. – 224 с.

20.  Аполлова и политические связи Казахстана с Россией в XVIII – начале XIX в. - М: Изд-во АН СССР, 19с.

21.  К вопросу о земельных отношениях у кочевых казахов (XV – первая половина XIX в.) // Проблемы современной тюркологии: Материалы II всесоюзной тюркологической конференции. 27-29 сентября. 1976 г. - Алма-Ата, 1976. - С.337-341.

22.  Семенюк распоряжения пастбищами и земельная рента в Казахском скотоводческом обществе // Проблемы истории феодальной России. – Л: Сб. статей к 60-летию проф. , 1971. - С.141-147;

23.  Семенюк истории кочевых племен и народов периода феодализма (на материалах Казахстана). – Калинин, 1973. – 148 с.

24.  Семенюк кочевого скотоводства в Казахстане в XVIII – начале XIX в // Из истории опыта сельского хозяйства СССР. - М, 1969. - С.117-137.

25.  Федоров-Давыдов строй кочевников в средневековую эпоху // Вопросы истории№8. - С. 39-48.

26.  Султанов султанов в Казахском ханстве XVI-XVII вв. // Казахстан в эпоху феодализма. - Алма-Ата: Наука, 1981. - С. 142-148.

27.  К истории земельных отношений Казахстана в XVIII веке. (На материалах Младшего жуза) // Казахстан в XV-XVIII веках. - Алма-Ата: Наука, 1969. - С. 146-159.

28.  О некоторых спорных вопросах общественно-политического строя казахов XVIII века в советской историографии // Известия АН Каз. ССР№ 2. – С. 39-51.

29.  Поршнев и народные массы. – М: Наука, 1964. – 520 с.

30.  Зиманов строй Казахстана конца XVIII и первой половины XIX вв. - Алма-Ата: Изд-во АН КазССР, 1960. – 296с. – С.45-46.

31.  Еще раз об особенностях феодализма у кочевых народов // Вопросы истории№ 4 – С. 192-198.

32.  Я, “Толыбеков -экономический строй казахов в XVII-XIX веках - Алма-Ата: Казахское государственное издательство, 1959” //Вопросы истории№ 1. С.140-147.

33.  Ерофеева отношения в казахском обществе второй половины XVIII – первой четверти XIX в. в освещении русских ученых и путешественников // Вестник АН Каз. ССР№ 12. – С.59-63.

34.  Масанов политика царизма во внутренней орде в середине XIX в // Известия АН Каз. ССР, Серия общественных наук. - Алма-Ата, - 1979. - № 4. - С. 52-59.

35.  Галузо социально-экономические уклады степного Казахстана-колонии периода империализма // Вопросы истории капиталистической России. – Свердловск: Уральский рабочий, 1972. – С.118-138.

36.  Некоторые вопросы аграрных отношении в Казахстане в начале XX в // Вопросы истории Казахстана. - Алма-Ата: КазГУ им. , 1963. – Т. IV, вып. 12. - С.137-152.

37.  Галузо -Колония. (Очерк истории Туркестана от завоевания русскими до революции 1917 года). – М: Изд. Ком. Ун-та Трудящихся Востока им. , 1929. – 164 с.

38.  Галузо отношения на юге Казахстана в гг. / Под ред. проф. . - Алма-Ата: Наука, 1965. – 345 с.

39.  Дахшлейгер Советского Казахстана (Очерк). - Алма-Ата: Наука, 1969. – 191 с.

40.  Горная промышленность и земельный вопрос // Известия АН КазССР. Серия общественных наук№ 3. - С.26-33.

41.  РГИА. Об отводе земельных участков // Ф. 391; оп. 1, д. 755. - Лл. 4-22.

Тема 5 Теория феодализма в концепции , и других

Как уже отмечалось в предыдущем подразделе, доминирование в советское время универсальной концепции формационного развития мировой истории привело к “подтягиванию” номадов под эти методологические установки. В связи с этим появляется теория “кочевого феодализма” [1].

Несмотря на различие объектов исследования, данная концепция была применена и к кочевникам Центральной Азии. В основу теории “кочевого феодализма” был положен постулат о феодальной собственности на пастбища в виде распоряжения и регулирования системы землепользования, крепостной зависимости рядовых скотоводов, выпасавших скот и кочевавших согласно указаниям своего сеньора и исполнявших в пользу своего феодала разнообразные натуральные повинности [1, с.110-119].

Однако в ходе объяснения социально-экономической жизни номадов возникли определенные трудности в выявлении основного средства производства, что, в свою очередь, привело к появлению альтернативной теории, согласно которой главным средством производства являлся скот. В ее русле уже в начале 50-х годов появляется ряд работ [2,3].

Возникшую проблему попытались решить на специальной научной сессии, которая проходила в Ташкенте 1954 году, на которой столкнулись две точки зрения. Одни отстаивали идею доминанты у кочевников основного средства производства на землю, другие - на скот [4].

Забегая вперед, необходимо отметить, что в советской исторической науке возобладала концепция преобладания собственности на землю, которая выводилась из основного средства производства. Это было закреплено в решении объединенной сессии тогда же, в Ташкенте: “Сессия показала, что советские историки успешно преодолели “теорию” особого пути развития феодализма у кочевых народов и установили, что в основе феодализма у кочевников лежат общие экономические законы, свойственные феодализму у всех народов, что основой феодализма у кочевников, как и повсюду, является феодальная собственность на землю, которая реализовывалась в различных специфических формах присвоения земельной ренты. При всех особенностях патриархально-феодальных отношений у кочевых народов – сущность этих отношений является феодальной, как и у оседлых земледельческих народов. Утверждение о том, что патриархально-феодальные отношения свойственны только кочевым народам, что они представляют собой особый “вариант” феодальных производственных отношений, основой которых является собственность на скот, следует считать ошибочным, противоречащим марксистско-ленинскому учению об общественно-экономических формациях. Это утверждение не соответствует историческим фактам” [5, с.4-5].

Но несмотря на данное решение, в более позднее время дискуссия получила свое продолжение. И в данном параграфе подвергаются анализу основные постулаты концепции доминирования собственности на скот в советской историографии.

Как ранее было отмечено, альтернативой концепции классического кочевого феодализма стала концепция, стоявшая на тезисе о преобладании скота как основного средства производства. Данная концепция опирается на приоритет у кочевников общинной собственности на землю и частносемейной собственности на скот. Ее основные посылки базировались на особенностях материального производства кочевников, которым были присущи своеобразные формы землепользования и землевладения. Это обстоятельство полностью исключало возможность образования в кочевых обществах определенного и стабильного материального объекта земельной собственности. Данная концепция наиболее последовательно была обозначена и [6-9].

По мнению , “специфические условия кочевого скотоводства и военно-походный образ жизни у кочевников создали широкую общинную форму землевладения при частной собственности на стада и табуны”. Казахская кочевая община имела полную свободу кочеваний по всей территории ханства, не разграниченной между отдельными родоплеменными объединениями [6, с.389].

Аналогичную точку зрения высказывал , который писал, что “в условиях кочевого скотоводства собственность на землю складывается медленно, только как собственность рода, племени, общины, ибо само кочевое скотоводство могло существовать лишь при наличии больших необитаемых просторов, используемых кочевниками как сезонные пастбища без каких-либо ограничений. Кочевое скотоводство и частная собственность на пастбища были категориями, взаимно исключающими друг друга. История показывает, что там, где возникла частная собственность на землю, тогда и там кончалось кочевое скотоводство” [10, с.39].

Говоря о данном направлении исторического исследования в кочевом обществе, следует отметить, что концепция не исключала “классовости” среди номадов. Здесь менялось основное средство производства, (в конкретном случае это скот), тогда как представители концепции кочевого феодализма основное средство производства видели в земле. Так или иначе, но представители этих направлений, используя марксистскую парадигму, оперировали в основном цитатами “классиков”. Однако одни подходили к данному учению более догматично, другие - пытались приспособить ее к объяснению кочевого общества. Так, например, рассматривая специфику основных средств производства в обществе номадов, приходит к следующим умозаключениям: “Под основным средством производства марксизм-ленинизм понимает средство труда, точнее сказать, орудия труда, а не элементы предмета труда или сырья. Естественное пастбище для кочевого скотоводства является не более чем одним из элементов предмета труда, т. е. сырого материала, без которого оно не может существовать, как промышленное предприятие не может работать без сырья” [7, с.40]. По его мнению, главное технологическое отличие кочевого скотоводства от пашенного земледелия состоит в том, что в первом труд прилагается к животным (имеется в виду разведение и уход за ними), а дикотравное пастбище с водными источниками или снежным покровом, на котором пасется скот, выступает в качестве соучаствовавших природных условий или элементов предметов труда, а не орудием труда. Труд скотовода в основном направлен на преобразование и адаптацию животных с целью использования их в качестве орудий своего труда в производстве нужных ему продуктов [7, с.37].

Своим оппонентам, которые ратовали за то, что скотоводство не может существовать без пастбищ, а, следовательно, не может являться главным средством производства, приводит следующие аргументы. По его мнению, “невозможность существования кочевого скотоводства как процесса производства без естественного травостоя земли не может быть доказательством того, что земля была основным средством производства кочевого скотоводства. Роль основного средства производства определяется не только тем, что без него не может происходить процесс производства. Производство, например, стада не может осуществляться без воздуха, но из этого не следует, что воздух есть основное средство производства. Роль основного средства или средства труда обуславливается той особой производительной функцией, которая проявляется в самом процессе труда как функция одного из действующих факторов производительных сил общества” [7, с.57].

Данной концепции придерживался и , хотя он оговаривает общую закономерность, которая была свойственна кочевой и земледельческой цивилизациям. По его мнению, “развитие производительных сил и производительных отношений происходило в Казахстане по тем же общим законам развития человеческого общества, которые открыты К. Марксом” [11, с.18]. При этом он подчеркивает особенности исторического процесса в Казахстане, как и в других странах.

Эта особенность, с его точки зрения, в условиях кочевого скотоводства, заключалась в том, что основным средством производства был скот, а не земля. Но скот являлся не только средством производства, он был в то же время продуктом производства, продуктом потребления и затем товаром [11, с.26], [12,с.51].

Принципиальное различие средств производства тесно связано с определением объекта собственности в кочевой среде и с присвоением материальных благ, а также с характером эксплуатации в обществе номадов.

эту проблему объясняет тем, что в условиях имущественного неравенства и эксплуатации человека человеком в оседлом земледельческом обществе появляется частная собственность на землю как на основное средство производства земледельца; при кочевом же скотоводстве этим условием является частная собственность на скот как на основное средство производства. Общественное производство казахов-кочевников в XVIII веке и позже характеризовалось им, с одной стороны, общим владением пастбищной территорией, с другой – частной собственностью индивидуальной семьи на скот. В кочевом обществе казахов в XVII - XVIII вв. и позже имущественное неравенство, экономическое положение общественных групп, контрасты в общественно-экономической жизни населения, выражавшиеся в противоречиях между богатством и бедностью, правами и обязанностями, господством и подчинением, - все это, в конечном счете, определялось размером частного скотовладения [13, с.53-54].

Таким образом, частная собственность на стада и табуны, заключает , явилась основой для появления зависимого слоя населения. В результате чего крупные скотовладельцы эксплуатировали малообеспеченных и необеспеченных скотом массы населения, т. е. скот и табуны стали основным орудием эксплуатации рядовых общинников [7, с.115].

Таким образом, мы видим, что строго придерживается классовой позиции в кочевом обществе, игнорируя даже тот факт, что у кочевников в традиционный период отсутствовала даже частная собственность на скот, хотя оговаривает наличие у них частносемейной собственности на скот.

Не противоречил классовой позиции в своих работах и , по мнению которого,“скот, как основное средство производства, находился в основной массе у феодалов-баев. Они были собственниками многотысячных табунов, в то время как основные производители – казахские крестьяне имели такое количество скота, которого было недостаточно для обеспечения прожиточного минимума. Это определяло положение бая в обществе и эксплуатацию им беднейшего крестьянства. Именно бай был основной фигурой класса эксплуататоров” [10, с.51].

В результате определения основного средства производства в кочевом обществе, которым являлся скот, и основного собственника этих средств производства, которым являлся бай, возникла необходимость определения всего механизма взаимодействия бая и рядовых общинников, а также определения всех форм эксплуатации, как главного фактора в реализации собственности в кочевом обществе. Применяя классовый подход при объяснении кочевой цивилизации, исследователи должны были найти элемент использования чужого труда для нормального функционирования байского хозяйства, что одновременно было главным элементом воспроизводства байского хозяйства.

В данном случае и видели основную форму эксплуатации рядового кочевника в наделении его скотом, чтобы он работал на бая, пас его скот и т. д. [10, с.52], [7, с.159-160]. Реализацию собственности на скот видит в феодальной ренте в виде отработок в байском хозяйстве всякого рода повинностей, оброков, подношений, подарков баю. “Таким образом, в условиях патриархально-феодальных отношений присвоение ренты есть форма реализации собственности на скот. Для Казахстана, как господствующая, характерна отработочная рента. Сюда относится труд саунщика, консы и других зависимых групп в хозяйстве бая” [10, с.53], - пишет он.

Мы видим, что находит зависимую часть населения, однако, приведенная категория эксплуатируемых кочевников уже не нова, она также поддержана и принята представителями концепции “кочевого феодализма”. Как и представители данной концепции, сторонники общинной собственности на землю признают фактическое право богатых общинников на пастбища. На это обстоятельство особое внимание обращает [10, с.54].

Е. Бекмаханов в такой ситуации занимал фактически пограничную точку зрения. По его мнению, “наличие частной собственности на скот и концентрация его в руках крупной феодальной знати было определяющим моментом в общественных отношениях внутри казахского общества. В земельном вопросе, кто владел огромным стадом, тот фактически выступал хозяином земель” [14, с.91].

Однако так или иначе, исходя из логического и содержательного контекста работ всех вышеприведенных авторов, земля не являлась объектом собственности какого-либо лица. Фактическое право распоряжения землей, признаваемое за крупными скотовладельцами, реализовывалась в кочевой общине. Из чего следует, что основным собственником земли является община.

С другой стороны, представители данного направления не уделяли должного внимания общинной собственности на землю. Однако существовала точка зрения, согласно которой полностью отрицалось право собственности на пастбища за кем бы то ни было, даже за общиной. В частности, в своей работе это отмечают и Г. Керимбаев, которые считают, “что у казахов в это время не было такой, строго дифференцированной, родовой собственности на земельные угодья… Ввиду этого, несмотря на формальное закрепление отдельных урочищ за определенными родовыми подразделениями, у них происходил постоянный передел земель, в результате которого сильные роды захватывали наиболее удобные пастбищные участки. Это явилось одной из причин, в результате которой, в особенности в неурожайные годы, возникали распри и междоусобицы” [15, с.53].

Участившие столкновения и Г. Керимбаев объясняют отсутствием реальной общинной земельной собственности, при этом авторы делали такое заключение без учета характера исторического периода, т. е. применяя данный вывод как к традиционному, так и к колониальному этапу истории Казахстана. Хотя вывод в такой ситуации напрашивается сам собой: возникавшие столкновения в большей степени являлись следствием имперской политики России, которая порождала земельную тесноту. Этому авторы не уделили должного внимания.

Так или иначе, община признается главным собственником земли: в историографии этой точки зрения придерживаются фактически все исследователи.

отмечает, что “казахи большой орды, будучи разделены на 30 волостей, независимо от этого их роды имеют свои исторические места для кочевок, именно: Джалаиры на каратале, Албаны по обеим сторонам хребта Алтын-Имельского и частично на Чорыне, Дулаты к западу от Чарына до Балхаша и к югу от Или до гор Алатау” [16, с.335].

Таким образом, в традиционный период на территории Казахстана земельная собственность определялась значением кочевой общины. “В условиях раннефеодальных отношений, - отмечает , - в Казахстане еще не сложилось феодальной земельной собственности и феодалов как основы развитого феодализма, поэтому политическая власть здесь базировалась на иной основе. Все султанские семьи были, прежде всего, крупными собственниками скота, а ханы и султаны, имевшие политическую власть, – военными вождями, предводителями объединяемых ими на время войны родов” [17, с.68].

отмечал, что, “султаны-правители не имели земельной собственности. Ханы выделяли своим сыновьям в удел не землю, а тот или иной род или несколько родов, состоящих из какого-то количества кибиток” [17, с.68-69]. Тем самым автор отрицал собственность на землю.

“Земля, - по мнению , - по которой кочевал род, управляемый султаном, всегда была собственностью рода, а не султана. Так как границы кочевий между родами были очень неопределенны и не устойчивы, а пользование кочевьями часто основывалось на праве первого захвата, то естественно, что территория, которую султан мог считать находящейся под своей властью, т. е. своим юртом, фактически определялись лишь расположением летовок и зимовок. Без сомнения, что в отдельных случаях султаны, как и хан, регулировали кочевание, заранее определяя пути перекочевок, места стоянок, особенно в период передвижения родов из-за неурожаев трав или воды. Регулирование пастбищами являлось обязательным условием существования кочевого скотоводства, без него восторжествовал бы хаос в пользовании землей, который привел бы к нарушению пастбищно-кочевой системы. При родовом строе этим ведали родовые старшины, а в патриархально-феодальном обществе, кроме старшин, феодализирующаяся знать – ханы, султаны” [17, с.69].

По мнению , регулирование - это главный фактор существования кочевого скотоводства, при этом из контекста сказанного можно отметить, что главным регулятором пастбищ выступала знать. К сожалению, не уточняет, какую цель преследовала знать при регулировании. Либо знать придерживалась регулирования пастбищами, которые сложились в течение многих веков, либо преследовала свои корыстные цели. Несмотря на отсутствие прямого ответа на данный вопрос, из контекста работ В. Шахматова можно понять, что родовая знать при земельном регулировании исходила из потребностей общины и сложившейся системы кочевания. Дело в том, что технологический цикл номадного хозяйства не позволял игнорировать экологический фактор. Экологическая обстановка играла для кочевого хозяйства главную роль, в соответствии с этим большую роль приобретали знания природно-климатических условий, основным носителем этих знании были те члены общины, которые представляли всю экологическую обстановку на том или ином пастбище в тот или иной сезон того или иного года.

Как было отмечено в первом разделе, сторонники доминанты собственности на землю отождествляют функцию регулирования и пользования пастбищами с правом собственности султанов и рядовых старшин на землю.

Однако, исходя из работ представителей данного направления, можно поставить под сомнение право общиной собственности на землю, так как последнее не имело монопольного закрепления в кочевом социуме. (Здесь мы сталкиваемся с правом пользования землей того или иного рода, каким-либо другим родом, племенем). В работах и довольно много противоречивых сведений об общинной собственности на землю. Главная причина, очевидно, кроется в идеологическом прессе, который всегда испытывали историки. Следующая причина, скорее всего, связана с тем, что авторы пользовались источниками уже колониального периода, и фрагменты их переносят на весь период существования кочевой цивилизации. В связи с этим нередко примеры, которые они приводят, относятся к колониальному периоду, в частности, они пользуются названиями социальных групп, которые являются продуктом уже XIX века. Но, говоря об этом, хотелось бы подчеркнуть то обстоятельство, что в своих работах и пытаются придерживаться конкретных хронологических рамок. Толыбеков подчеркивает, что для казахского патриархально-феодального общества XV – XVIII веков было характерно господство кочевого скотоводства при частной собственности на скот и общинном владении пастбищами. При этом последнее признается как обязательное условие существования кочевого скотоводства [18, с.76-77].

Продолжая мысль сторонников данной концепции по проблеме общинной собственности на землю, говорит о наличии корпоративной собственности на пастбища. По его мнению, “экономические отношения, существующие в кочевых обществах, покоятся на двух важнейших основаниях: частной собственности на скот и корпоративной собственности на пастбища” [19, с.222]. учитывает особенности кочевого землепользования, когда для ведения хозяйства необходимы большие ареалы, что не позволяло закрепить земли не только за отдельными лицами, но и за общиной, в этой связи даже отрицается общинная собственность на землю (понятие “общинная собственность” заменяется понятием “корпоративность” или “общая собственность”). выделяет две формы проявления корпоративной собственности. В первом случае вся территория теоретически и практически принадлежат кочевому обществу в целом. Во втором случае, верховная собственность теоретически принадлежит всему кочевому объединению, на практике они распределяются на правах владения и пользования между его различными подразделениями. Автор предполагает наличие более сложных форм расчлененных прав собственности, владения и пользования.

Скорее всего, на территории Казахстана в разные исторические периоды имелись обе эти формы. Во время существования традиционного казахского общества в окончательной форме закрепилась вторая форма, однако, она реализовывалась благодаря существованию права первозахвата. Члены кочевой общины в процессе кочевания накапливали необходимые знания (природно-климатические, ландшафтные, и т. д.), что позволяло им осуществлять оптимальный переход. Благодаря чему общине удавалось прибыть на намеченное пастбище раньше других, и тем самым осуществить первозахват. Таким образом, кочевая община фактически закрепляла данные территории в исключительное, но не в монопольное пользование.

Главный постулат “землистов”, утверждавших, что право регулирования пастбищами главами родов, это фактическое право распоряжения кочевьями, что является проявлением частной собственности на землю, отвергает. По его мнению, право регулирования это проявление общественной функции, которой род, община, наделили того или иного субъекта, за что последний получал определенные привилегии [19, с.225]. Как видим, А. М,Хазанов в корпоративной собственности на пастбища выделяет право владения и пользования.

Однако отсутствие права распоряжения еще не говорит об отсутствии земельной собственности, поскольку функционирование данного института в кочевой цивилизации имело ряд особенностей. Для сравнения возьмем собственность на скот. С одной стороны, исследователи утверждают о наличии частной собственности на скот, как об очевидном явлении, но с другой, - это утверждение ставится под сомнение.

Исследованием института собственности на скот занимался [20, с.11-61]. Исходя из контекста рассуждений, наблюдаемых в его работе, можно видеть, что он принадлежит к представителям концепции доминанты собственности на скот, то есть он признает, что скот в казахском обществе являлся основным средством производства.

“С XV до XIX в. частная собственность на скот и другие средства производства, кроме земли, выступает у казахов как семейная собственность. Для характеристики права частной собственности нужно выяснить, что представляет собой здесь семья, являющаяся субъектом права собственности” [20, с.15], - пишет он.

“Общее направление развития казахской семьи в XVIII – XIX вв. можно охарактеризовать как развитие от патриархальной семьи в форме задруги к патриархальной римской и далее к индивидуальной семье. Все же в конце XIX в. нельзя еще говорить о господстве индивидуальной семьи, состоящей в основном из мужа, жены и детей, нельзя, соответственно, говорить и об индивидуальной собственности главы семьи на семейное имущество” [20, с.17], - продолжает .

Однако, с другой стороны, автор отмечает, что в конце XIX века глава семьи узурпировал все имущественные права остальных ее членов. Его индивидуальное право собственности вытеснило как права сыновей, так и жен [20, с.35]. Юридическии здесь на лицо частная семейная собственность, фактически - частная собственность главы семьи.

Таким образом, выделяет собственника скота, которым фактически стал глава семьи. Однако отношения собственности на скот, несмотря на свою очевидность, имели сложные переплетения, где наряду с частной семейной собственностью, как говорилось ранее, присутствовала так же родовая собственность. Она, по мнению автора, сохранялась до конца XIX века и являлась основой феодальной эксплуатации [20, с.61].

По мнению , “господство частной семейной собственности не только не ущемлялось, не смягчалась наличием указанных пережитков, а напротив, пережитки коллективной собственности, умело использовались знатью, решительно содействовали укреплению частнособственнических, эксплуататорских позиций” [20, с.60]. Такой вывод исследователь должен был сделать в силу идеологической доктрины того времени, как это было принято в советской историографии.

Другой исследователь кочевого общества, Г. Марков, предпочтение отдавал собственности на скот [21]. В своей работе он выделяет два этапа в развитии института собственности на землю: традиционный и колониальный. Скот и домашнее имущество, по мнению Г. Маркова, составляли частную семейную собственность: “Пастбища, как и в позднейшие времена, не являлись частной собственностью и ими пользовались в границах расселения жуза входящие в него группы скотоводов. При этом пути кочевания и места сезонных пастбищ определялись обычаем первого захвата, личной договоренностью, правом сильного” [21, с.141]. Отсутствие собственности на землю автор объясняет наличием большого количества земли, когда главной ценностью пастбища являлось наличие водного источника, и все споры, которые имели место, были по поводу воды, а не пастбища. Другим интересным обстоятельством, о котором следует сказать, - было то, что Г. Марков жузы рассматривал как административные единицы, что подтверждается содержанием его работ. Поскольку жузы являются административными единицами, то, естественно, кочевые общины, проживавшие в них, должны были каким-то образом регламентировать земельные отношения между жузами. Между тем такой регламентации земельных отношений мы не наблюдаем. Таким образом, кочевые общины не могли закрепить территории жузов в монопольное пользование, как не могли это сделать все племенные группы того или иного жуза. Проблема земельных отношений и тематика жузов как таковой не решена в историографии до сего дня.

При исследовании земельных отношений периода колонизации Г. Марков руководствуется нормами обычного права казахов. Однако в нем, по его словам, не отражены земельные отношения, следовательно, монопольной собственности на землю нет. Марков подтверждает, что до прибытия русских земля не находилась в личной собственности. Кроме того, он не опровергает тот факт, что землепользование со второй половины XIX стало неравным. Однако он не находит субъекта собственности на землю и ориентируется на общину как на собственника всей земли, игнорируя тем самым фактическую сторону дела.

Как свидетельствуют источники того периода, благодаря праву первого захвата, богатые казахи, имевшие большее количество скота, откочевывали на дальние пастбища, тем самым присваивая кормовой запас, тогда как бедные казахи не откочевывали далеко от зимней стоянки. Это свидетельствует о распаде казахского аула конца XIX века, когда община теряла свое значение в результате трансформации традиционных хозяйственных отношений [22]. Все эти процессы стали возможны благодаря крестьянской колонизации края.

Г. Марков не заостряет внимание на колонизации края и не ставит ее в качестве причины трансформации хозяйства. Из контекста исследования становится ясно, что автор идеализирует колониальные реформы, которые, по его мнению, внесли порядок в систему землепользования “Царская администрация, - отмечает Г. Марков, - стремилась внести некоторый порядок при кочевании, например, устанавливая для аульных групп каждой волости обязательные маршруты” [21, с.188].

Г. Марков не ставил проблему соотношения законодательства империи с фактическим правом собственности в казахском обществе исследуемого периода. Однако он признает собственность семьи на зимние стоянки и что земля становится объектом купли-продажи, но все же заостряет особое внимание на преобладании общинной собственности на землю. Автор не затронул проблему колонизации Казахстана российской империей, выраженную в земельных “изъятиях”. Он констатировал изменения земельных отношений, не показав причинно-следственных связей этого явления. Однако, несмотря на пристрастное отношение при разборе земельных отношений, автор показывает эволюцию землепользования казахов в полном объеме. Прежде всего, в период второй половины XIX – начала XX века кочевые территории переходят, - как он пишет, - фактически в индивидуальное пользование, когда реализовывается право распоряжения, проявляется это благодаря аренде и купле-продаже земли. Все эти моменты автор вынужден констатировать, но при этом, к сожалению, Г. Марков не показывает внутреннюю структуру функционирования данного института.

Важный постулат, который нужно было доказать в исследованиях советского периода, это эксплуататорская функция собственности, т. е. реализация прав собственности непосредственным собственником.

На эксплуататорскую функцию собственности высказал свои взгляды , особо выделяя при этом эксплуататорскую роль родовой знати, кочевой общины. “Одной из наиболее распространенных форм частнособственнической эксплуатации в этих обществах является сдача крупными скотоводами скота на выпас беднякам, т. е. по существу, в аренду, на условиях предоставления последним определенной части приплода и продуктов скотоводства (шерсти, молока), получаемых за время выпаса, и присвоения собственником стада основной части приплода и продуктов скотоводства. Эта форма эксплуатации была известна под названием “саун” [23, с.263]. И далее: “Лично-зависимые скотоводы-кочевники, эксплуатировавшиеся в качестве крепостных, оброчных невольников и т. д., имели в одних случаях собственные стада, в других – скот, полученный в пользование от господина. В обществах скотоводов-кочевников имела то или иное распространение и эксплуатация на основе крупной частной собственности племенной знати” [23, с.264].

Необходимо отметить, что в своих рассуждениях особо выделяет эксплуататорский характер кочевой цивилизации, имея в виду отношения между знатью и рядовым общинником, так и выделяя внешнюю эксплуатацию, отношения между кочевниками и зависимым земледельческим населением. В результате автор не видит существенных различий между древностью, средневековьем и новым временем.

“Вполне понятно, - заключает , - что в государствах кочевников, нередко включавших и покоренные земледельческие общества, широко практиковалась и налоговая эксплуатация как кочевого, так и оседлого населения. В периоды завоевания и господства кочевников над земледельческими народами она, видимо, составляла главный источник дохода господствующего класса кочевых обществ” [23].

Данной позиции придерживался и , отмечая внешне эксплуататорские отношения кочевников и земледельцев [24, с.174].

Подытоживая кратко все ранее изложенное, отмечает, что “в сословно-классовых обществах средневековья и нового времени практиковались в качестве господствующих и негосподствующих те же самые основные формы добуржуазной частнособственнической эксплуатации, которые были характерны и для древних сословно-классовых обществ” [23, с.264]. То есть мы видим, что оставляет сложившуюся систему эксплуатации без изменения, не обращая внимание на те процессы в обществе, которые были привнесены извне. К тому же автор попытался применить данную схему при объяснении цивилизации кочевников. Возможно, данная ошибка заключается в том, что автор попытался объяснить историю неевропейских народов применив общий универсалий для народов Востока. Отправной точкой для исследователя в объяснении эксплуататорского характера собственности послужил Китай [23].

Необходимо отметить, что цивилизация кочевников Центральной Азии не являлась типично восточной, где присутствовал сильный институт государственного управления, получивший название “восточный деспотизм”, посредством которого осуществлялось руководство всеми процессами в обществе, включая и хозяйство. Данный тип государственного устройства никогда не был характерен для кочевой цивилизации, где степень давления на индивида со стороны государства минимальна, а порой и вовсе отсутствует, где преобладают отношения свободных общин. Эта сторона взаимоотношений индивида, общины и государства в историографии даже не поставлена. В советской историографии идеализируется роль ханов и султанов, которые, если исходить из контекста исследований, фактически являлись собственниками казахской земли, хотя это не соответствовало действительности.

В советской историографии, как видим, основное внимание уделяется формационному обоснованию общества кочевников, особо не заостряется внимание на особенностях хозяйственного развития. Кроме того, необходимо учитывать то, что советская историография не рассматривала номадизм как уникальную, детерминированную экологической системой цивилизацию. В объяснении кочевой цивилизации в историографии довольно часто можно встретить оценку “хозяйственного анахронизма”, что приводило советских историков к естественному заключению о неспособности данной цивилизации развивать политические и экономические институты, которые получили законченную схему в земледельческой цивилизации. Даже те исследователи, которые признавали особенность степной цивилизации, вынуждены были подчеркивать ее синкретизм, исключением не является и институт собственности на землю.

Так, появление частной собственности на землю и связывают только с процессом оседания кочевников [10, с.56], [18, с.77]. При этом они четко оговаривают, что даже несмотря на начавшийся процесс оседания, это не приводило к окончательному сложению частной собственности на землю. Как отметил , верховным собственником казахских земель считалось царское правительство, которое, исходя из задач колонизации, не практиковало в Казахстане продажу или раздачу казахам земли в частную собственность. Еще ранее данное обстоятельство подтверждал . “В 1861 году было разрешено казахам заводиться прочною оседлостью и заниматься хлебопашеством, но при условии разъяснения им, что земли отводятся не в собственность, а только во временное пользование”, писал он [11, с.34], [25, с.417].

Но данная мысль не получила дальнейшего развития в работах и . Они в своих работах фактически подтвердили феодальные отношения в казахском обществе, правда, делая небольшую поправку в отношении категории “феодальные отношения”, сводя ее к обозначению “полуфеодальных отношений”. Конечные выводы авторов ничем практически не отличаются от сторонников доминанты собственности на землю в процессе производства, поскольку все сводится к тому, что общинная форма собственности на землю существовала в рамках классового общества [11], [13, с.53], [7, с.604].

Рассматривая кочевое общество, видел дальнейшую перспективу развитие насельников Казахстана того периода только в оседании. По его мнению, кочевое скотоводство и связанная с его ведением общинная форма землевладения тормозили процесс развития производительных сил общества и дальнейшую классовую дифференциацию среди кочевников [13, с.77], [7, с.495-593].

В дальнейшем, переходя в своих работах к колониальному периоду, представители данного направления также придерживались эксплуататорского характера собственности в кочевом скотоводстве. Как уже говорилось выше, земля для кочевников являлась важным условием производства, а не средством производства. Основным средством производства являлся скот, отсюда автоматически выводилась форма собственности, которая выражалась посредством эксплуатации рядовых кочевников. Как следует понимать из их работ, эксплуатация в кочевом обществе осуществлялась с помощью скота, что явилось формой реализации собственности в данном обществе.

Главная точка зрения в советской историографии при изучении института собственности заключалась в подтверждении эксплуататорской формы собственности у номадов. Особо это получило развитие в исследованиях , что было приведено выше [23].

Подвергая анализу исследования, нашедшие отражение в данном разделе, необходимо отметить то обстоятельство, что основная полемика до сих пор ведется вокруг проблемы развития феодализма в Казахстане в традиционный период. Одновременно с этим следует констатировать, что альтернативная концепция не отличается от теории “кочевого феодализма”, поскольку подчеркивает классовую модель общества казахов-кочевников. Фактически обе стороны базировались на одних и тех же методологических установках, что не меняло внутренней сути изучаемого явления. Что же касается собственности, то следует констатировать, что данный институт выводился из феодальных отношений путем наложения методологических штампов, принятых в советской историографии. Исходя из этого, можно сделать вывод, что в советской историографии институт собственности в обществе номадов не был должным образом изучен. В настоящее время это требует особого рассмотрения, прежде всего в силу современной экономической ситуации и появления новых методологических построений.

Контрольные задания

1.  Скот как основное средство производства, с точки зрения В. Шахматова и С. Толыбекова.

2.  «Скотский феодализм» и «азиатский способ производства»: динамика исследования проблем.

3.  Этапы дискуссии по проблеме доминанты средства производства.

4.  Методологические установки представителей «землистов» и «скотского феодализма».

Литература

1.  Владимирцов строй монголов. Монгольский кочевой феодализм. – Л: Изд-во АН СССР, 1934. – 223 с.

2.  О некоторых вопросах экономики дореволюционного кочевого аула казахов // Вестник АН КазССР. – 1951. №. 8. – С.66-90.

3.  О формах феодальной эксплуатации в Казахстане в XIX веке // Вестник АН Каз. ССР. – 1951. №. 11. – С.93-108.

4.  Материалы научной сессии, посвященной истории Средней Азии и Казахстана в дооктябрьский период. – Ташкент: Изд-во АН УзССР, 1955. – 590 с.

5.  Решение объединенной научной сессии, посвященной истории Средней Азии и Казахстана в дооктябрьский период. – Ташкент: Изд-во АН УзССР, 1954. – 10 с.

6.  Толыбеков экономики и организации кочевого скотоводческого хозяйства казахов в конце CIC начале CC веков // Труды института экономики АН КазССР.– 1957. – Т. II. – С.3-91.

7.  Толыбеков -экономический строй казахов в XVI - XIX веках. – Алма-Ата: Казгосиздат, 1959. – 448 с.

8.  Толыбеков общество казахов в XVII – начале XX века. - Алма-Ата: Наука, 1971 – 633 с.

9.  Шахматов пастбищно-кочевая община. (Вопросы образования, эволюции и разложения). - Алма-Ата: Изд-во. АН Каз. ССР, 1964 – 207 с.

10.  К вопросу о причинах относительной застойности патриархально-феодальных отношений у кочевников // Вестник АН КазССР№ 5. – С. 35-47.

11.  К вопросу о сложении и специфике патриархально-феодальных отношений в Казахстане // Вестник АН КазССР№ 7. - С. 18-36.

12.  О сущности патриархально-феодальных отношений у кочевых народов Казахстана // Материалы научной сессии посвященной истории Средней Азии и Казахстана в дооктябрьский период. – Ташкент: Изд-во АН УзССР, 1955. – С. 50-59.

13.  К вопросу о правильном определении общественно-экономического строя казахов в XVIII в. и позже // Известия АН КазССР. Серия общественная№ 3. – С. 45-62.

14.  К вопросу о социальном строе казахов второй половины XIX в // Вестник АН Каз. ССР№ 2. – С.89-104.

15.  , Из истории приаральских и присырдарьинских казахов конца 18 начала 19 в // Известия АН Каз. ССР. Серия общественная -1969. - № 2. - С. 51-62.

16.  Венюков о населении Чжунгарского пограничного пространства // Известия имперского русского географического общества. - СПб, 1871. - Т VII, вып. II. - С.335.

17.  Шахматов черты казахской патриархально-феодальной государственности // Известия АН КазССР. Серия истории, археологии и этнографииВып. 3. - С. 67-79.

18.  О патриархально-феодальных отношениях у кочевых народов // Вопросы истории№ 1. - С. 75-83.

19.  Хазанов и внешний мир. Изд. 3-е, доп. – Алматы: Дайк-Пресс, 2000. – 604 с.

20.  Фукс право казахов в XVIII – первой половине XIX века. - Алма-Ата: Наука КазССР, 1981. – 224 с.

21.  Марков Азии: структура хозяйства и общественной организации. - М: Изд-во МГУ, 1976. – 319 с.

22.  РГВИА. Ф. 414; оп. 1, д. 405. - Лл. 1-18, 18об.

23.  Илюшечкин и собственность в сословно-классовых обществах. (Опыт системно-структурного исследования) - М: Наука, 1990. – 435 с.

24.  Крадин в цивилизационном и формационном развитии // Цивилизации. – М: Наука, 1995. – Вып. III. - С.164-179.

25.  Тургайская область. Исторический очерк. - Т. 1. – Тверь: Б. И, 1902. – VII-524 с.

Содержание

Предисловие 3

Тема 1 Основные направления

изучения земельной проблемы 7

Тема 2 Земельная собственность

в русской историографии 17

Тема 3 Переселение и земельная проблема

в казахском обществе в работах А. Букейханова 41

Тема 4 Земельная собственность в

работах представителей классического феодализма

советской историографии 62

Тема 5 Теория феодализма в концепции

, и других 86