Историография проблемы земельной собственности в казахском обществе второй половины XIX – начала XX в. в (стр. 1 )

Министерство образования и науки Республики Казахстан

Павлодарский государственный университет им. С. Торайгырова

Кафедра Древней и средневековой истории

ИСТОРИОГРАФИЯ ПРОБЛЕМы ЗЕМЕЛЬНОЙ СОБСТВЕННОСТИ В КАЗАХскОм ОБЩЕСТВЕ ВТОРОЙ ПОЛОВИНЫ XIX – НАЧАЛА XX В. В.

Учебное пособие

для студентов

исторических специальностей

Павлодар

УДК 93)

ББК 6Каз) я 73

Е 96

Рекомендовано ученым советом ПГУ им. С.Торайгырова

Рецензенты:

доктор исторических наук, профессор

доктор исторических наук, профессор

кандидат исторических наук, доцент

Историография проблемы земельной собственности в казахском обществе второй половины XIX – начала XX в. в. – Павлодар, 2003. – 104 с.

Учебное пособие предназначено для студентов исторических специальностей, изучающих историографию Казахстана. В работе освещены основные направления дореволюционной и советской историографии, парадигмальные установки авторов занимавшихся исследованием земельной собственности в казахском обществе.

2003

Павлодарский государственный университет им. С. Торайгырова, 2003

ISBN - 9– 7

ББК 6Каз) я 73

Е 96

Историография проблемы земельной собственности в казахском обществе второй половины XIX – начала XX в. в.

ISBN - 9–

Предисловие

Известно, что собственность как определенный социальный институт выступает выражением совершенно особого рода общественных отношений между людьми, которые обнаруживаются в их отношении к вещам, то есть материальных отношениях. Материальные отношения собственности – это ничто иное, как вся совокупная система существующих в социуме производственных отношений, включая отношения собственно производства, распределения и обмена.

Уже отсюда ясно, что институт собственности выступает фундаментальным аспектом функционирования любого, за исключением, пожалуй, первобытно-общинного общества. Более того, степень распространения и легитимности этого института выступает своеобразным показателем уровня культурно-цивилизационного развития того или иного общества. Неслучайно, когда была развернута полемика (о ней мы еще неоднократно будем говорить) по поводу формационной идентификации традиционных обществ, то главными, наиболее часто повторяемыми аргументами здесь выступала апелляция к отношениям собственности.

Все мы четко представляем, что такое капитализм именно потому, что отношения собственности в этом способе производства выступали в прозрачном виде. Когда же речь заходила о феодализме, например, то здесь данный субъект анализа как бы исчезал, а потому мало кто сколько-нибудь вразумительно мог дать четкий ответ на вопрос: чем радикально отличается феодальная общественно-экономическая формация от рабовладельческой.

Еще большую путаницу вызывал вопрос: что есть социализм. И опять-таки все от того, что советская “марксистско-ленинская политэкономия социализма” не могла дать недвусмысленную характеристику природы и сущности отношений собственности при данном “самом гуманном общественном” строе.

Итак, феномен собственности – это именно тот своеобразный код, который раскрывает сущностную природу развития любого общества. Будь то его прошлое, настоящее или будущее.

Когда однажды, в самом начале независимого развития России, ее президента спросили – какую же Россию мы теперь строим: социалистическую или капиталистическую – он ответил: ни ту, ни другую. Между тем общественно-историческая эволюция выработала до сих пор только две социально-экономические модели: рыночную и нерыночную.

Именно рынок – есть фундамент, закономерный базис правового демократического общества. Но рынок “запускается” только и именно отношениями частной собственности. Если они есть - рынок, нет – и о рынке можно говорить лишь на уровне демагогии. Между тем, как говорится в одной турецкой пословице “сколько раз не говори “халва” - во рту слаще не станет”. Сегодня многие политики уподобляются этой поговорке, заявляя, что рынок во всю развивается, хотя институт частной собственности отнюдь не легитимен.

Придать широкий статус частной собственности просили все последние годы “перестройки” видные общественные деятели в окружении . Однако он всячески блокировал эту идею, ссылаясь на то, что в России якобы никогда не было частной собственности на землю (в этом мнении его поддерживали так называемые писатели-деревенщики: П. Проскурин, Н. Белов, В. Распутин, В. Можаев, Н. Солоухин и др.). Ельцине этот тезис подхватили “евразийцы” в лице “аграрников” и “коммунистов”. Только совсем недавно закон о частной собственности на землю получил в российской думе хоть какую-то перспективу. Столь же трудная судьба характерна для частной собственности на землю в Казахстане. Эта идея, то затухая, то вспыхивая с новой силой, дебатировалась в верхах на протяжении почти всего десятилетнего периода независимости.

Между тем и сегодня идея частной собственности на землю обретает яростных противников на самых разных уровнях, вплоть до высоких сфер управления и парламента. При этом они очень часто манипулируют историческим прошлым, заявляя, что казахи не знали элементов частной собственности, что ими движила исключительно община как всеобщий феномен.

Думается, что в этом вопросе не должно быть места каким-то спекуляциям историческим прошлым народа. Утверждать, что казахи вообще не знали частной собственности – все равно, что отказывать им в цивилизационной истории человечества, уподоблять их субъектам первобытно-общинного строя. Казахи, как и другие народы, познали в своей истории весьма развитые отношения собственности и, если они не проявлялись в явной, т. е. прозрачной форме, то это не значит, что их вовсе не было. Номадный способ производства породил свою специфику, свою модификацию, механизм которых – до сих пор предмет интенсивного поиска науки. Но что она была – факт давно доказанный.

Известен афоризм, согласно которому настоящее ищет своей опоры в прошлом. И сегодня, когда мы идем к рынку, который без отношений частной собственности лишь жалкая профанация, исторические изыскания должны вселять уверенность, что все у нас получится, ибо настоящее – это повторение, хотя куда более сложное, прошлого. Исторический опыт показывает, что казахский народ, все казахстанское общество способны воспринять (и это мы уже видим) самые передовые рыночные идеи и институты. История помогает нам в этот нелегкий час.

Думается, что сказанное объясняет, почему так актуальны сегодня исследования по проблемам собственности в казахском обществе. Однако эти проблемы столь запутаны, что здесь не обойтись без предварительного историографического анализа, поскольку только с его помощью можно установить изученные, малоизученные и вообще неизученные аспекты данного вопроса. Вот почему важно развернуть не только конкретно-исторические, но и историографические исследования. Прежде всего, это проблема определения основных дефиниций и подходов, соотношение экономических и юридических категорий. До сего дня в исторической литературе вопрос о собственности является открытым. Несмотря на то, что историки тяготеют к той или иной концепции, каждая из них страдает необъективностью, что не позволяет прийти к единому мнению. Неразрешенность вопроса о собственности накладывает отпечаток не только на историческую науку, но и на другие дисциплины, связанные с историей, прежде всего, историю экономики [1, с.14]. Представители экономической науки ставят главной проблемой в кочевом хозяйстве характер собственности на скот и пастбищную территорию. На сегодняшний день данный вопрос, несмотря на множество исследований, остался нераскрытым, что позволяет усомниться в выводах данных работ.

Таким образом, актуальность тематики нашей работы видится нам как бы в двух плоскостях. Во-первых, это научно-познавательный аспект. Думается, настало время вновь обратиться к теме отношений собственности, для чего здесь нужна определенная научная инвентаризация того, что здесь уже наработано, т. е. необходима целая, на наш взгляд, серия историографических работ. Это важно потому, что если раньше, в советское время, занятие данной проблематикой считалось голой абстракцией, то сегодня, когда мы радикально меняем экономическую систему, она обретает действительную актуальность.

Из этого утверждения следует другая, актуализирующая посылка к постановке данного вопроса. Речь идет о прикладной, т. е. практической значимости проблемы. Ее экстраполяция на современность несомненна. Тем более, учитывая, что пусть и в измененных с помощью НТР формах, но номадный тип хозяйства сохраняется и будет сохраняться дальше (отгонно-пастбищное животноводство
). И потому здесь есть, что воспринять из прошлого, далеко не во всем плохого, опыта. И историческая наука должна помочь в этом.

Литература

1  Лойберт экономики: Учебное пособие. – М.: ИНФРА-М, 1997. – 128 с.

Тема 1 Основные направления изучения земельной проблемы

Тематика земельной собственности в значительной мере обуславливается степенью ее научной разработанности. Хотя вопросы собственности в том или ином контексте и рассматривались на уровне историографического анализа, специальных монографических исследований по данной проблематике до сих пор нет.

Отчасти это объясняется отсутствием методологического инструментария, с помощью которого можно было бы более или менее адекватно “препарировать анатомию” проблемы. Хрестоматийные “истматовские” стереотипы и схемы “марксистско-ленинской политэкономии” оказались не только непригодными для этого, но и, попросту говоря - ложными. Будучи зашоренной ими, советская историография так и не сумела раскрыть существо вопроса, но завела дискуссии по нему в теоретико-концептуальный тупик.

Необходимо отметить, что при исследовании традиционных институтов Казахстана ученые постоянно испытывали идеологический пресс. Дабы уйти от этого, исследователи изучали их механизмы на аналогичных традиционных обществах зарубежного Востока. Неслучайно в советской исторической науке активно описывались восточные общества, т. е. докапиталистические социумы, но при этом методологические подходы, применяемые в их исследованиях, не экстраполировались на историю докапиталистических отношений в Казахстане [1-2].

Жесткость идеологического давления того периода отмечена [3-4], исследовавшим историю становления казахстанской советской исторической науки. Благодаря его работам, можно узнать, в каких условиях жили и работали казахстанские историки, что заставляет нас понять их вынужденную необъективную интерпретацию исторических фактов.

В советской историографии, в силу вышеизложенных обстоятельств, для объяснения социально-экономической истории Казахстана применяли категориальный аппарат, разработанный и используемый в марксистско-ленинской методологии. При этом период докапиталистической истории Казахстана сводили к периоду существования феодализма. Данную концепцию применяли как главную методологическую догму в историографии.

Видя возникающие проблемы в объяснении докапиталистических обществ, востоковеды пытались включить в исследовательский анализ теорию так называемого “азиатского способа производства”.

Что же касается исследователей советской Центральной Азии, то они не применили данный подход в объяснении общества казахов докапиталистического периода. В их в работах фактически возобладала традиционная марксистская теория феодализма, что привело к исключению права собственности на землю в казахском обществе.

Возможно, “азиатский способ производства” не оговаривался по причине того, что при апелляции к нему пришлось бы рассматривать кочевников как особую цивилизацию, что не соответствовало устоявшейся схеме единого пути всемирного развития. Это можно объяснить также тем, что данная теория не была логически завершена К. Марксом и упоминается всего в нескольких его работах [5-6].

С другой стороны, применение этого понятия привело бы к продолжению спора об особенностях развития кочевой цивилизации казахов, а следовательно, их особой конкретно-исторической парадигмы.

Говоря об “азиатском способе производства”, необходимо сказать, что данная концепция рассматривала общину как главного собственника земли, с большей ролью государства [7, с.131].

“В Азии с незапамятных времен, - отмечает К. Маркс, - как правило, существовали лишь три отрасли управления: финансовое ведомство, или ведомство по ограблению своего собственного народа, военное ведомство по ограблению других народов, и, наконец, ведомство общественных работ. Климатические условия и своеобразие поверхности, особенно наличие огромных пространств пустыни, тянущейся от Сахары через Аравию, Персию, Индию и Татарию вплоть до наиболее возвышенных областей Азиатского плоскогорья, сделали систему искусственного орошения при помощи каналов и ирригационных сооружений основой восточного земледелия. Как в Египте в Индии, так и в Месопотамии, Персии и других странах наводнения используют для удобрения полей: высоким уровнем воды пользуются для того, чтобы наполнять питательные ирригационные каналы. Эта элементарная необходимость экономного и совместного использования воды, которая на Западе заставила частных предпринимателей соединиться в добровольные ассоциации, как во Фландрии и в Италии, на Востоке, - где цивилизация была на слишком низком уровне и где размеры территории слишком обширны, чтобы вызвать к жизни добровольные ассоциации, - повелительно требовала вмешательства централизующей власти правительства. Отсюда и экономическая функция, которую вынуждены, были выполнять все азиатские правительства, а именно функция организации общественных работ” [6, с.132].

Как видим, в данной доктрине присутствует большая роль государства, при этом она характеризует земледельческую цивилизацию. Что же касается кочевой цивилизации, то здесь уровень централизации властных институтов не подходит под понятие восточной деспотии.

Но, несмотря на это, мы видим, как в исследованиях советского периода наблюдается влияние спора об “азиатском способе производства”. Из контекста исследований по истории Казахстана можно понять, что общинная собственность на землю, которая стала главным объектом дискуссии в советской историографии, берет свое начало от данной методологической проблемы.

Однако необходимо отметить, что в советской исторической науке дискуссия по проблеме “азиатского способа производства” уже в 70-е годы прекращается, возобладала безоговорочно “пятичленная” периодизация. Последняя точка была поставлена работой [7].

В результате своего исследования приходит к следующим выводам: феодальное общество во всемирной истории было стадией, закономерно следовавшей за рабовладельческой; современная наука вновь подтверждает конкретными фактами “пятичленную” периодизацию, в то время как противоречащие ей гипотезы не согласуются с ходом истории; теории азиатского способа производства и единой докапиталистической классово-антагонистической формации внутренне противоречивы и бездоказательны; представление об особом развитии Востока было преодолено К. Марксом и Ф. Энгельсом, к выводам которых присоединился [7, с.276-277].

Фактически в это же время в советской историографии, изучавшей проблему кочевников-казахов, мы наблюдаем завершение спора по проблеме определения основного средства производства. Возможная причина этого кроется в том, что востоковеды определились в своих методологических приоритетах. Этим объясняется и то, что изданная работа в начале 70-х годов вызвала всеобщую критику в исторических кругах. Скорее всего, дискуссии по “азиатскому способу производства” в истории народов Востока и проблема основного средства производства имеют определенную логическую связь.

Несмотря на методологическую определенность в официальной историографии, проблема определения места номадов в мировой и отечественной истории остается спорной, или ставится под сомнение в силу того, что они идеально не вписывались в универсальную концепцию исторического развития марксизма. К тому же, как отмечалось ранее, исследователи сосредоточили свое внимание на определении средства производства, а не на институте собственности.

Говоря о историографической систематизации проблемы собственности на землю, следует отметить, что она не являлась самостоятельным объектом исследования, а была опосредована другими проблемами. Поэтому интересуемый вопрос частично затрагивается в исследованиях по аграрной тематике, социально-экономическим отношениям, социальной структуре и т. д.

Интересный анализ дореволюционной историографии проводится [8], который уделил большое внимание, как методологическим основаниям дореволюционных авторов, так и содержанию предметно-целевых установок их исследований. По мнению этого автора, статистические исследования конца XIX – начала XX веков являются необъективными, поскольку носят откровенно предвзятый характер, и их главной задачей было нахождение земельных “излишков”, способных быть отчужденными у коренного населения.

Можно отметить монографию Б. Сулейменова, где дается глубокая характеристика дореволюционной историографии по ее основным направлениям, в частности, выделяется “дворянско-буржуазное” течение в изучении истории Казахстана. Б. Сулейменов отмечает, что многим исследованиям дореволюционного периода свойственна непоследовательность. Автор подводит нас к проблеме юридического оформления института собственности на землю [9].

Советскую историографию, изучавшую аграрные отношения в казахском ауле, автор делит на два этапа: до Великой Отечественной войны и после нее. Обозначая здесь основную тематику исследований, Б. Сулейменов дает оценку казахской периодической печати начала XX века, оценивает газету “Казах” как рупор феодально-байской креатуры, журнал “Айкап” - как издание демократического направления. Данная оценка была в дальнейшем поддержана в советской историографии.

Оценочную характеристику дореволюционной историографии предложил . В частности, он четко выделяет в русской историографии аграрных отношений две концепции: чиновничье-колонизаторскую и демократическую. При этом пытается определить различия данных направлений. Кроме этого, им дается характеристика журналу “Айкап”, которая аналогична характеристике Б. Сулейменова. Однако приоритетным направлением своего исследования он выбирает тематику переселения и развития русского капитализма. Анализ развития историографии Казахстана 20-30-х годов XX века показал, по мнению автора, ее четкую идеологическую привязанность решениям Коминтерна, в результате чего любая тематика интерпретировалась лишь в контексте классовой борьбы [10].

Большой вклад в изучение земельных отношений внес . Систематизируя исследования по аграрной истории, он попытался подытожить полученные здесь результаты. Используя в связи с этим марксистскую парадигму и учитывая юридическую сторону вопроса, он подтверждает наиболее общий вывод историографии, о наличии “феодальной собственности на землю в ее государственной форме” [11].

Анализируя исследования по земельной собственности, четко обозначает наличие у казахов различных форм собственности в период XIX – начала XX вв. Причина возникшей дискуссии видится им в игнорировании исследователями принципа историзма. По его мнению, советские историки, исследуя традиционный период, использовали факты, относящиеся к другой эпохе, на основе чего приходили к выводам, которые не совсем соответствовали историческим реалиям [11, с.118-119].

В статье “Некоторые проблемы историографии кочевниковедения и оседания кочевников и полукочевников в СССР” [12] анализирует зарубежную историографию. Здесь он критикует А. Тойнби за европоцентристские взгляды в отношении кочевников.

В первой половине 70-х годов вышла в свет последняя работа . Следует отметить, что она более всего отражала уровень развития историографии Средней Азии на тот период. Несмотря на то, что объектом исследования является здесь территория Туркестанского края и, в большей части, области, не входившие в состав Казахстана, работа представляет большой интерес, поскольку здесь делается попытка историографической систематизации земельных отношений на юге Казахстана. В этом плане показывает незавершенность исследования земельных отношений в дореволюционной историографии. Касаясь советской историографии, автор неоднозначно дает понять, что он тяготеет к концепции доминанты собственности на землю. Хотя из содержания работы заметно, что автор заостряет свое внимание на том, что институт собственности на землю как проблема образует в историографии довольно обширную лакуну. Как пишет в этой связи автор, основное внимание исследователи заостряли на развитии патриархально-феодальных отношений и, следовательно, продолжали описывать традиционную структуру казахов в терминах, впервые появившихся еще в резолюциях X и XII съездов партии [13].

Во второй половине 70-х годов особый вклад в систематизацию экономических воззрений конца XIX – начала XX веков внес Д. Кабдиев. Он проследил, как земельная проблематика указанного периода отражалась в журнале “Айкап”, а также в работах так называемых “буржуазных националистов”. Более того, им было уделено внимание взглядам русских исследователей Казахстана [14].

К этому же периоду относится появление монографии Г. Маркова, где имеется и историографический анализ. По его мнению, у кочевников-казахов не существовала земельная собственность. Теоретические аспекты данной работы написаны на основе существовавшей доктрины [15].

Наряду с большими монографическими работами, появляются статьи, посвященные творчеству отдельных исследователей дореволюционного Казахстана [16-17]. Так, подверг анализу взгляды на общину, затронув при этом вопрос об эволюции форм землепользования у кочевников-казахов. В работе сделана попытка определить степень достоверности результатов экспедиции Ф. Щербины. Несмотря на то, что автор отмечает репрезентативность (от фр. “Материалов…”, она делает вывод, что исследование Ф. Щербины в области землепользования казахов не отвечает принципу объективности, а потому неспособно выдержать серьезную критику.

Политика “ перестройки” принесла новые веяния в историографию: Здесь стало наблюдаться возрастание интереса к методологическим проблемам анализа докапиталистических обществ. В работах этого периода открыто ставятся проблемы формационного объяснения традиционных обществ. Одной из первых работ того времени можно назвать исследования [18], где открыто ставится вопрос о характере собственности в докапиталистических обществах. Ученый ставит в этой связи под сомнение правильность марксистского объяснения природы докапиталистических обществ. Вопреки господствовавшим представлениям, главным определяющим критерием докапиталистического общества он считает частнособственническую эксплуатацию, а не основное средство производства [18, с.3-4].

, активно используя категорию “эксплуатация”, вкладывал в нее два значения: “1) хозяйственное значение тех или иных объектов, включая и эксплуатируемых работников, и 2) отчуждение и присвоение прибавочного труда (прибавочного продукта) эксплуатируемых работников эксплуататорами. Формы хозяйственного использования работников и есть формы их эксплуатации, определяемые соответствующими способами соединения этих работников с чужими для них средствами производства, составляющими собственность эксплуататоров” [18, с.5].

Методологические проблемы, возникающие при объяснении докапиталистических обществ, по мнению , связаны с тем, что исследователи использовали марксистский подход, не учитывая то обстоятельство, что К. Маркс создал политэкономическую теорию для капиталистического способа производства и что он отнюдь не задавался целью разработать такую же теорию применительно к добуржуазным способам производства. В данном случае исследователи догматически использовали принципы и методы, переносимые с капиталистической экономической системы на докапиталистические общества [18, с.8].

При объяснении кочевой цивилизации исходит из общепринятого мнения, признавая отсутствие частной собственности на землю в традиционный период: “До проникновения капиталистических отношений в кочевые общества, - отмечает автор, - само понятие частной собственности на пастбища, на районы кочевий было чуждо номадам в силу специфики кочевого скотоводства. Территория пастбищ и кочевий принадлежала у них не отдельным частным собственникам, а родам, племенам и другим общинным единицам, выполнявших роль административно-территориальных единиц” [18, с.262]. Далее он пишет: “В кочевых скотоводческих хозяйствах, в отличие от земледельческих, основным и главным богатством, самым важным средством производства считается скот; именно продукты скотоводства доставляют номадам самое необходимое для поддержания жизни. Частная, в том числе крупная частная собственность на скот существует во всех классовых обществах кочевников, она и служит там основой частнособственнической эксплуатации” [18, с.263].

Как видим, ставит во главу угла частнособственническую эксплуатацию. Если исходить из его рассуждений, то большую роль в среде кочевников играла личная зависимость, которая определялась от количества скота, находившегося в собственности: “Лично-зависимые скотоводы-кочевники, эксплуатировавшиеся в качестве крепостных, оброчных невольников и т. д., имели в одних случаях собственные стада, в других – скот, полученный в пользование от господина” [18, с.264].

Таким образом, можно отметить, что заменяет феодальную формацию в кочевой цивилизации на понятие “ сословно-классовое общество”. Однако при этом остается неизменной сущностная структура, поскольку вся внутренняя логика феодального общества переносится на понятие сословно-классового общества.

Необходимо отметить, что данную характеристику переносил на объяснение кочевого общества в целом в период средневековья и нового времени. Приблизительно такой же точки зрения придерживается , выстраивая свои суждения сквозь призму констатации частнособственнической эксплуатации. При этом он отмечает предопределенность данной эксплуатации самим существованием кочевого скотоводства [19].

По мнению автора, в казахском хозяйстве большая роль принадлежит общине, поскольку именно данный институт обеспечивал всю систему хозяйственного воспроизводства: “Важнейшей чертой общинной организации служила кооперация, обеспечивавшая единство работников как производительного совокупного организма. В нашем случае необходимость коллективных усилий мультиплицировалась самой спецификой скотоводческой агрикультуры, ее экологическим фоном и вытекавшими отсюда особенностями технологических способов воздействия на предмет труда” [19, с.36].

Необходимо заметить, что все исследования дореволюционного и советского периода, посвященные изучению земельного вопроса, привлекаются в настоящей работе в качестве историографического источника. К тому же, в них не исследуется институт собственности на землю как самостоятельный объект. Авторы дореволюционного и советского периода рассматривали некоторые аспекты земельных отношений, мало затрагивая вопрос о собственности в силу особой политизации проблемы. Они в большей степени разбирали аграрные отношения. В такой ситуации историографы вынуждены были систематизировать исследования именно в этом направлении, обходя проблему собственности.

В связи с этим, следует отметить работу , которая одной из первых в Казахстане начала систематизацию исследований по аграрному и переселенческому вопросу [20]. Она впервые дала историографическое обобщение огромного массива исторической литературы советского периода [20, с.162-171]. При этом был показан процесс трансформации хозяйственных устоев казахского общества, появление земледелия и разложения патриархально-феодальных отношений.

В дальнейшей своей работе большое внимание уделила дискуссии, состоявшейся в 1954 году в Ташкенте, в которой отражены концепции различных сторон. В работе проводится также анализ историографии 30-50-х годов XX века по проблеме истории Казахстана второй половины XIX – начала XX веков [21].

На теоретические аспекты номадизма в историографии 20-х – середины 30-х годов и 30-50-х годов XX в. обращает внимание в своих работах Н. Алимбаев. Фактически он подводит к выводу о несоответствии формационной концепции задачам изучения номадного общества [22-23].

Как заключает автор, “разработка главной проблемы – вопроса реализации отношений собственности на средства и условия производства, механизма отчуждения и присвоения прибавочного продукта в кочевой среде – вследствие отсутствия ясности в методологии вопроса данному поколению историков оказалось не под силу” [23, с.88].

В историографических работах мы часто видим, как исследователи обходят стороной вопрос собственности на землю, ставя в большей степени общие проблемы.

Контрольные задания

1.  Теоретическая парадигма советских историков в изучении земельной собственности у казахов.

2.  Азиатский способ производства и теория феодализма в изучении традиционных обществ.

3.  Степень историографической обобщенности проблемы земельной собственности.

Литература

1.  Абылхожин структура Казахстана: социально-экономические аспекты функционирования и трансформации (е гг.). - Алма-Ата: Гылым, 1991. – 240 с.

2.  Абылхожин социально-экономической истории Казахстана. XX век. – Алматы: Университет “Туран”, 1997. – 360 с.

3.  Козыбаев Казахстана: уроки истории. – Алма-Ата: Рауан, 1990. – 136 с.

4.  Козыбаев наука Казахстана (40-80 годы XX века). – Алма-Ата: Казахский университет, 1992. – 152 с.

5.  Формы предшествующие капиталистическому производству. Собр. Соч. 2-е изд. – М.: «Политиздат», 1968. - Т. 46, ч. 1. – С. 461-508.

6.  Британское владычество в Индии. Собр. Соч. 2-е изд. – М.: «Госполитиздат», 1957. - Т. 9. - С. 130-136.

7.  Никифоров и всемирная история. - М: Наука, 1975. – 350 с.

8.  Из истории крестьянского переселения в Казахстан. - Алма-Ата: Изд. АН КазССР, 1950. – 101 с.

9.  Аграрный вопрос в Казахстане последней трети XIX – начала XX в. ( гг.) - Алма-Ата: Изд. АН КазССР, 1963. – 412 с.

10.  Галузо советской историографии аграрных отношений в Казахстане в период капитализма / Материалы к научной сессии по проблеме “Развитие российского капитализма вширь”. - Алма-Ата. 1971. – 113 с.

11.  Дахшлейгер Советского Казахстана (Очерк). - Алма-Ата: Наука, 1969. – 191 с.

12.  Дахшлейгер проблемы историографии кочевниковедения и оседания кочевников и полукочевников в СССР // Вопросы историографии Казахстана / Под ред. . - Алма-Ата: Наука, 1983. - С. 48-56.

13.  Вяткин -экономическое развитие Средней Азии (историографический очерк 1– Фрунзе: Илим, 1974. – 267 с.

14.  Развитие экономической мысли в Казахстане (конец XIX – начало XX века). - Алма-Ата: Казахстан, 1978. – 192 с.

15.  Марков Азии: структура хозяйства и общественной организации. - М: Изд-во МГУ, 1976. – 319 с.

16.  Полторанин “живой истории” общины в трудах // Вопросы социально-экономической истории дореволюционного Казахстана. - Алма-Ата: КазПИ им. Абая, 1978. - С. 49-54.

17.  Волкова проблемы источниковедческого изучения материалов экспедиции // Вопросы историографии Казахстана. - Алма-Ата: Наука, 1983. - С. 224-236.

18.  Илюшечкин и собственность в сословно-классовых обществах. (Опыт системно-структурного исследования) - М: Наука, 1990. – 435 с.

19.  О двух уровнях традиционной структуры казахского хозяйства (некоторые проблемы социально-экономической истории доколхозного аула Казахстана) // Известия АН КазССР. Серия общественных наук№ 6. - С. 35-41.

20.  Дулатова дореволюционного Казахстана ( гг.) - Алма-Ата: Наука, 1984. – 272 с.

21.  Дулатова социально-экономической, политической и культурной истории дореволюционного Казахстана (середина 30-50-х гг.) // Историческая наука Советского Казахстана ( гг.): Очерки становления и развития. - Алма-Ата: Гылым, 1990. - С 130-154.

22.  Историко-этнографические проблемы дореволюционного Казахстана в историографии конца 30-50-х г. г. // Вопросы историографии и источниковедения Казахстана: (дореволюционный период). – Алма-Ата: Наука, 1988. – С. 87-133;

23.  Изучение истории Казахстана (историческая литература 20-х – середины 30-х гг.) // Историческая наука Советского Казахстана ( гг.): Очерки становления и развития. - Алма-Ата: Гылым, 1990. - С. 61-92.

Тема 2 Земельная собственность в русской историографии

Данная тема посвящена анализу работ российских авторов, занимавшихся изучением вопроса собственности у казахов-кочевников, при этом основная масса ученых исследовала проблему собственности на землю. Это объясняется тем обстоятельством, что начавшийся процесс крестьянской колонизации актуализировал изучение института собственности на землю.

В связи с этим наибольший интерес представляет рубеж XIX - XX веков, поскольку в этот период ярко наблюдается процесс трансформации внутренней структуры кочевой цивилизации под воздействием оседло-земледельческой культуры, в частности российской империи. Данное вмешательство начало изменять как социальные, так и экономические институты казахского общества.

Что касается изучения института собственности, то российские авторы второй половины XIX и начала XX веков при рассмотрении доколониального периода находились в зависимости от установок А. Левшина, который отмечал, что киргиз-казахи, перекочевывая с места на место, не могут иметь постоянных жилищ и владеть землями [1, с.292]. К таким выводам А. Левшин приходит при изучении обычного права казахов.

Такого же мнения придерживались впоследствии Т. Седельников, А. Кауфман, В. Остафьев, П. Хворостанский и другие российские исследователи казахского общества [2, 3-7]. Отсутствие земельной собственности являлось общим постулатом в работах русских авторов.

По заключению П. Хворостанского, “в период господства кочевого скотоводства номады, находясь в постоянном движении, не имеют никакой привязанности к земле, к той или иной местности и у них отсутствует само представление о земельной собственности, о принадлежности земли аулу, роду или орде” [3, с.64].

Работы вышеприведенных авторов отличаются гносеологической направленностью с осознанием изменения форм собственности у казахов-кочевников в результате трансформации устоев кочевого хозяйства. Рассматривая общество номадов, авторы признавали, что основным продуктом их производства является скот. По мнению М. Красовского, “домашний скот, стал основным богатством степных жителей; заниматься размножением стад это стало единственным средством существования народа. В таких условиях для успешного разведения скота необходим частый перегон стад с вытравленных мест на другие; препятствий же к тому, при отсутствии частной поземельной собственности, не было, вследствие чего каждый владелец стал перегонять скот с места на место, следуя за ним и сам со своим имуществом, а на зиму он отыскивал себе в степи стоянку, выгодную несколько в том отношении, чтобы самому перенести суровость климата, сколько в том, чтобы выбранное место доставляло удобство для прокормления и укрытия его стад” [7, с.14].

То, что скот является основным богатством, не вызывает сомнения и у других русских исследователей, в том числе и у Т. Седельникова [5, с.22]. Итак, большинством авторов признавалось наличие у казахов частной собственности на скот. Сомнение вызывал другой объект собственности: земля. И именно в этом аспекте наблюдались разночтения.

По утверждению, например, В. Остафьева, “никакой собственности не было, и все кочевали, где желали. Земли было много-земля никому не принадлежала. А потому казахи свободно переходили со своими стадами по всему степному пространству и даже из одной области в другую. Они могли зимовать возле Китайской границы, а летовать в пределах Семипалатинской и Акмолинской областей” [6, с.28].

Отсутствие собственности на землю у кочевников в классический период существования номадизма подтверждает А. Кауфман, который писал, что “некогда (т. е. до русской колонизации. – А. Е.) вся Киргизская степь, от Хивы и Туркестана до границ западной Сибири и Оренбургского казачьего войска, была свободна и открыта для кочевок; все казахи составляли одну недифференцированную массу, к лету переливавшуюся на север, к зиме - обратно на юг” [2, с.54].

А. Кауфман пишет о степном принципе “равенства всех перед землей”. Ситуацию в отношении земельной собственности он объясняет специфическими особенностями кочевого скотоводства. В связи с этим автор делает ссылку на профессора Леонтовича, по мнению которого “…всем кочевым народам присуще воззрение на места их кочевок, как на общеплеменное поприще их хищнической культуры; старый кочевник не знал лично и не признавал за другими индивидуального права собственности на землю” [2, с.58].

Таким образом, А. Кауфман вторгается в сферу мировоззрения кочевника, видя здесь объективные причины отсутствия предпосылок для возникновения собственности на землю. В древние времена, - отмечает А. Кауфман, - когда китайцы требовали от казахов подати, они отвечали: “Небо производит траву и воду; скот есть дар неба; пасем его и себя пропитываем сами: за что же будем платить другим” [2, с.60], [1, с.363].

Говоря об институте собственности, прежде всего, необходимо найти субъекта права собственности, который мог им быть в среде казахов-кочевников. В кочевом социуме это право принадлежало роду, который являлся основным юридическим лицом
, гарантом права каждого общинника.

По мнению А. Кауфмана, “изучая формы кочевого землепользования, мы всегда встречаемся с родовыми отношениями, лежащими в основе всех кочевых организации и группировок” [2, с.63]. Это определяет, с точки зрения автора, специфику землевладения или землепользования кочевников. “Значение рода таково, что личность находит защиту только у своего рода мало того - она исчезает перед властью и ответственностью рода” [2, с.64].

Первостепенность родовой организации подтверждает в своих исследованиях видный русский статистик Ф. Щербина. “Существующие у киргиз (казахов. – А. Е.) формы землепользования, - писал он, - сложились путем постепенного приспособления кочевого хозяйства к естественным условиям края под влиянием родового быта. По крайней мере, до позднейшего времени родовое начало имело в этом отношении главное определяющее значение” [8, с.58-59]. По словам Ф. Щербины, “землепользование у киргизов (казахов. – А. Е.) при таких историко-политических условиях, менялось по мере того, как усиливался один род, и ослабевал другой: слабые роды вытеснялись более сильными и должны были или оставлять насиженные места, или же уступать часть их более сильному роду. Разумеется, такие изменения происходили в пределах обширных пространств; в более узких границах каждый род пользовался до известной степени обособленным пространством, постоянно кочуя на одних и тех же пастбищах” [8, с.60].

Важность родовой организации в казахском обществе подчеркивает в конце 20-х годов XX века , который писал, что “…основой общественного строя казахского общества являлось родовое начало со всеми его характерными чертами, род, состоящий из различного количества групп, кочующих аулов и имевший корни еще в периоде воинствующих столкновений отдельных казахских групп” [9, с.64]. Значение рода в кочевом хозяйстве выделяют и другие исследователи.

Доминирование рода как субъекта права претерпевает изменения с принятием “Степного Положения”. Этот период ознаменовался временем перелома в жизни казахов, который выражался изменением статуса казаха, его экономического и социально-правового положения. Современники связывали принятие Положения, с гибелью традиционного уклада жизни казахов. Как отмечал П. Румянцев, “датой введения “Степного Положения” мы заканчиваем изложение истории киргизского народа, ибо далее нет уже истории киргизского народа, а есть история жизни сельских обывателей инородцев Степных, Сибирских и Среднеазиатских областей” [10, с.107].

С принятием “Степного Положения” российская империя вторглась в родовое начало, возможно, преднамеренно уничтожая традиционного юридического собственника. Одновременно с этим колониальная администрация уничтожала фактических распорядителей казахских земель в традиционный период, социальную группу султанов, а также другие высшие социальные слои казахского общества.

Начальным же этапом слома традиционной модели казахского общества, как было отмечено выше, можно считать принятие “Временного Положения” гг.

Что касается правовой стороны собственности, то она была определена “Временным положением”, т. е. тогда же, когда вся территория казахов была объявлена собственностью российской короны.

Окончательный статус территории Казахстана, как уже было сказано, закреплен “Степным Положением” в 1891 году. Вот некоторые пункты из него:

“119. Земли, занимаемые кочевьями и все принадлежности сих земель, а в том числе и леса признаются государственной собственностью.

120. Земли, занимаемые кочевьями, оставляются в бессрочном общественном пользовании кочевников, на основании обычаев и правил сего положения” [11, с.93].

Таким образом, вопрос определения субъекта собственности ясен и, казалось бы, проблема должна была потерять свою актуальность, поскольку юридическим собственником территории казахов являлась российская империя. Но при внимательном изучении хозяйственного механизма казахского общества выясняется, что фактическая, т. е. экономическая сторона вопроса о собственности отличается от собственности юридической. Во всяком случае, можно отметить, что экономическая категория собственности продолжает оставаться явлением неопределенным. Это обстоятельство вызвало трудности с началом крестьянской колонизации, что заставило правительство перейти к изучению особенностей казахского землепользования, с целью определения земельных норм как русским крестьянам, так и казахам-скотоводам.

Важно заметить, что исследования казахского землевладения и землепользования русскими учеными производилось исключительно с целью последующих земельных изъятий. Изучение казахского землевладения являлось объектом второстепенного характера, первостепенное значение имела проблема переселения, что привело к тому, что исследования в большей степени носили заказной характер и отвечали интересам колониальной администрации.

В 1895 году Министерство земледелия и государственных имуществ организовало экспедицию по проведению “хозяйственно-исторических” и “хозяйственно-статистических” исследований. Руководителем экспедиции был назначен русский статистик Ф. Щербина. Результаты деятельности экспедиции опубликованы в 13-ти томном исследовании “Материалы по киргизскому землепользованию”, составленном в виде сборников по каждому степному уезду. Как отмечает Ф. Щербина, “важные результаты, полученные экспедицией, выразились, прежде всего, в том, что экспедицией прочно установлены формы киргизского землепользования. До работы экспедиции ни в “Степном Положении”, ни в практике местных учреждений не было указаний на существование у киргиз (казахов. – А. Е.) земельной общины, с соответствующими ей площадями фактического землепользования по живым пограничным урочищам. Существовали лишь административные деления местностей на волости и аульные общества без всякой связи с фактическим землепользованием - земельной общиною киргиз (казахов. – А. Е.)” [8, с.3]. (Рассмотрению материалов посвящается отдельный подраздел).

Необходимо здесь заметить, что впоследствии материалы экспедиции были использованы как сторонниками, так и противниками “крестьянской колонизации” территории казахов. К ним обращались всякий раз, когда пытались обосновать возможность или невозможность дальнейшего переселения крестьян в степные области.

Результаты экспедиции Ф. Щербины неоднократно перепроверялись и корректировались с целью постоянного уменьшения земельных норм казахов [4, с.252]. Это является еще одним доказательством того, что исследования дореволюционного периода необъективны.

Идея земельной колонизации непременно присутствует в работах А. Кауфмана, что видно уже из их названия [2, 12-30]. В большинстве их речь идет о переселенческих хозяйствах, и только в некоторых, наряду с переселенцами, затрагивается хозяйство казахов.

Исходя из контекста его работ, ясно видно, что из сторонника крестьянской колонизации он со временем превращается в ее противника, подводя печальный итог данной политики. В этой связи творчество А. Кауфмана по интересующей нас проблематике можно разделить на ряд этапов.

Так в работе “К вопросу о колонизации Уральской области” мы видим, как , ради необходимости сосредоточения русских поселений в одном месте, готов подвинуть зимовки казахов. По его мнению, “Киргизская (казахская. – А. Е.) зимовка, даже там, где киргизы (казахи. – А. Е.) до известной степени перешли к оседлому быту, не представляет собою еще такой прочной оседлости, как усадьба русского крестьянина. Зимовки возникают весьма легко и не менее легко переносятся киргизами (казахами. – А. Е.) на новые места, по соображению хозяйственного удобства” [23, с.14]. Данный вывод А. Кауфман делает одновременно с указанием на злоупотребления местной администрации при образовании участков, что, по его мнению, подрывало скотоводческое хозяйство казахов.

В работе “Переселение и Колонизация” наблюдается более сдержанная позиция автора, который уже, видимо, начал осознавать, что переселенческая политика не способна решить аграрной проблемы России. В этой связи он пишет: “При поисках земель, пригодных для водворения переселенцев, приходится считаться с правами и интересами туземного, казахского населения. Рассуждая чисто арифметически, население это чрезвычайно редко, и изъятие из его пользования даже очень значительной части территории не могло бы причинить ему заметного ущерба. Но фактически киргизы (казахи. – А. Е.) в большей или меньшей мере отошли от чистого – кочевого быта; их зимовки, сенокосы и зарождающиеся запашки располагаются наиболее густо именно в самых лучших, по качеству угодий и водоснабжению, местностях; свободными остаются, хотя огромные пространства, но преимущественно с плохим составом угодий или с недостаточным водоснабжением, и в конечном итоге возможность водворения крестьян-переселенцев в Степном крае сокращается до последней степени” [26, с.230].

В работе “Переселение: мечты и действительность”, А. Кауфман окончательно приходит к выводу о провале переселенческой политики, причину которого он видит в отсталости земледельческой культуры. “Во всех тех, наших проблемах причина кроется не в малоземелье, не в переселении; эта болезнь – наше культурное бессилие”, - признает он [27, с.36]. Этот же вывод А. Кауфман повторяет в работе “Новые места и вольные земли”, где признает свою вину, “что в свое время зазывал крестьян в Сибирь” [27, с.24].

Более того, приходит к осознанию того, что заниматься в данных природно-климатических условиях земледелием подстать только казахам. “С большим сожалением, но я должен констатировать, что туземное население несомненно гораздо более приспособлено нежели переселенцы, к тому, чрезвычайно интенсивному хозяйству, при котором только и могут оправдаться громадные затраты, связанные с орошением земель, к тому чрезвычайно интенсивному хозяйству, в продуктах которого нуждается Россия” [30, с.26].

Таким образом, мы наблюдаем, что А. Кауфман фактически отметает культурную роль русского населения в плане развития земледелия. Российская историография, исследуя общинные отношения казахов, нередко пыталась реконструировать историю русской общины. Так, при изучении института собственности на землю у казахов, А. Кауфман свою главную цель видит именно в этом.

В чем же это нашло свое отражение? Ответ на это можно встретить в его работе “Русская община. В процессе ее зарождения и роста”, которая посвящена складыванию русской общины. При проведении данного исследования А. Кауфман воспроизводит раннюю историю русской общины на основе казахского общества конца XIX – начала XX веков [2, с. VII].

Реконструируя древнюю историю русской общины, А. Кауфман углубляется в структуру казахского общества, что позволяет нам собрать довольно большой материал по истории казахов конца XIX – начала XX веков. В наше время данный метод применяют исследователи первобытного общества. Они реконструируют древнее общество на основе этнографических описаний так называемых “отсталых”, нецивилизованных народов.

Говоря об институте собственности на землю, автор отмечает существование захватного права [2, с.61]. При этом суть захватного права А. Кауфман раскрывает при исследовании сибирской крестьянской общины. “Содержание захватного права, на первый взгляд, совершенно совпадает с содержанием права собственности: раз захватив землю, сибирский крестьянин считает себя ее полновластным хозяином; он не допускает никого распахивать или косить входящую в сферу его “знания” землю, хотя бы сам в данную минуту, и не обрабатывал тех или других полос или даже еще вовсе не приступал к их эксплуатации; для охраны этого своего права на исключительное владение землей он не останавливается и перед насилием, и перед обращением к авторитету старосты и волостного суда, которые всегда ограждают его права от всякого вторжения; право заимщика на неограниченное пользование землей, разумеется, само собой: заимщик может засевать любую часть своего “занятия” в любом севообороте, может косить свою землю, загородить под скотину или оставить без всякого употребления, руководствуясь собственными хозяйственными соображениями; в силу принадлежащего ему права распоряжения землей, он может не спрашивать никого, продавать и сдавать землю в аренду, дарить ее и передавать по наследству, как по завещанию, так и в обычном порядке законного наследования. Пользуясь, таким образом, правом владения, пользования и распоряжения, заимщик фактически является, как будто бы, полным, ничем не ограниченным собственником захваченной им земли” [18, с.53-54]. Захватное право А. Кауфман сравнивает с частной собственностью, однако, данное право он признает только за русскими крестьянами.

Так называемое захватное право описывается и в работах других российских авторов, например, у Г. Гинса. Он, в частности пишет: “Юридической опорой для самовольных захватов являются разнообразные арендные договоры, заключаемые с казахами; фактической опорой – бездействие административных властей, которые не умеют или не хотят принимать меры против самовольных захватов и незаконных аренд, практикуемых в массе случаев переселенцами” [31, с.90].

Несмотря на существование захватного права на землю и фактическое владение ею, это не принуждало российское правительство вводить институт частной собственности на землю. Г. Гинс мотивировал это “земельной неустроенностью кочевников, что при существовавших порядках землепользования привело бы к их обнищанию, в результате захвата земли со стороны имущих социальных групп” [31, с.47].

Однако, данная забота, конечно, не имела ничего общего с защитой хозяйственных прав казахов. Из работ Г. Гинса видно, что он являлся активным сторонником крестьянской колонизации края [31-36]. Рассматривая институт собственности, он подчеркивает отсутствие частной собственности на землю, который, по его мнению, являлся положительным моментом, поскольку не вызывает ожесточенных столкновений. Фактическим распорядителем земельных и водных просторов является Переселенческое Управление [31, с.91]. Все это стало возможным, как отмечает Г. Гинс, благодаря праву государства на владение земельными “излишками” и водными ресурсами [31, с.99].

Если следовать логике рассуждений Г. Гинса, то собственность на воду и землю неразделимы: “Существует неразрывная связь между правом на землю и правом на воду. Так как земля отдана в пользование отдельных обществ, то и вода принадлежит этим обществам, но распорядителями ее являются частные лица, как действительные пользователи земли. Роль государства в этих случаях вспомогательная. В силу присущего ему суверенитета оно осуществляет одни только публичные правомочия судьи и верховного хозяина, распределяющего наивыгоднейшим для всех способом общественные блага” [32, с.165].

Необходимо отметить, что главным объектом исследования Г. Гинса являлось водное право, однако, данное право он тесно связывал с земельным вопросом, к тому же он занимался исследованием Туркестанского края.

Учитывая хозяйственные особенности Туркестанского края, можно сказать, что здесь русские исследователи были вынуждены признать явно выраженные аспекты функционирования института собственности, во всяком случае, на первых порах захвата данной территории. Как отмечает тот же Г. Гинс, “вещные права на воду принадлежат в Туркестане тем, кому принадлежит земля. По общему правилу вещные права на воду имеет общество, которое является сверх того носителем некоторых публичных (административных) прав, делегируемых ему государством ввиду того, что правительственным чинам невозможно уследить за всей массой отдельных пользователей” [32, с.166].

Для юридического выяснения роли государства Г. Гинс обращается к статьям “Степного Положения”. “Степное Положение еще более чем Туркестанское, дает основания для признания прав государства на воду. Прежде всего, статья 119 “Степного Положения” признает государственной собственностью все земли, занимаемые кочевьями, вместе со всеми их принадлежностями. А к последним правосознание населения относит и воды. Свободное распоряжение землями принадлежит государству по прим. 1 ст. 120, когда “земли оказываются излишними для кочевников”. Отсюда надо считать, что и распоряжение водами переходит всецело к государству, когда обнаружится, что они излишни для кочевников” [32, с.168]. Складывалась парадоксальная ситуация, когда колониальная администрация применяла в отношении казахов Туркестанского края не нормы Туркестанского положения 1886 года, а нормы “Степного положения”, что позволяло проводить земельные изъятия.

С другой стороны, становится ясно, почему колониальная администрация проводила постоянные исследования казахского землепользования, начиная с экспедиции Ф. Щербины. В данном случае государство искало юридические “лазейки” для постоянных земельных изъятий, несмотря на свои функции владения и распоряжения. В результате земельных исследований, уже к 1912 году колониальная администрация “изыскала” новые “земельные излишки”.

По мнению Г. Гинса, “земельные запасы в киргизских (казахских. – А. Е.) степях остаются по-прежнему грандиозными. До 1893 года в пользовании киргиз (казахов) Акмолинской, Семипалатинской, Тургайской и Уральской областей находились 154 миллиона десятин, к 1-му января 1912 года - около 142 миллионов” [33, с.18]. При этом необходимо заметить, что рекомендации автора о продолжении дальнейшего переселения и земельных изъятий относятся к периоду реализации столыпинской реформы. Это имело место после того, как А. Кауфман в конце XIX века предупредил о невозможности дальнейших изъятий.

Таким образом, с началом реализации столыпинской аграрной реформы, активизировавшей процесс переселения, наблюдается ухудшение положения местного населения, с этого момента вопрос изучения фактического землепользования в хозяйстве казахов получил необходимость нового исследования. В этой связи в дореволюционной историографии изучения особенностей казахского землевладения можно выделить два этапа. Первый этап связан с периодом второй половины CIC века, т. е., с переселенческой политикой. Второй этап - с началом CC века, когда начала реализовываться столыпинская реформа.

Во второй период по интересующей нас проблеме появляется множество статей в журнале “Вопросы колонизации”. Здесь многие авторы констатируют полное изменение казахских кочевых общин, говорят о закреплении в их пользовании “кыстау” и призимовочных мест, появлении аренды, когда казахи сдают землю русским крестьянам, а также занятиях земледелием самого казаха. В печати того времени довольно часто поднимают вопрос о защите прав казахского населения и о необходимости их землеустройства.

Так, Г. Чиркин на страницах журнала актуализирует проблему землеустройства местного населения. “Необходимость землеустройства казаха, - писал он, - ставит задачу защитить казаха от переселенцев, которые охватывают самые лучшие территории. Которое имело место при отсутствии четких границ казахского землепользования. А также защитить казаха от их местного бая, который, несмотря на то, что территории были в принадлежности к общине, фактически распоряжался им как собственным” [37, с.60].

В данном случае Г. Чиркин констатирует изменения, которые имели место уже в начале XX века. Однако автора трудно отнести к защитникам прав казахов, поскольку он активно ратовал за широкомасштабную колонизацию края путем строительства железных дорог и критиковал завышенные, по его мнению, земельные нормы, которые установила экспедиция Ф. Щербины [38].

Необходимо отметить, что процесс изменения земельных отношений в Казахстане первоначально начался с отвода зимней стоянки в исключительное пользование кочевой общины. “Признаком принадлежности стоянки аулу, - пишет А. Кауфман, - служит помет зимовавшего здесь скота, отсюда и само название таких зимних стоянок - “коун” (уплотненный, растоптанный помет): если киргиз (казах. – А. Е.) проведет на каком-нибудь месте зиму со своим скотом, оставит там “коун”, - на будущую зиму он имеет право считать эту стоянку своею. С появлением исключительного права на “коун”, в поясненном только что смысле этого слова, связано и первое, в значительной мере фактическое обособление самих зимних пастбищ” [2, с.62].

Следующим объектом закрепления в собственность явились сенокосы, поскольку начавшийся кризис кочевого скотоводства заставил казахов начать заготовку кормов, при этом сенокосы ценились больше, чем пашни. “Вопрос о сенокосах является для хозяйства киргиза (казаха. – А. Е.) вопросом жизни и смерти. Существенно важным признавалось всеми и указания относительно земель, удобных для распашки; но наличность и недостаток в такого рода площадях является по преимуществу вопросом так сказать, экономической будущности киргиз (казахов. – А. Е.): лишенные земель, удобных для распашки, киргизы (казахи. – А. Е.) могли бы просуществовать еще не мало лет, и нужда в такого рода землях остро почувствовалось бы только тогда, когда возрастающее “утеснение” поставило бы ребром вопрос о необходимости перейти к земледельческому хозяйству; напротив недостаток в покосах почувствовался бы сейчас же, и заставил бы киргиз (казахов. – А. Е.) либо сократить размеры скотоводства, либо прибегнуть к аренде покосов и покупке сена, - вообще резко потряс бы благосостояние киргиз (казахов. – А. Е.)” [39, с.14-15].

Из этого следует, что активизировавшийся процесс колонизации земель заставлял казахов видоизменять свое хозяйство и отношение к используемым земельным угодьям. Кроме этого, во второй половине XIX века были отмечены случаи сдачи казахами земли в аренду русским крестьянам, т. е. мы отмечаем фактическое право распоряжения землей, но, как уже было сказано, принятие “Степного Положения юридически подорвало начавшийся процесс сдачи земли в аренду.

Так, в статье 126 Положения говорилось, что “впредь до приведения в известность количества земель, подлежащих отводу кочевникам, обществом сих кочевников разрешается сдавать земли, находящиеся в пределах их зимовых стойбищ в наем на срок не свыше 30 лет лицам русского происхождения, для земледелия и устройства фабрик, заводов, мельниц и других подсобных заведении; сдача сия производится по приговорам волостного съезда, утвержденным областным правлением”, а в силу примечания к той же статье в приговорах “должны быть указаны те общественные надобности, для удовлетворения которых предназначается арендная плата” [19, с.38-39].

Мы видим, что после принятия “Степного Положения” казахам стало невыгодно сдавать землю в аренду. Данная проблема возникла в результате отсутствия в казахском обществе правового института, который позволил бы реализовать право собственности на землю.

В свое время проблему введения в Казахстане института частной собственности на землю поднял Г. Гинс, говоря о необходимости “уравнения” во всех частях государства формы землевладения [36, с.7]. Он писал: “Вводить в колониях те формы землевладения, которые установились в метрополии, можно различным образом. Можно ввести частную собственность на землю сразу и раздавать казенные земли как мелкими, так и крупными участками, чтобы возможно скорее уравнять во всех частях государства формы землевладения” [36, с.7].

Таким образом, на рубеже XIX - XX вв. наибольшую актуальность приобретают изменения в хозяйственной деятельности казахов, которая к этому времени окончательно трансформируется под влиянием “крестьянской колонизации” края. Говоря об исследовании института собственности в обществе казахов-кочевников, необходимо отметить, что процесс эволюции собственности был столь быстрым, что исследователи едва успевали констатировать особенности изменения землепользования и землевладения в казахской общине.

За менее чем пятьдесят лет в казахском обществе институт собственности изменялся, начиная от фактического отхода к общине зимней стоянки “кыстау”, позже наблюдается прикрепление летних стоянок “жайляу”, при этом расстояние между летним и зимним пастбищами резко сокращается. С момента “крестьянской колонизации” и захвата “кыстау” особую значимость приобретают сенокосы, которые, в зависимости от хозяйствующих субъектов в конкретной местности, находятся в общинном или в личном пользовании. В это время имеет место аренда русскими крестьянами казахских земель.

Однако в указанный период юридически все отношения собственности, имевшие место в степных областях, носили главным образом незаконный характер, поскольку основным собственником земель казахов после принятия “Степного Положения” являлась Россия. Именно это обстоятельство вызывает наибольшие противоречия в исследованиях рубежа XIX - XX вв., поскольку одни подходили к вопросу с позиций формально-юридических критериев, а другие рассматривали собственность через экономические маркеры.

При внимательном рассмотрении данной темы мы наблюдаем, что в определении собственности отмечается ряд проблем, коренящихся в определении правовой и экономической стороны и их совмещения.

Так, согласно одной, наиболее распространенной, точки зрения “под собственностью, прежде всего, понимается:

1.Право употреблять свою вещь по произволению.

2.Право взыскивать свою вещь от всякого, завладевшего оною неправедно.

3.Право отчуждать свою вещь тому, кто хочет, при жизни и по смерти” [40, с.73].

По мнению К. Маркса, “собственность означает…первоначально не что иное, как отношение человека к его природным условиям производства…” [41, с.480].

По мнению представителей европейской цивилизации, в традиционном обществе нет четко определенного института собственности. Объяснение этому авторы находят по-разному. Одни освещают вопрос с позиции европоцентризма, полагая, что только цивилизованные народы могут достичь нормального уровня развития, в том числе развить институт собственности. Другие объясняют это природно-климатическими особенностями, которые являются детерминантами в обществе казахов-кочевников. Разделяющих первую точку зрения гораздо больше. При этом необходимо заметить, что исследователи особое внимание придают недвижимой собственности.

Так, с точки зрения , “живущие скотоводством народы ещё и менее имеют понятия о праве собственности, принадлежащем к отыскиванию вещи от всякого завладевшего оною потому, что они не имеют собственности в земле и, пресмыкаясь с места на место, не могут пристраститься довольно к одному утвержденному жилищу. А поскольку они еще не имеют собственности ни в чем другом, кроме как токмо в одних движимых вещах, того ради и непонятным для них представляется то, чтоб их собственность оставалась ненарушимою, когда владение движимых вещей потеряется. Для сих причин у скитающихся и живущих в пастушеском состоянии народов не примечается не токмо никакой собственности в земле, но ниже и разделения оной никакого не бывает” [40, с.79].

Соответственно в силу этих обстоятельств, по мнению , собственность у скотоводов в полном объеме не может быть реализована. Продолжая дальнейшие рассуждения , мы здесь видим развитую общинную собственность, на которой автор заостряет свое внимание [40, с.80].

Как было ранее отмечено, активное изучение института собственности в кочевом обществе особый интерес вызывает с середины XIX века. Основное внимание российской администрации направлено на изучение земельных отношений. Именно землевладение на территории Казахстана представляет интерес для России в указанный период.

Следует отметить, что в самой России XIX века исторически сложились две формы землевладения: общинное и подворное. Первое было особо развито и даже преобладало [42, с.88].

Исходя из этого, мы можем делать вывод, что в европейской части Российской империи частная форма собственности на землю, в полном смысле этого слова, окончательно не сложилась. Но общинная собственность на землю признается в виде сложившегося экономического института. Российское государство рассматривало общинную собственность на землю как полноценную экономическую и юридическую категорию. Однако данное признание относится к русской общине. Что же касается казахской общины, то здесь колониальная администрация этот вопрос обходит стороной. Хотя в начальный этап колонизации края, в 1822 году в “Уставе о Сибирских киргизах”, в параграфах 179 и 276 колониальная метрополия оговаривает возможность закрепления земли в собственность:

“§ 179. Земли, отведенные для хлебопашества и заведений переходят в наследство, как недвижимая собственность, включая тех которые не лицом, но занимаемых ими местам присвоены, и на которых, как выше сказано оные недвижимые заведения составляют собственность” [43, с.426].

“§ 276. Всякий киргиз (казах – А. Е.) может иметь недвижимую собственность” [43, с.450].

Появление данных параграфов доказывало слабость колониальной администрации. В силу этих обстоятельств, российская администрация пыталась для успешной колонизации края привлечь на свою сторону инородцев. После того как процесс колонизации края стал необратим, Россия ограничивает формы землевладения, став юридическим и фактическим собственником земель казахов, превратив последних в арендаторов.

В 1861 году казахам было разрешено заводиться “прочною оседлостью и заниматься хлебопашеством, но при условии разъяснения им, что земли отводятся не в собственность, а только во временное пользование” [44, с.417]. Это свидетельствует о том, что российская власть пыталась затормозить процесс изменения земельных отношений в Казахстане.

С середины XIX века диверсификация земельных отношений стимулирует процесс изучения казахского хозяйства. С этого момента процесс исследования хозяйства казахов-кочевников претерпевает изменение. Работы из описательного характера начинают приобретать научную направленность. И во многом данное обстоятельство было вызвано крестьянской колонизацией, которая преследовала несколько целей. Одна из них - это окончательное подчинение и контроль местного населения, т. е. главный приоритет отдается политической стороне дела.

Дело в том, что ранее проведенная казачья колонизация края не дала ожидаемых результатов, поскольку казачество хозяйственно не осваивало степные пространства, а вело паразитический образ жизни, перенимая “безвредные” привычки местного населения. Попытки наделения казаков землей не принесли должных результатов, в связи с отсутствием у последних навыков хлебопашества. Не вдаваясь в подробности изъятых у казахов земель, необходимо отметить, что с первого же года, после наделения казаков землей, начались неудачи.

Так, например, в Ямышевской крепости и ближайших форпостах хлеб посеяли на луговой земле. Во время разлива его затопило, и он погиб. У многих пашенных казаков казенные лошади и волы пали, и им пришлось выдавать других. Администрация признавала, что от казенного хлебопашества “немалые убытки и бедным казакам, крайнее отягощение и разорение”. Не приносили должных успехов и посевы казаков для себя, так как они “все время в разъездах…, а многие не имеют лошадей, поэтому пришли в крайнее разорение, да и к пашням не привычны” [45, с.44], [46, с.17-22]. Неспособность казаков вести рациональное хозяйство на территории Казахстана подтверждает Г. Гинс в работе “Какие начала должны быть проведены в водном законе для Туркестана?” [47, с.10].

После окончательного захвата края, царизм объявляет территорию Казахстана собственностью российской короны, а автохтонных жителей края арендаторами, определяя тем самым юридический статус местного населения. Но как уже было замечено, юридическое оформление собственника не решило всех проблем, поскольку в степи сложились иные отношения собственности. Это обстоятельство заставило начать активное изучение производственных отношении и производительных сил в крае. При наделении землей крестьян-переселенцев, колониальная администрация не учитывала интересы местного населения и даже мнение местных чиновников. “До издания Временных правил переселения крестьян 1893 года участки образовывались по единоличному усмотрению чиновников особых поручений Степного генерал-губернаторства, лишь в незначительной мере сдерживаемую участием в деле уездных начальников” [39, с.2].

Данная политика принесла много вреда не только казахам, но и самим крестьянам, по той причине, что переселение первоначально производилось без должного научного анализа, приводившего зачастую к игнорированию экологических условий. Неучет природно-климатических особенностей, в свою очередь, поставило хозяйство переселенцев на грань разорения, что заставило власти империи заняться изучением экологических особенностей Казахстана.

Исследования особенностей почвы Казахстана проводили А. Седельников и другие русские ученые. Из их исследования становилось ясным, что на территории Казахстана нередко можно найти и мерзлые почвы, что предполагалось несвойственным для этих мест [48, с.1-7].

Итак, многие исследователи начинали понимать, что колониальная земельная политика затрудняется сложными природными условиями края. Что же удерживало крестьян-колонистов на территории Казахстана? Ответ на данный вопрос известен: это имперская политика российского государства, которая для большего захвата края широко применяла политику переселения, привлекая людей всякого рода прелестями в виде раздачи земли, освобождения от налогов и т. д. Экономические трудности проживания в крае государство компенсировало русскому крестьянству всякого рода льготами. Все это лишний раз доказывает, что крестьянская колониальная политика российского государства имела в гораздо большей степени политическое значение, чем экономическое.

Это доказывает обоснование “Законопроекта об обращении в государственный земельный фонд земель, излишних для кочевников коренных областей Туркестана”, в котором говорится: “К числу наших азиатских окраин, закрытых в настоящее время для переселения, принадлежит Туркестанский край. Между тем именно в этом крае усиление русского населения, ввиду близости этого края к восточным государствам, в интересах внешней безопасности, представляется особенно желательным” [49, с.421].

Кроме того, государственную политику в процессе переселения признавали современники. Гинс в статье “Современное водное хозяйство Туркестана и необходимость водного закона” охарактеризовал проводимую политику как “государственно-колонизационную” [31, с.46]. Это лишний раз подчеркивает заказной характер дореволюционной русской историографии, обусловленный проводимой государственной политикой. Соответственно говорить о принципах объективности здесь не приходится.

Поскольку переселенческая политика была возведена в ранг официальной государственной доктрины, то землеустроительные работы проводились без учета интересов местного населения. Это в свою очередь приводило к постоянным столкновениям между казахами и русскими, чему неоднократно находим подтверждение в исследованиях того времени [50, с.374].

По мнению Л. Чермака, одна из причин столкновения заключается в определении неправильной нормы для казахов. Причина этого кроется в том, что землеустроительные отряды выполняли две функции: водворение переселенцев и выработка земельных норм. Это обстоятельство вызывало необъективную организацию работ, поскольку главная цель мероприятия - устроить переселенцев. К тому же в землеустроительных отрядах фактически отсутствовали квалифицированные статисты, и их работу выполняли чиновники переселенческого управления. Проблемы местного населения в то время уже никого не интересовали [51, с.68-69].

В такой ситуации Л. Чермак задает вполне уместный вопрос, на который сам же и отвечает: “Как же работают статистические партии реорганизованных переселенческих отрядов?

Я могу ответить только отчасти на этот вопрос, ибо печатных трудов этих партий еще нет. Насколько я мог себе составить представление о методах, усвоенных партией, работающей в Тургайской области, - дело сводится к тому, что агроном исследует данный район и устанавливает различные типы пастбищ, причем определяет путем непосредственного измерения запас растительной массы на единице площади, а затем, путем соответствующих вычислений, определяется запас корма на всей территории данной группы, количество кормов, требующихся для нормального стада ее, и, наконец, излишки, или недостатки земли в данной группе” [51, с.74]. “Несмотря на определенную научность, - по словам Л. Чермака, - данный метод может быть объективен только при отсутствии тебеневки, т. е. не в зимнее время года, что же касается зимних условий то здесь с помощью этого метода добиться точных расчетов невозможно” [51, с.75].

На основе данных расчетов проводилось выявление излишков казахского землепользования, что, как видно, не соответствовало действительности. В свою очередь, применение данного метода не оказало пользы для крестьян-переселенцев, земельные площади, нарезанные им, были не столь удобны, что заставляло их постоянно менять площади своих запашек.

Как отмечает Л. Чермак, “только в Кокчетавском уезде из общего числа 3099 перемещавшихся семей, 2134, или 70%, переходили с места на место только в пределах Кокчетавского уезда” [52, с.25].

Это свидетельствовало о возникшей земельной тесноте при введении земледельческого хозяйства на территории того же Кокчетавского уезда, в такой ситуации крестьяне вынуждены арендовать территорию казахов. По свидетельству Л. Чермака, почти 4/5 всей арендной площади, крестьяне берут у казахов [53, с.5].

Впоследствии аренда начинает приобретать форму захвата казахской земли, поскольку русские арендаторы предпочитали чаще всего отделять данную территорию в исключительное пользование с помощью колониальной администрации. Естественно, это приводило к постоянным столкновениям казахов и русских крестьян. “Под поселки выбираются лучшие земли, сам выдел участков производился из рук вон плохо, создается благоприятная почва для столкновений, и в результате – в обширных киргизских степях с редким населением возникает аграрный вопрос” [54, с.21-22].

Попытки решения земельной проблемы с помощью “Степного Положения” в период переселения не принесли толку, поскольку в некоторых случаях приводили к разночтению. По мнению Л. Чермака, из всех 18 статей, относящихся к поземельному устройству казахов, реальное значение имели только две первые, т. е. ст. 119 и 120, в которых сказано, что земля считается государственной собственностью и отдана казахам в бессрочное пользование. С точки зрения автора, такое положение дел связано с тем, что “Степное Положение” было написано не на основе исследования казахского общества, а просто является плодом бюрократического творчества [54, с.23].

Переходя к особенностям земельных отношений, необходимо отметить, что они тесно связаны с особенностью хозяйства казахов. Как отмечает Л. Чермак, “хозяйство, в свою очередь, подчиняется естественным условиям, а не наоборот” [54, с.29].

Таким образом, если следовать рассуждениям Л. Чермака, на складывание земельных отношений влияют особенности хозяйственной жизни и природно-климатические условия. Говоря о хозяйственной жизни, автор особо выделяет казахский аул. “Казахи группируются по аулам. Зимний аул состоит в среднем из 5-6 хозяйств, более или менее близких родственников; величина аула зависит от естественных и хозяйственных причин: в горных аулах маленькие – в 2-3 хозяйства, в равнинных местностях – больше – в 15-20 и более хозяйств” [54, с.30].

В данном случае автор подчеркивает коллективный характер производства при введении скотоводческого хозяйства, что естественно налагает отпечаток на отношениях внутри и вне группы, рода и т. д.

По мнению автора, “первенствующее значение родовое право имеет и в поземельных отношениях. Почти всегда на вопрос, чье это пастбище или вообще угодье, киргиз ответит – такого-то рода” [54, с.31].

Говоря о праве собственности на пастбища, Л. Чермак отмечает, что в одних случаях присутствует право захвата, а в других случаях формой закрепления пастбища является приложение труда на том или ином пастбище. Наиболее часто такое право создается сооружением искусственного водоема. Устроив колодец, расчистив родник, казах создает право на стоянку - “джурт”, а стало быть и на окружное пастбище - “орыс” [54, с.32].

Далее автор продолжает: “Впрочем, на практике хотя и никто не наблюдает за порядком использования стоянок последнего рода, но как-то уж так случается, что одни и те же лица из года в год останавливаются на одних и тех же местах” [54, с.33].

Возможное объяснение этого можно найти в давно сложившемся производственном цикле казахов, которые из поколения в поколение передавали накопленный опыт, привязывая знания к двенадцатилетнему календарю. При кочевании род, обладая необходимой экологической информацией, мог рационально передвигаться к летнему пастбищу и прибыть туда в благоприятное для пастьбы скота время. Только этим можно объяснить тот факт, что казахи ежегодно прибывали на одни и те же пастбища и являлись фактическим его владетелем.

Касаясь вопроса собственности в структуре номадного хозяйства конца XIX - начала XX веков, необходимо отметить, что основная масса работ российской историографии посвящена переселенческой политике. Казахское хозяйство, естественно, интересовало ее только в русле переселенческого русского хозяйства. То есть главным объектом их исследования являлось в большей степени российское крестьянское хозяйство. Это, в свою очередь, отразилось на изучении института собственности в казахском обществе, т. е. умозаключения носили шаблонный характер и применялись зачастую в качестве штампа. Как было отмечено, исследователи изучали проблему переселения и лишь незначительное внимание уделяли казахскому землевладению и землепользованию. Данное обстоятельство фактически касается всех исследователей, изучавших хозяйство русских крестьян-переселенцев. Именно в этом контексте все они приступали к исследованию хозяйства казаха. Из работ приведенных авторов становится ясно, что они, констатируя изменения казахского хозяйства и земельных отношений, постоянно заостряли внимание на юридическом закреплении земли за российским государством. Это подчеркивает политическую обусловленность данных выводов. С одной стороны, признавая фактическую сторону земельной собственности, они отрицают ее юридическое содержание.

Контрольные задания

1.  Эволюция взглядов по проблеме земельных отношений.

2.  Особенности изучения земельной собственности в казахском обществе представителями русского чиновничества.

3.  Значение экспедиции Ф. Щербины в изучении земельной проблемы.

4.  Проблема переселения и казахи в трудах российских исследователей.

Литература

1.  Левшин киргиз - казачьих или киргиз - кайсацких орд и степей. – Алматы: Санат, 1996. – 656с.

2.  Кауфман община. В процессе ее зарождения и роста. - М: , 1908. – XVI-455 с.

3.  Киргизский вопрос в связи с колонизацией степи // Вопросы колонизации - 1907 - №1. - С. 53-103.

4.  Общие результаты повторного статистического обследования киргизского хозяйства и землепользования в Кустанайском уезде, Тургайской области // Вопросы колонизации. – 1910. - № 6. – С. 252-256.

5.  Борьба за землю в киргизской степи: Киргизский земельный вопрос и колонизационная политика правительства. Изд. С. Доратовского и А. Чарушникова - СПб: Дело, 1907. – 79 с. / Каз. Респ. отд. Сов. Фонда культуры. - Алма-Ата, 19с.

6.  Колонизация степных областей в связи с вопросом о кочевом хозяйстве // Записки Западно-Сибирского отдела русского географического общества. - Омск: Тип. Окружного штаба, 1895. - Кн. XVIII, Вып. II. – С. 1-61.

7.  Материалы для географии и статистики России, собранные офицерами генерального штаба. Область сибирских киргизов / Составил генерального штаба подполковник М. Красовский – СПб: Троншеля, 1868. - Ч. IIIс.

8.  Материалы по киргизскому землепользованию, собранные и разработанные экспедицией по исследованию степных областей. Акмолинская область. Кокчетавский уезд. - Т. I. – Воронеж: “МзиГИ. Департамент гос. земельных имуществ”, 1898. – II–V– с.

9.  Студецкий по экономике казахского хозяйства // Известия Западно-Сибирского отдела русского географического общества - Омск: Изд-во Западно-Сибирского отдела РГО, 1929. – Т.6. – С. 61-124.

10.  Румянцев строение киргизского народа в прошлом и настоящем // Вопросы колонизации - 1909 - № 5. – С. 79-137.

11.  Степное положение 25 марта 1891 года с объяснениями по официальным источникам. – СПб: Издание земского отдела МВД, 1891. – 208 с.

12.  Кауфман крестьянского быта в Ишимском округе. Тобольской губерний. - СПб: тип. В. Безобразова, 1889. – 19 с.

13.  Кауфман способов полеводства в Ишимском округе Тобольской губернии. - СПб: тип. В. Демакова, 1889. – 18 с.

14.  Кауфман крестьянского хозяйства в Сибири . - Томск: Макушин, 1894. II-90 с.

15.  Кауфман способов полеводства и севооборотов в Западной Сибири. По данным новейших исследований. - СПб: тип. В. Демакова, 1893. – 25 с.

16.  Кауфман старшего производителя работ по командировке в Тургайскую область для выяснения вопроса о возможности ее колонизации – СПб: Тип. В. Безабразова и К0, 1896. - Ч. I. – 188-II с.

17.  Кауфман старшего производителя работ по командировке в Тургайскую область для выяснения вопроса о возможности ее колонизации. – СПб: Тип. В. Безабразова и К0, 1897. - Ч. II. – 206-VIII с.

18.  Кауфман община в Сибири. По местным исследованиям гг. – СПб: Кн. Маг. б. Мелье и К0, 1897. – XII-277 с.

19.  Кауфман -арендаторы. (2-я часть) – СПб: Тип. В. Безабразова и К0, 1897. – VIII-140 с.

20.  К вопросу о причинах и вероятной будущности русских переселении. - М: тип. , 1898. – 49 с.

21.  Кауфман отношения и общинные порядки в Забайкалье по местному исследованию 1897 г. – Иркутск: тип. Газ. “Восточное обозрение”, 1900. – 179 с.

22.  К вопросу о русской колонизации Туркестанского края. Отчет члена Ученой комиссии. М. З. и Г. И. по командировке летом 1903 г. – СПб: тип. , 1903. – X-205 с.

23.  Кауфман о колонизации Уральской области. Отчет чл. Ученой комиссии М. З. и Г. И. по командировке летом 1903 г. - Ч.1. – СПб: тип. , 1903. – 78 с.

24.  О заселении казенных земель Самарской, Уфимской и Оренбургской губерний. Отчет чл. Ученой комиссии М-ва З. и Г. И. по командировке летом 1903 г. - Ч. 3-я. – СПб: тип. , 1904. – XVI с.

25.  Кауфман в Сибири в настоящем и будущем // Сибирские Вопросы№ 1. – С. 56 – 74.

26.  Кауфман и колонизация. - СПб: “Общественная польза”, 1905. – 439 с.

27.  Кауфман . Мечты и действительность. - М: Народное право, 1906. – 37 с.

28.  Кауфман места и вольные земли. - Пг: Единение, 1917. – 29 с.

29.  Кауфман экономики и статистики крестьянского хозяйства. - М: и , . – XXIV-332 с.

30.  Кауфман и его возможная роль в земельной реформе. – СПб: 1918. – 29 с.

31.  Современное водное хозяйство Туркестана и необходимость водного закона // Вопросы Колонизации – 1910. - № 6. - С. 46-103.

32.  Действующее водное право в Туркестане и будущий водный закон // Вопросы Колонизации – 1910. - № 7. - С. 140-206.

33.  Вопросы колонизации Азиатской России и выставка по переселенческому делу. – СПб, 1912. – 54 с.

34.  Особенности личных и имущественных прав крестьян переселенцев. – СПб, 1912. – 15 с.

35.  Переселение и колонизация. - Ч 1. – СПб, 1913. – 48 с.

36.  Переселение и колонизация.– СПб: 1913. - Ч. II. – 65 с.

37.  Землеотводное дело в киргизской степи и необходимость землеустройства киргиз // Вопросы колонизации. – 1907. - № 3. - С. 60-84.

38.  Проектируемые Сибирские железные дороги и их колонизационное значение // Вопросы Колонизации№ 6. - С.27-45.

39.  Департамент государственных земельных имуществ. Материалы по вопросу об организации работ по образованию переселенческих участков. В степных областях. СПб: Тип. В. Безобразова и К0, 1897. – 108 с.

40.  Десницкий рассуждение о различных понятиях, какие имеют народы о собственности имения о различных состояниях общежитальства // Историография истории СССР 18 век / Под ред. . – М: МИАИ, 1988. – С.70-83.

41.  Экономические рукописи годов. Первоначальный вариант “Капитала”. Собр. Соч. 2-е изд. М.: «Политиздат», 1968. – Т. 46. - ч. 1. - С. 480.

42.  Ерофеев право - М: Новый Юрист, 1998. – 544 с.

43.  Устав о Сибирских киргизах. Полное собрание законов Российской империи. - Т. XXXVIII. - № 000. - С. 426.

44.  Добросмыслов область. Исторический очерк. - Т. 1. – Тверь: Б. И, 1902. – VII-524 с.

45.  Материалы для истории Сибири. – М: Изд. Имперского общества истории и древностей Российских при Московском университете, 1867. – 324 с.

46.  Материалы для истории Сибирского казачьего войска. – Омск: Б. И, 1878. - С.17 – 22.

47.  Какие начала должны быть проведены в водном законе для Туркестана? – СПб: 1910. – 32 с.

48.  Мерзлая почва в Каркаралинском уезде // Записки Западно-Сибирского императорского русского географического общества. – Омск, 1907. - Кн. 33. - С.1-7.

49.  Законопроект об обращении в государственный земельный фонд земель, излишних для кочевников коренных областей Туркестана // Вопросы Колонизации№ 6. – С. 421-429.

50.  По поселкам Степного края // Сибирские Вопросы№ 1. – С. 371-395.

51.  Новый бюрократический опыт над киргизами // Сибирские Вопросы№.1. - С. 68-76.

52.  Переселенцы в Степном крае // Сибирские Вопросы№ 3-4. - С. 23-30.

53.  Переселенцы в Степном крае // Сибирские Вопросы№ 5. - С. 4-17.

54.  Формы киргизского землепользования // Сибирские Вопросы№ 23-24. - С. 21-43.

Тема 3 Переселение и земельная проблема в казахском обществе в работах А. Букейханова

Пристрастие российских исследователей при освещении земельного вопроса в обществе казахов, заставляет нас обратится к творчеству представителей казахской интеллигенции, в частности А. Букейханова. Прежде всего, потому, что работы А. Букейханова, посвященные земельным отношениям и собственности, носят серьезный аналитический характер. Это объясняется тем, что А. Букейханов по своей профессии был тесно связан с сельским хозяйством и, в частности, с земледелием. По этой причине он являлся участником статистической экспедиции Ф. Щербины, которая должна была определить нормы казахского землевладения и землепользования.

В предисловии к избранным трудам А. Букейханова сообщается: “В течение нескольких лет, т. е. в гг., работая в составе экспедиции под руководством , производившей работы в Павлодарском, Каркаралинском, Усть-Каменогорском, и Омском уездах Семипалатинской и Акмолинской областей Степного края, всесторонне исследует его экономическую, хозяйственную структуру, производит перепись населения и его хозяйства, изучает культуру, быт и традиции народа. Помимо подомного, подворного учета хозяйства казахов, их скота, учета используемых земель и сбора различного другого материала, Алихан Нурмухамедулы обобщает, корректирует, систематизирует собранные материалы, составляет различные таблицы, а также принимает участие в анализе и составлении характеристики казахского хозяйства, вырабатывает нормы казахского землевладения и землепользования” [1, с.33].

Таким образом, работы А. Букейханова в области изучения землевладения казахов носили представительный и достаточный характер, из которых можно делать вполне объективные выводы. Здесь особо необходимо подчеркнуть значение сборника избранных работ А. Букейханова под редакцией Р. Нургалиева, вышедшего в 1995 году, куда вошли основные его сочинения.

В своих трудах Алихан Букейханов показывает трансформацию кочевого хозяйства в результате российской колониальной политики, а также отмечает те трудности, с которыми столкнулись переселенцы в ходе так называемого “освоения края”. А. Букейханов своими публикациями, основанными на научных фактах, разбивает наивные и дилетантские представления о прелестях оседлой жизни, которые возможны в природно-климатической зоне Центральной Азии. В периодической печати того времени приходится часто встречать такие высказывания о необходимости перехода казахов к оседлому образу жизни и соответственно к земледелию.

Отмечая, что казахи занимались земледелием в виде подспорья к скотоводческому хозяйству, он парирует доводы тех, кто неуспехи казахского земледелия относит к генетической природной лени последних [2, с.218].

При этом А. Букейханов особый акцент делает на природном факторе. В данном случае в работе “Русские поселения в глубине Степного края” он показывает проблемы переселенцев, с которыми они столкнулись в Казахстане. Главный аргумент А. Букейханова в споре со своими оппонентами - экологический фактор, не позволявший развивать земледелие в полном объеме: “Как бы ни кичились культурою с чужого плеча и собственным варварством, вы не увеличите ни единой слезой недостаток влаги в Киргизском крае, где скотский помет от недостатка ее консервируется и лежит годами, не изменяя даже своей формы, где, вследствие недостатка атмосферных осадков, процесс выветривания материнской породы и разложение растительных остатков идет адски медленно” [2, с.219].

В своей работе автор использует материалы экспедиции Ф. Щербины, материалы по переселенческому хозяйству и исследования ботаника , что придает работе особую представительность. Как отмечает А. Букейханов, “в Александровском поселке (Акмолинского уезда), пшеница давала 150 пудов с казенной десятины. В 1907 году пришлось сделать этому поселку прирезку в 200% его надела или утроить его. Неплохие были урожаи в первое 10-летие в поселках Максимовском и Семеновском, которым в 1907 г. заменены заново наделы” [2, с.220].

В сложившейся ситуации становится ясно, что дополнительные прирезки осуществляются за счет казахов. Это стало возможно после принятия Временного Положения 1868 года, когда собственником казахских земель была объявлена Российская корона. После чего казахи стали всецело зависеть от колониальной администрации, которая всяческим образом изымала территории зимних кочевий, обрекая, таким образом, казахское кочевое хозяйство на обнищание. Земельная проблема становилась главной в дальнейшем существовании казахов, в результате чего они вынуждены были ломать свои традиционные хозяйственные устои и постепенно переходить к ведению комплексного хозяйства. Но даже и в такой ситуации казахи встречались с проблемой изъятия земли в пользу крестьянства. С одним из таких случаев нас знакомит А. Букейханов в своей работе.

“Чтобы оставить участок Ивановский, (речь идет о жителях Ивановского поселка, которые после эксплуатации своего участка хотят перейти на новый, естественно, на казахский участок) хотят прирезать киргизские (казахские. – А. Е.) пашни или их покосы у озера Джаманкуль, находящиеся за 10 верст, или снести 14 зимовок и мельницу киргиза (казаха. – А. Е.) Токпая, что увеличит надел на 30-40 душевых долей. Из контекста работы А. Букейханова становится ясно, что в среднем в сложившейся ситуации на одно крестьянское хозяйство приходится 1,25 десятин, у казахов в среднем приходится 1,73 десятины, тогда как казахи на этом участке находятся уже порядка 58 лет. В данном случае приходится констатировать, что казахи аула Токпая ведут интенсивное скотоводческо-земледельческое хозяйство, при этом встречая постоянные неудобства со стороны колониальной администрации” [2, с.220].

Здесь мы сталкиваемся с нарушением права казаха на использование им своих построек, что же касается земли, то, исходя из законодательных актов того времени, российское государство являлось собственником эксплуатируемой казахами земли. Обычно представители колониальной администрации, пользуясь своими правами перераспределения, причиняли всяческие неудобства казахам. Поскольку постройки являлись собственностью казаха, а земельные просторы находились в собственности государства, переселенческие фонды делали прирезки крестьянам в непосредственной близости от казахского жилища, вынуждая тем самым местное население покинуть насиженные места.

В такой ситуации наблюдались частые столкновения между казахами и переселенцами, поскольку последние не только отбирали с помощью администрации землю, но и создавали неудобства для хозяйства казахов. Здесь имели место столкновения по земельным вопросам в связи с нарушением со стороны казахов пограничной межи, поскольку последняя была непонятна для местного населения. Но будучи поставленными в невыгодное положение, они были вынуждены смириться со сложившейся ситуацией.

“Казахи, - по мнению А. Букейханова, - признают лишь естественные границы земли: хребты гор, луга, реки, озера, увалы, долины-водостоки. Крестьяне же, считая за предел владения вспаханную борозду, совершенно не понимают своих казахских соседей. На этой почве обычно и возникают столкновения, начинающиеся с перехода киргизского скота через межу крестьянского надела и его потравы. Крестьяне загоняют скот, берут выкуп, и притом настолько крупный, что казахи стараются при первой же возможности уйти от такого соседства куда-нибудь, хотя бы на новом месте пришлось арендовать или покупать пастбища. И так крестьяне злоупотребляют иногда своим правом и загоняют скот, пасущийся и не на их земле, а лишь вблизи межи, на земле казахов, в результате чего последние стали сеять вокруг крестьянского надела свои пашни, тем самым, окаймляя его. Казахи мстят переселенцам по-своему, выкрадывая у них скот. В этом отношении между казахами установилось своего рода молчаливое соглашение” [3, с.71].

“В 1901 году, - продолжает А. Букейханов, - в одном крестьянском поселке Омского уезда бесследно пропало 109 овец, - случай невероятный в Киргизской степи, где нельзя скрыть покражу даже одной овцы. Но в данном случае это было возможно потому, что стадо принадлежало переселенцам”[3, с.71-72].

Постоянные столкновения между казахами и переселенцами имели место повсеместно, причиной их являлся земельный вопрос. При этом в основном страдало коренное население, доказательства можно встретить в работах не только казахской интеллигенции, но и в работах русских чиновников и исследователей, в частности у А. Кауфмана [4, с.8-9].

История знает немало свидетельств, когда переселенцы самовольно захватывали казахские земли. Так, при строительстве г. Кустаная вместо предполагаемых к изъятиюдесятин под город идесятин под пашни уже к 1886 году было захваченодесятин [4, с.10-11].

В конце XIX в начале XX веков в казахской степи противостояние местного населения против переселения усиливаются. Нередко столкновения между казахами и переселенцами заканчивались кровавыми событиями. А. Букейханов приводит в пример события 1906 года в Петропавловском уезде. В этом конфликте принимали участие сотни вооруженных переселенцев и казахов; в результате было несколько убитых с той и другой стороны [3, с.72].

В другой работе А. Букейханова, “Исторические судьбы Киргизского края и культурные его успехи”, находим примеры, с помощью каких приемов казахские земли захватывались крестьянами-переселенцами.

По мнению автора, “переселение это велось систематически и в известной степени рационально. Обыкновенно желавшие переселиться в Акмолинскую область высылали туда ходоков, которые высматривали подходящие места, арендовали у казахов небольшие участки (из-полу или за небольшую плату), делали распашки и посевы и, убедившись в доброкачественности (вернее в полной нетронутости, девственности) почвы и угодий, законтрактовывали эти земли юридическими актами на известные сроки. Новоселы, убедившись в высоком качестве своих участков, начинали энергично вызывать к себе земляков или принимать странствующих русских переселенцев. Таким образом, среди казахских степей возникали русские поселки в несколько десятков домов со всем деревенским обзаведением. С течением времени и увеличением населения в отношениях между хозяевами-киргизами, и арендаторами-переселенцами “иногда заходившими слишком далеко в эксплуатации своих невежественных хозяев”, возникали недоразумения, кончавшиеся вмешательством администрации. При этом крестьяне обыкновенно возбуждали ходатайства об образовании русского поселения на занятой ими земле” [5].

Именно аренда, по мнению А. Букейханова, стала толчком к усилению колонизации края, к этому необходимо прибавить политику России по фактическому подчинению казахов. Самым подходящим средством для этой роли были русские крестьяне [5, с.55].

Иначе как можно объяснить ситуацию, когда, с одной стороны, правительство запрещало непланомерное переселение, а, с другой стороны, местная колониальная администрация закрывала глаза на эти нарушения. Из этого вывод напрашивается сам собой: крестьяне являлись по сути основными проводниками колонизации.

Как уже не раз отмечалось, колониальная администрация проводила землеотводные мероприятия с учетом интересов только русского крестьянства. Что же касается казахов, то их землепользование особо никого не интересовало, даже несмотря на проведенную экспедицию Ф. Щербины, поскольку выведенные ей нормы землепользования не могли соответствовать действительности. Причиной этого, как отмечал Ф. Щербина, было то, что работы выполнялись в короткие сроки, и экспедиция не успела досконально изучить казахский край. Сюда же следует прибавить то обстоятельство, что казахи всегда утаивали реальное поголовье своего скота, об этом говорилось и в периодической печати того времени. Так или иначе, на основе результатов экспедиции мы видим активизацию переселенческого движения, что негативно отразилось на хозяйстве казахов. Отсюда и постоянные столкновения интересов местного населения и переселенцев.

Другая причина частых столкновений, возможно, кроется в ментальности казахов, поскольку у представителей коренного этноса отсутствовала персонификация собственности на землю. Хотя нельзя говорить, что и русские крестьяне получали землю в полную собственность, поскольку мы наблюдаем, что последние постоянно меняли свои земельные держания, что не могло привести к закреплению земли в частную собственность. Скорее всего, это можно сравнить с хищнической эксплуатацией территории Казахстана.

Так что же говорит о ментальности казахов А. Букейханов?

По его мнению, “киргизы (казахи. – А. Е.) считают всю степь своею, в ней нет и пяди земли, на которой не пасся бы в то или иное время года киргизский скот; разумеется, за исключением негодных для пастбища мест, коими изобилует киргизская степь” [3, с.72].

Таким образом, А. Букейханов отмечает, что в казахском менталитете отсутствует понятие частной собственности на землю. Складывается парадоксальная ситуация, когда население не представляет закрепления земли в собственность, хотя по существовавшему законодательству верховным собственником казахских земель являлось государство, которое вбирало права земельного владетеля и распорядителя. Пользуясь этими правами, Российская Империя передавала землю казахов в пользование русским крестьянам, которые привнесли на территорию Центральной Азии отсталую, экстенсивную форму земледелия, что негативно сказалась на экосистеме Казахстана, не говоря уже о негативной трансформации хозяйства и традиционной социальной структуры. “По горькой иронии судьбы, - продолжает в этой связи А. Букейханов, - право собственности на землю в степи имеют только несколько лиц из среды казахов, предкам которых была пожалована земля за сомнительные для казахского народа заслуги” [3, с.72].

Следовательно, в казахском крае имела место частная собственность на землю. Но даже и эти собственники не могли игнорировать традиционное хозяйство и присущую ему ментальность, поскольку при попытке это сделать казахи оказывали сильное сопротивление. Можно вспомнить в связи с этим хотя бы восстание И. Тайманова и М. Утемисова.

Можно утверждать, что хозяйственные и социальные отношения детерминировались природным фактором. Учитывая особенности экосистемы, наиболее рациональным хозяйством являлось кочевое скотоводство, поскольку привязывать оседлое хозяйство к одной местности без знания природно-климатических особенностей региона было невозможно. Это в свою очередь и приводит в заблуждение крестьян из внутренних районов России.

Один из таких случаев приводит А. Букейханов: “Переселенцы пос. Раздольного Атбасарского уезда, оставившие свой участок за негодностью после 5-летней маяты получили разрешение переселиться на другой участок. Многим понравился участок…, летом 1907 г., бывший в Раздольном, в Акмолинском уезде Каракуль, где весною ходоки видели хорошие покосы. Решено было туда переселиться к осени. На покос отправилось все мужское население и было чрезвычайно огорчено, когда вместо хороших сенокосов пришлось увидеть выжженные солонцы” [2, с.221]. Правительство пыталось как-то компенсировать данные неудобства крестьян, что видно из следующей выдержки документа:

“Засельщикам участков при поселении предоставлялись следующие льготы: 1) право выбора участка; 2) льгота от платежа податей и от натуральных повинностей, кроме воинской, на десять лет, если переселенцы в течение двух лет обзаведутся постройками и приступят к распашке надела; 3) на первоначальное обзаведение: а) бесплатно 100 корней и по 20 руб. безвозвратно на каждый двор и б) на земледельческие орудия и на приобретение скота по 20 руб. также безвозвратно” [5, с.56].

“Несмотря на все эти привилегии, - пишет А. Букейханов, - новоселы перенесли немало тяжелых испытаний. На большинстве участков, занятых переселенцами, почва оказалась очень дурного качества и ничего не родила, лесов и лугов было везде нарезано в недостаточном количестве, а некоторые участки были лишены питьевой воды. Много претерпели новоселы также и от незнакомства с местными климатическими условиями: хлеб у них то погибал от засухи, то вымерзал от морозов, то, наконец, истреблялся бичом степей – кобылкой (саранчой). В довершение бед новоселам пришлось пережить подряд три неурожайных года и, дошедшие до крайности, они целыми семьями стали уходить на прииски и заводы соседних уездов в поисках заработка. В то же время переселенцы ежегодно обращались с просьбами о пособии не только на обсеменение полей, но и на продовольствие, так что за четыре года – с 1880 по 1884 – им было выдано до 26 тыс. руб. или приблизительно по 30 руб. на каждую ревизскую душу. А в 1884 г. выяснилось, что новоселы десяти селений, т. е. около 55,5 % всех поселившихся крестьян, после трехлетних тщетных попыток устроиться, очутились в таком безнадежном состоянии, что администрация должна была переселить их на новые участки, а несколько семей тогда ушло на родину” [5, с.56].

Тем не менее, несмотря на возникшие трудности, в казахскую степь устремилась масса крестьян, привлеченная слухами о даровой земле. Администрация пыталась ограничить переселение, однако, этого сделать не удалось. В результате приходилось спешно обустраивать переселенцев, не считаясь с интересами местного населения, об этом и пишет в своих работах А. Букейханов.

По его словам, “при устройстве 11 тыс. переселенцев на долю командированного чиновника выпала чрезвычайно трудная работа. В течение двух-трех месяцев ему пришлось устраивать тысячи крестьянских семей из 30 различных губерний, большей частью уже разорившихся. Работа была спешная. Некогда было обращать внимание на то, куда выгоднее было поместить ту или другую семью. Требовалось только распределить огромные толпы жаждущих найти какое-нибудь пристанище и притом как можно скорее. Распределение делалось упрощенным способом. Всей массе наличных переселенцев, собравшихся в том или другом месте, предлагались разные участки, которых переселенцы заранее не знали” [5, с.57].

Так или иначе, но это прямое подтверждение того, что интересы казахов никто не соблюдал. Говоря о переселенческой политике, можно отметить, что она была убыточным, по мнению А. Кауфмана, мероприятием и в основном носила политический характер. В этом случае необходимо учитывать имперские амбиции России. Переселенческая политика получила особый размах со строительством Сибирской магистрали, благодаря которому Россия связала свои дальние рубежи с центром.

По мнению А. Букейханова, “с проведением Великой Сибирской магистрали и учреждением Комитета Сибирской железной дороги, в компетенцию которого вошло, между прочим, и содействие заселению, и промышленному развитию прилегающих к дороге местностей (сначала в 100-верстной полосе, а затем и далее на юг), заселение Сибири стало на более рациональную почву. Так, в частности, колонизация Киргизской (казахской. – А. Е.) степи приняла с этого времени менее беспорядочный характер, как было раньше, когда обыкновенно переселенцам отводили участки после того, как они поселились на них” [5, с.58].

Вероятно, такой вывод А. Букейханов делает благодаря тому, что одним из организаторов экспедиции Ф. Щербины, в которой он участвовал, был Комитет Сибирской железной дороги [5, с.62]. Результаты экспедиции фактически не улучшили жизнь казахов, но, благодаря данным ей полномочиям, можно говорить, что комитет сыграл большую роль в деле изъятия пастбищных просторов у казахов. Однако, несмотря на должную организацию землеотводного дела, стихийная колонизация края продолжалась. Говоря о переселенческом хозяйстве, необходимо обратить внимание на производственный цикл земледельческого хозяйства, который нельзя каким-то образом охарактеризовать, поскольку переселенцы были отчасти похожи на кочевников. Русские крестьяне занимались земледелием на одном месте в течение нескольких лет, после чего, когда земля утрачивала свое естественное плодородие, они переходили на другой участок.

По мнению А. Букейханова, “Киргизский (казахский. - А. Е.) край в этом отношении находился в весьма неблагоприятных условиях. Покорив край, русские не могли перейти к культурной работе потому, что первоначальное завоевание совершалось исключительно с целью обогащения, и первые завоеватели были совершенно не подготовлены к культурной роли. Это были грубые, невежественные люди с первобытной нравственностью, с сомнительным прошлым; правда, и при всем этом они оказались развитее инородцев, но не настолько, чтобы, покорив их, могли сознательно перейти к мирной культурной работе; они не приложили усилий даже к тому, чтобы разумно воспользоваться богатыми дарами природы или прокормить себя своим трудом. Напротив, они выбрали другой, более легкий способ наживы – грабеж покоренного инородца и расхищения природных богатств” [5, с.62].

Говоря о культуре, А. Букейханов заостряет внимание на степени развития земледельческого хозяйства, отмечая неразвитость земледелия у крестьян-колонистов. Свидетельства, приведенные автором, показывают хищнический по отношению к природе характер ведения земледельческого хозяйства русскими крестьянами. Автор дальновидно предупреждал власти о необходимости перехода к другим формам ведения хозяйства и показывал вред переселенческого нерационального земледелия, которое грозит бедами как казаху, так и русскому крестьянину.

В частности, он пишет: “При спешном и массовом переселении крестьян в казахскую степь весьма возможно, что ее целина будет выпахана раньше, нежели крестьянские хозяйства успеют принять более интенсивную форму. Казахская степь, лишившись вековой целины, окажется бесплодной и при современной технике крестьянского хозяйства перестанет давать урожаи. Здесь повторятся знакомые неурожаи юго-восточной России. Распылив превосходные пастбища казахской степи и обратив ее в пустыню, крестьянин окажется у разбитого корыта, а казахи, лишившись к тому времени своих пастбищ, окончательно обнищают, если только, пролетаризованные новыми условиями жизни, они не переселятся на горные заводы и в города” [3, с.72].

Конечно, все эти сведения А. Букейханов приводит для того, чтобы защитить свой народ, который нес все тяготы политики метрополии. Колониальная администрация осуществляла постоянные изъятия земли у казахов, проводя землеустроительные экспедиции и выявляя “излишки”. При этом та норма, по которой оставлялась земля казахам, не отвечала требованиям и специфике их хозяйства.

На страницах “Сибирских Вопросов” А. Букейханов, видя бесчинства чиновничьего аппарата, вынужден был заявить, что “киргизы (казахи. – А. Е.) находят ненормальным то, что происходит в настоящее время при отрезке переселенческих участков и при отмежевании так называемых дач, единственного владения казны, земли которых, до сих пор находящихся в пользовании казахов. Производители работ замежевывают в участки наиболее ценные для скотоводства угодья: покосы, зимние пастбища, пашни, лучшие водопои. Чины лесного ведомства замежовывают земли, на которых не растет никакой ценный лес, нет водопоев. Те и другие оставляют казахам камни, пески, солонцы, болота, безводные степи. Это происходит оттого, что г. г. чиновники применяют, так называемую, норму Щербины, кстати сказать, казахи считают ее низкой, сплеча: считаются только с показанным излишком Щербины, нисколько не задумываясь о производительности остающейся у казахов земли. Г. г. чиновники не считаются с простым фактом, что если лишить казаха покоса, зимнего пастбища, водопоя, защитного леса, то остающаяся в их пользовании огромная площадь без этих необходимых угодий теряет всякую ценность и остается никем не использованной” [6, с.45-46].

Как уже ни раз отмечалось, землеотводные мероприятия осуществлялись на основании выводов экспедиции Ф. Щербины, однако данные исследований не являлись достаточными, чтобы производить земельные изъятия без вреда для казахского хозяйства, и это обстоятельство подтверждалось горькой практикой упадка кочевого скотоводства. А. Букейханов критиковал выводы экспедиции Ф. Щербины, подвергая их аргументированному сомнению. О неправильности норм Ф. Щербины заговорили фактически сразу и не только А. Букейханов. Этой проблеме было посвящено несколько заседаний Западно-Сибирского отдела Русского Географического Общества в 1902 году. В связи с этим приведем здесь программу заседания от 01.01.01 года, на котором Т. Седельников подверг критике методы исследования Ф. Щербины.

“Программа заседания: 1) Обмен мнений по докладу “О киргизской нормальной семье по исследованию в связи с вопросом о выводе норм киргизского землепользования” (Продолжение заседания 13 декабря). Основные положения докладчика: Ι. Шаткость материалов. Противоречивость указаний в различных местах трудов г. Щербины на то, какое среднее получено по бюджетам для Кокчетавского уезда: 24,4; 21,9 или 20 единиц? Цифра в 16 единиц скота по бюджетам голословна и ничем не подтверждается. Бюджеты “Кокчетавского сборника” не те бюджеты, какие послужили для первоначального вывода нормальной семьи, а именно с коэффициентами 24,4 ед. ΙΙ. Κритика бюджета с точки зрения г. Щербины. 1. Принцип пропорциональности приложен в обратном смысле: чем малочисленнее группы населения, тем больше по ней взято бюджетов. 2. Три бюджета постоянных уездов не типичны и перестегнуты к Кокчетавским чисто произвольно для пополнения их скудного числа. Бюджеты №№ 10, 13 и даже 15 не типичны: у № 13 на 344 руб. строении при среднем в 116 руб. и при 12,5 скота; у № 16 при 3,5 ед. скота, строений на 125 руб.; № 10 живет, главным образом, внескотоводческими доходами. 3. В бюджетный учет вошли и батраки, и хозяева, хотя этого Щербина делать не хотел. Заключение: Никаких руководящих принципов при выборе семьи для бюджетов не соблюдалось, а он брался вполне случайно. ΙΙΙ. Κритика операции установления нормальной семьи с точки зрения теории статистики. 1. “Средне - типичное” хозяйство г. Щербина получил как среднее из непригодного даже с его точки зрения материала, а именно 17-ти непропорционально подобранных “нетипичных” и крайне разнородных бюджетов. С научной точки зрения такой вывод не имеет никакого замечания: это чисто фиктивная величина 7, в которой нет ничего общего с живой, конкретной действительностью: и исключительные признаки отдельных семей своей 1/17 частью вошли в характеристику среднего хозяйства. 2. Путаница в терминологии: Массовое среднее не может быть признано с научной точки зрения ни нормальным, ни типичным. Полная бессмысленность термина “средне - типичный”. Необходимо заменить термины г. Щербины: “средний”, “средне - типичный” терминами: “нормальный”, “нормально обеспеченный”, и выяснить какого рода норму: максимальную или минимальную мы должны установить. Установленная г. Щербиной средняя не представляет собою нормы ни минимума, ни максимума киргизского благосостояния. 3. Правильна ли помеченная в докладе теоретическая схема установления нормальной семьи? 4. Устанавливать норму можно при определенных условиях места и времени: изменения ценности одного и того же количества скота в зависимости от различия в системе хозяйства. Почему одна и та же норма в 24 ед. принята для различных, неоднородных местностей? 5. Для грубости нормы благосостояния нет серьезного корректива в других множителях формулы вывода норм. “Надбавки” и “накидывания” делались для подкрепления шаткости основных выводов, но едва ли достигли цели. Заключение: Можно ли считать доказанной приводимую в докладе мысль, что норма 24 ед. скота на хозяйство, как случайный итог случайных и разнородных данных, с научно-теоретической точки зрения не имеет никакой ценности?” [7].

Как видим, Т. Седельников подверг критике основные положения экспедиции Ф. Щербины. Из основных моментов его выступления видно, что он подошел к анализу “Материалов Киргизского Землепользования” очень тщательно, что делает его доклад довольно ценным источником при исследовании истории Казахстана дореволюционного периода. Хотя современники, в том числе и А. Букейханов, подчеркнули большое для тех условий значение экспедиции в плане налаживания порядка в землеотводном деле. Что же касается выводов экспедиции, то здесь А. Букейханов ставил их под сомнение. Как показывает практика землеотводных мероприятий, они зачастую проводились землеустроительными комитетами уже после захвата территорий казахов русскими крестьянами. Несмотря на критику результатов экспедиции, необходимо помнить о том, что исследования имели конкретного и сильного в плане финансов заказчика “Великой Сибирской железной дороги”. В такой ситуации надо предполагать, что экспедиция должна была во что бы то ни стало найти “излишки” земли, подлежащие под переселение и разворачивавшееся строительство. Что касается участия А. Букейханова в деятельности экспедиции, то в его работах присутствуют постоянные оговорки, которые позволяют делать вывод о том, что результаты экспедиции не были столь категоричны, как их тогда хотели представить: “Чувствуемое казахами и растущее стеснение в их землепользовании вызывается не столько нормою Щербины, сколько простотою обращения с нею г. г. чиновников. При всеми засвидетельствованной разнокачественности казахской степи по производительности почвы, по водоснабжению, где (степь) испокон века борьба ведется не столько за землю, сколько за водопой, не может быть изъят от казаха излишек весь целиком, без попирания кровных интересов казахского населения; излишки могут быть привязаны к водопою, отчуждение которого делает остальную казахскую землю никуда не годною; излишки могут быть разбросаны между общинно-аульными группами небольшими площадями, которые, не превышая величину участка, тем не менее, будучи изъяты, стесняют казахов, вынуждая уйти за “новоселовскую” версту по своей земле. Об этом естественном ограничении величины теоретического излишка при его фактическом использовании г. Щербина предупреждал еще 10 лет тому назад, в 1 т. сборника “Кокчетавский уезд”. Но ныне с этим не считаются, - иначе трудно объяснить беспрестанное изъятие самых ценных казахских угодий, их выселение из усадеб и аренды казахами своей же земли у крестьян” [6, с.47].

Осторожность оценок деятельности экспедиции в основном связана с участием в ней самого А. Букейханова. Одновременно с этим, как мы видим в его публикациях критику чиновников, занимавшихся землеотводными мероприятиями, обвиняя их в недобросовестной работе. При этом необходимо отметить, что изъятия производились как у кочевников скотоводов, так и у казахов, занимавшихся земледелием, что усугубляло положение последних. Один из таких примеров нам показывает А. Букейханов в статье “Отчуждение киргизских орошаемых пашен”.

На страницах журнала “Сибирские Вопросы” А. Букейханов разоблачал работу чинов, проводивших так называемые “исследования” казахского землепользования, заостряя внимание читателей на методике проведения работ: “В 1907 г. землеотводная партия, работая в Устькаменогорском уезде Семипалатинской области, образовала несколько переселенческих участков в Кулуджунской волости упомянутого уезда, отмежевав в эти участки 16, 910 десятин, в т. ч. 840 десятин в виде дополнительного надела к п. Александровскому” [8, с.14].

“При этом, продолжает он, - в участки замежеваны 49 казахских усадеб с ближайшими к ним пастбищами и покосами. Лишенные земли 49 семей составляют 19,5%, или немного меньше 1/5 той общинно-аульной (поземельная киргизская община) группы, из земли которой изъяты упомянутые участки. Кроме указанных 49 казахских усадеб, также замежеваны в те же участки 18 казахских оросительных канав с их пашнями, в т. ч. 13 канав, или арыков, с пашнями принадлежат 234 казахским семьям, составляющим 90,36% той общинно-аульной группы, земли которой подвергнуты изъятию и которая вся целиком состоит из земледельцев. Сделалось общим местом то, что чины земледельческой партии для ускорения работы слепо следуют за казахами, и бремя агрономического изучения района и задачи отыскания пригодных для земледельческой культуры участков перекладывают на плечи казахов, отнимая у них усадебные земли, прилегающие к ним лучшие пастбища, покосы и орошаемые и неорошаемые пашни. В особые заслуги ставится чинам землеотводных партий количество отведенных в рабочий сезон десятин. Искушение велико. Ему не поддаются редкие производители работ. Но эти работники, посвящающие свое рабочее время изучению Казахской степи, ищущие участки, прежде всего там, где образование переселенческих участков наименее болезненно затрагивает жизненные интересы старожилов-киргиз (казахов), не “засиживаются” на одном месте: их переводят за малую производительность труда, что, конечно, прикрывается теми или другими приличными казенными мотивами. Подобное отношение центрального ведомства к оценке труда чинов межевых партий, работающих в Казахской степи, создало тип скоропалительных работников, слепо следующих в оценке пригодности казахской степи к земледельческой культуре за казахами, полагающихся на них и преследующих их по пятам, отчуждая их усадьбы, покосы и пашни. Этим своеобразным методом фабричного производства переселенческих участков объясняется двух, и даже трехкратные выселения одних и тех же казахов с их усадебных мест, занятых ими после выселения из отцовских зимовок, отнятых под переселенческие участки. Конфигурации переселенческих участков в Казахской степи отличаются идеальной простотою: они четырехугольны, иногда квадратны, что обуславливается не столько однообразием почвы, сколько верою производителей работ в агрономические познания казахов и стремлением их (произв.) к сокращению работ, что вряд ли идет в унисон с качественным повышением участка. При указанном методе, к сожалению, господствующим среди чинов землеотводных партий, отвод переселенческого участка сводится к отысканию по сборнику Щербины района и группы с излишками земли и запроектированию под участок казахских усадеб и пашни, что, вернее: переселенцы, по крайней мере, на первое время, не забракуют!” [8, с.14-15].

Итак, А. Букейханов показывает работу чиновников, как не соответствующую требованиям землеотводных мероприятий, но при этом дабы усилить аргументацию и доказать свою правоту, они находили обоснование в сборнике Ф. Щербины. А. Букейханов наглядно показывает несостоятельность ссылки на работу Ф. Щербины, поскольку чиновники землеотводного ведомства проводили свои мероприятия, игнорируя конкретную ситуацию. В результате казахи остались с малым участком земли, которая была намного меньше норм, рассчитанных для них Ф. Щербиной [8, с.18-19], [6, с.58].

Какими же юридическими актами руководствовались чиновники при отборе земли у казахов? Прежде всего, это “Степное положение” 1891 года, в котором четко закреплялось, что территория Казахстана является собственностью российской империи. Кроме этого, чиновники применяли ряд других постановлений, которые они вносили в протокол земельных изъятий. Данный протокол был специально разработан и имел особую форму: в нем закреплялись решения по изъятию казахских земель. Протоколы изъятий не отличались друг от друга и начинались со следующих слов: “Высочайше утвержденных 13 июня 1893 года “Временных правил для образования переселенческих и запасных участков в районе Сибирской железной дороги” и пункта 8-го циркуляра Господина Министра Земледелия и Государственных Имуществ, по соглашению с Господином Внутренних Дел, от 19-го мая 1898 годя за № 5” [9].

Далее говорится: “Предложив образовать переселенческий участок из государственных земель, находящихся во временном пользовании киргиз…” [9].

При этом необходимо обратить внимание, что за казахами признавалось право временного пользования землей. В сложившейся ситуации А. Букейханов обращается к статьям “Степного положения” 1891 года, по которому, как он предполагал, казахи были отчасти защищены от произвола, и действие которого никто не отменял. По его мнению, “действующие в Степном крае по сей день законы de jure гарантируют неприкосновенность указанных угодий у киргизов (казахов. – А. Е.)” [8, с.15]. В самом деле, статья 122 положения гласила: “Зимовые стойбища и обрабатываемые земли предоставляются в бессрочное общественное пользование каждой волости и каждого аульного общества отдельно, по действительному пользованию и согласно обычаям, а в случае споров – по количеству имеющегося скота и размерам хозяйства” [8].

Комментируя это, А. Букейханов в статье “Отчуждение киргизских орошаемых пашен” писал: “17 лет тому назад, когда старый Государственный Совет принял “Степное Положение 25 марта 1891 г.”, правительство признавало “ограниченность пространств, удобных для зимовок”, а “в общности владения пахотными землями” видело возможность бедному казаху снискать себе и семье путем земледелия “пропитание” и, наконец, признавало, что зимние пастбища, усадьбы и “обрабатываемые земли, т. е. пашни, предоставляются в бессрочное общественное пользование каждой волости и каждого аульного общества (сельская община) отдельно, по действительному пользованию и согласно обычаям…” Ныне правительство изменило свой взгляд и считает казахские усадьбы, покосы и пашни, плотины в той же категории казахских земель, как летние кочевья, джайлау, которые нарочно исключены из 122 ст. “Степного Положения от 01.01.01 года”. Тогда правительство смотрело на казахские поземельные отношения объективно, результатом чего явилась 122 ст., которая защищает неприкосновенность наиболее ценных казахских угодий… Времена изменились, и киргизские усадьбы и пашни оказались объектом чрезвычайно скоропалительного отчуждения, попирающего жизненные интересы казахского населения и цитируемый мной закон” [8, с.16].

Проведя анализ земельных изъятий, А. Букейханов приходит к выводу, что одной из причин незаконных изъятий казахских земель, а точнее сказать “кыстау”, является сдача казахами земли в аренду и самовольный захват русскими крестьянами казахских земель, которые фактически не пресекались колониальной администрацией, поскольку имели для нее как экономическую, так и политическую выгоду.

Посредством этого достигалось увеличение численности русских в регионе, что создавало здесь мощный оплот царизма .

В экономическом плане, государственный аппарат экономил большие средства, поскольку крестьян переселяли за счет средств казны, за его счет производилось и обратное выселение. В результате колониальной администрации было более экономно расселять “ходоков”, которые потратили свои средства на прибытие, нежели вести других из внутренних районов России. Другим важным моментом можно назвать то обстоятельство, что “ходоки” сами захватывали казахские земли, используя разные предлоги, одним из которых являлась аренда земли у казахов. Впоследствие русские вольные переселенцы просили колониальную администрацию передать арендуемую у казахов землю в постоянное пользование, при этом их пожелания всегда удовлетворялись. В результате казахи были вынуждены арендовать некогда свои земли у крестьян и казаков. Об этой парадоксальной ситуации, которая сложилась в Казахстане, с недоумением говорит А. Букейханов: “В Семипалатинской области на аренде живут 156 тыс. душ обоего пола, или 13 тыс. семей-хозяйств: они арендуют земли кабинетские и казачьи по р. Иртышу. Государственную подать киргизы платят исправно. Но за что же они платят аренду тем частным лицам, которым отошли их собственные прежние земли? Киргизы, арендующие войсковую землю, живут на ней 150 лет; 100лет они жили как на своей, бесплатно, последние же 50 лет платят аренду. За землю, за которую вначале платили 10 руб., теперь платят 1000 руб. 11лет тому назад 6736 хозяйств казахов Павлодарского уезда, Семипалатинской области, живущих на казачьих землях, за усадьбы, покосы и пастбища платили ежегодно 89,219 руб. 39 коп., т. е. с хозяйства 13 руб. 25 коп., причем на долю рядового казачества, владеющих юртовым наделом, приходится всего-навсего 19,2% всей уплачиваемой казахами аренды, а остальные 4/5 ее, 72,085 рубля, распределялись между офицерами, чиновниками - казачьей поземельной аристократией, которой отведены участки войсковым хозяйственным управлением и барышниками, пересдающими войсковые и офицерские участки” [6, с.48].

В большинстве случаев изъятые участки попадали в юридическое пользование пришлого населения. Фактически же пастбищами пользовались казахи, но уже на основе аренды. Таким образом, можно говорить, что на территории Казахстана колониальная администрация стимулировала хищническую эксплуатацию как природных богатств, в силу особенностей крестьянского земледелия, так и самих казахов.

В своих работах А. Букейханов показывает злоупотребления колониальной администрации, которая создавала условия для грабежа казахов: “При отводе казенных земель следовало покосы и пастбища оставлять во владении казахов, отрезывая в казну лишь площади с целым лесом. На земле казаха Кокчетавской волости Кожагулова по реке Монтай отвели 3 года тому назад казенный участок. Два года хозяин земли арендовал собственную землю за ежегодную плату 500 рублей. Нельзя не удивляться, для чего отрезали землю, если приходится сдавать ее старому хозяину. В Кокчетавской волости совершенно то же самое сделано с кстау (зимовка) киргиза Кобай Сабдина, который также арендует свою землю от лесных объездчиков. Чтобы убедиться, что это действительно так, нужно придти и посмотреть своими глазами” [6, с.49-50].

Злоупотребления колониальной администрации напрямую стимулировались и материальной заинтересованностью, поскольку в конце XIX в начале XX веков “изъятия” казахских земель в пользу переселенцев и их сдача прежним владельцам приносила хороший доход как крестьянам, так и казакам. Для казачества это становится чуть ли не главным занятием. При этом нередко у казахов отбирались и те участки, которые были не пригодны для земледелия. Как писал А. Букейханов, “казахов водворяют из таких мест, которые оказываются никуда не пригодными с точки зрения земледельческой культуры. Крестьяне или не переселяются (участок в Пресногорьковской волости Пятницкий и Коскуль), или бросают такие участки, которые остатками из немногих хозяйств сдаются в аренду тем самым казахам, от которых эта земля отчуждена (поселки Полтавский, Григорьевский, Новороссийский, Ивановский, Святодуховский, Ольгинский, Исаевский, Макаровский, Казанский и Евгеньевский). “Таких непригодных участков, образованных, в 1897 г., имеется, как говорит компетентное лицо, г. Новоселов, чуть не 14 тысяч душевых долей, т. е. надел 4,600 переселенческих семей, и они до сего времени, т. е. 10 лет, числятся в качестве свободного колонизационного фонда”. Крестьяне не заселяют эти участки совсем, казахи из них изгнаны” [6, с.54].

О десяти поселках Петропавловского уезда, где крестьянами не заняты все душевые доли в течение 10 лет, где они сдаются казахам в аренду, сами крестьяне рассказывали следующее: “Серьезным доходом является отдача надельной степи под проходящие мимо гурты, давшая в 1900 г. 380 рублей” [6, с.54].

А. Букейханов, выступая против существующих землеотводных порядков, усиливал свою аргументацию толкованием статей “Степного Положения”. Однако добиться значительных результатов не смог, поскольку выступал против государственной доктрины российской империи, но несмотря на это, А. Букейханов оставил большую и достаточно выверенную информацию по казахскому землепользованию, так как проводил фактически “включенное” исследование, которое выпало на переходный период, когда казахское общество переживало сильную трансформацию своего хозяйства и хозяйственных устоев. Крестьянское переселение оставило казахов без главного стержня экономического воспроизводства, т. е. без пастбищ и водных источников.

“Если раньше, - писал А. Букейханов, - было у казахов 10 озер, то ныне оставлено одно. Крестьяне, имеющие 1/9 поголовья казахского скота, владеют 9/10 водопоев, а казахи, вместо прежних 3-х раз в день ныне поят скот один раз, так как нет воды. От недостатка ее казахи стали на путь разорения. В Петропавловском уезде Тайнчинской волости около озер Каракуль и Божакуль есть много мелких стоянок, где летуют 1,500 хозяйств. 7 лет тому назад эти места замежеваны под поселки, одноименные с этими озерами. В Каракуль поселилось 6 хозяйств переселенцев, и казахи ушли. На Божакуле никого не было. Казахам без этих летовок некуда деться, так как зимние пастбища отошли в свое время под наделы поселков Полтавского, Новороссийского и др. Казною вырытые колодцы неравноценны с казахскими. У казахов есть колодцы, из которых можно напоить 1000 лошадей и 1000 баранов, чиновники выроют такие, из которых не напоить и 20 лошадей” [6, с.53].

А. Букейханов показывает, что вторая половина CIC века являлась поворотным пунктом в изменении земельных отношений. Если в период ведения традиционного хозяйства фактически все земли находились в общинной собственности, то с усилением российской колонизации пастбища переходят в большей степени во владения общинно-аульной группы, т. е. большее экономическое значение приобретает так называемая минимальная община, которая в свою очередь делилась на еще меньшие селитебные группы. При этом общинно-аульная группа закрепляет за собой в фактическую собственность зимние пастбища. Данное обстоятельство, - подтверждает А. Букейханов, - отмечая особенности земельных отношений в начале CC века. Он особо заостряет внимание на тех изменениях, которые претерпело хозяйство казахов при переходе от кочевого скотоводства к комплексному хозяйству, т. е. скотоводческо-земледельческому. В связи с этим, чтобы показать систему землепользования казахов, о котором говорит А. Букейханов, приведем здесь его умозаключения в полном объеме, в данном случае речь идет о конкретной хозяйствующей общинно аульной группе (или киргизской поземельной общине) № 000. В процессе рассуждения А. Букейханов доказывает неправильность применения норм Ф. Щербины межевыми партиями: “Пользование пастбищами, ближайшими к кстау данного аула (9 селений в ауле в среднем – этот аул есть киргизский зимний поселок), принадлежит исключительно этому аулу; почти у каждого имеется койболык, отмеченный известными признаками. Прочими пастбищами пользуются сообща.

Покосы у каждого отдельные. Расположены они по рр. Иртышу, Кайнгды по озеру Балыктыкуль и т. п. Участки отдельных аулов разделены пограничными пунктами в виде камней, кучек дерна и т. п.

Пользование покосами подворное, но при образовании новых кибиток (отау) покос им дается всем аулом, при чем каждый хозяин уступает из своей части.

Пахотные земли находятся в 2-х местах: у рода Акболат по р. Кайнгды, у прочих по р. Лайлы. И тут, и там пашни арычные: у рода Джайнак 2 тогана (плотины и канавы), у родов Джолак и Бекен по одному и у рода Акболат тоже один тоган.

“…Пашни поделены между хозяевами еще дедами. Если кто не в силах обрабатывать своего участка, тот уступает его богатому хозяину за какую-нибудь оплату с его стороны. Отлучившиеся не теряют права на землю. Два хозяйства арендуют пашни и 4 хозяйства покосы. Таково поземельное обычное право, существующее в общинно-аульной группе 143, усадьбы, пашни, покосы и зимние пастбища которой подверглись отчуждению. Из приведенного места официального издания (труды экспедиции Щербины изданы Г. У. З. и З.) ясно видно, зимнее пастбище овец - “койболыки” – находятся в общем пользовании не общинно-аульной группы, а ее ячейки – хозяйственного аула, величина которого варьируется от 2 до 29 семей в 143 общинно-аульной группе, состоящей из 28 хозяйственных аулов. Покосы принадлежат также не всей общинно-аульной группе, хозяйственному аулу, в котором каждое хозяйство – семья пользуется покосами подворно. Пашня также поделена еще при дедах подворно. Плотины и арыки (канавы) принадлежат отдельным родам, составлявшим общинно-аульную 143 группу. Отдельные отсутствующие хозяйства не теряют права на свои пашни” [6, с.17].

Букейханова, можно отметить следующие особенности казахского землепользования. Прежде всего, летние пастбища - в общинном пользовании, зимние пастбища находились в пользовании аула, также, как и прилегающие к нему участки.

Сенокосные угодья, как важный элемент существования скотоводческого хозяйства находились в фактической собственности аула, несмотря на подворное пользование. Что касается пашни, то она уже давно находилась в подворном владении.

Из всего сказанного видно, что экономическое значение общины в перераспределении материальных благ падает, и главная хозяйственная роль начинает принадлежать аулу. При этом внутри хозяйственного аула главным экономическим субъектом являлось подворное хозяйство.

Но нельзя полностью отбрасывать значение общины в любом ее проявлении, будь это ее расширенная или минимальная формы, которая играла роль регулятора отношений между членами общины. Кроме этого, нельзя сбрасывать со счета совместную производственную деятельность, которую мы наблюдаем в большей степени на летнем пастбище. Что же касается присвоения продуктов производства, то здесь наблюдаются четко выраженные собственнические элементы.

Таким образом, из работ А. Букейханова мы наблюдаем яркое проявление собственнических начал в землепользовании. Главная причина изменений - это активная крестьянская колонизация. В результате чего казахи первоначально были вынуждены сократить маршруты своих кочевок, а затем переходить к ведению комплексного скотоводческо-земледельческого хозяйства. Это в свою очередь привело к изменениям в земельных отношениях, которые были в прежний период, что выразилось в закреплении пастбищ и особенно кыстау в аульное и подворное пользование. Что касается взглядов А. Букейханова на проблему земельной собственности, то здесь можно выделить два этапа его творчества. Первый этап связан с царским периодом истории, когда автор главную свою цель видел в сохранении земли в пользовании казахов. В связи с этим он отстаивает необходимость существования общинной собственности на землю и наделения казахов землей по кочевой норме. Развивая его мысль, мы можем говорить о том, что А. Букейханов стоял на позициях развития коллективной собственности на землю. Второй этап связан с периодом существования Алаш, когда лидер казахской интеллигенции придерживался принципов государственной собственности на землю. Это дает право сделать вывод о том, что главным критерием, который выбрал А. Букейханов был политический аспект, не позволяющий нам глубоко осознать глубинные корни института собственности на землю в обществе казахов.

Контрольные задания

1.  А. Букейханов по проблеме земельных отношений в казахском обществе.

2.  Тематика определения земельных норм для казахов в творчестве А. Букейханова.

3.  А. Букейханов и экспедиция Ф. Щербины.

4.  Алаш-Орда и земельная проблема в казахской степи.

Литература

1.  Ә.Бөкейхан. Тандамалы (избранное) / Бас редакторы. Р. Нұргалиев. – Алматы: "Қазақ энциклопедиясы", 19б.

2.  Алихан Букейханов Русские поселения в глубине Степного края // Ә.Бөкейхан. Тандамалы (избранное) / Бас редакторы. Р. Нұргалиев. – Алматы: "Қазақ энциклопедиясы", 1995.- С.218.

3.  Алихан Букейханов Киргизы // Ә.Бөкейхан. Тандамалы (избранное) / Бас редакторы. Р. Нұргалиев. – Алматы: "Қазақ энциклопедиясы", 1995. - С. 71.

4.  Кауфман -арендаторы. (2-я часть) – СПб: Тип. В. Безабразова и К0, 1897. – VIII-140 с.

5.  Алихан Букейханов Исторические судьбы Киргизского края и культурные его успехи // Ә.Бөкейхан. Тандамалы (избранное) / Бас редакторы. Р. Нұргалиев. – Алматы: "Қазақ энциклопедиясы", 1995. - С.55.

6.  Киргизы на совещании степного генерал-губернатора // Сибирские Вопросы№ 21-22. - С. 42-60.

7.  ГАОмО. Обязательные постановления департамента земледелия // Ф. 86; оп. 1, д. 194. - Л. 1.

8.  Отчуждение киргизских орошаемых пашен // Сибирские Вопросы№ 16. - С. 14-20.

9.  ГАОмО. Протоколы заседания // Ф. 354; оп. 1, д. 3. - Л. 110.

Тема 4 Земельная собственность в работах представителей классического феодализма советской историографии

На рубежех гг. ХХ в. идеологически жестко ориентированная историография нацелила кочевниковедов на создание “классовой” модели общественного развития номадов в рамках так называемой “пятичленки”. Концепция рабовладельческих отношений не прижилась, поэтому единственной официально санкционированной общественно-экономической формацией - классовой и докапиталистической - оставался феодализм. Поэтому вполне закономерно, что в это время появляется концепция “кочевого феодализма” и теория “феодальных отношений” в кочевой среде [1, с.217].

В основу теории “кочевого феодализма” был положен постулат о феодальной собственности на пастбища в виде распоряжения и регулирования системы землепользования, крепостной зависимости рядовых скотоводов, выпасавших скот и кочевавших согласно указаниям своего сеньора и исполнявшие в пользу своего феодала разнообразные натуральные повинности [2, с.110-119].

Данная концепция почти полностью соответствовала пониманию классической теории феодализма, принятой в медиевистике, и была применена в объяснении общества номадов. Отсюда сама собой выводилась форма собственности и отношений, которые были присущи феодализму. Однако в ходе объяснения общества номадов возникли определенные трудности, суть которых заключается в том, что ученые не могли определиться вопросом об основных средствах производства. Для решения возникшей проблемы, появившейся в ходе применения теорий кочевого феодализма, была созвана специальная сессия, которая состоялась в Ташкенте в 1954 году [3]. В развернувшейся на ней дискуссии большинство ее участников осталось на позициях классического феодализма, признавая тем самым существование феодальной собственности на землю, в данном случае на пастбища. Эту точку зрения поддержали и в дальнейшем развили такие видные историки и юристы, как , , [3]. Позже концепцию феодальной собственности применили в своих работах А. Сабырханов, Г. Федоров-Давыдов, и многие другие. Несколько иначе трактовали феодализм дореволюционные исследователи, понимая под ним не способ производства, а систему общественно-политических институтов надстроечного характера [4, с.64].

В советской историографии феодальный способ производства и исходная от него форма собственности полностью отождествлялись. Нередко даже можно было встретить понятие “феодальная собственность”, которое само по себе ничего не говорило о форме собственности.

Данную концепцию активно развивали в сталинский период историографии. Одними из первых, которые поддержали концепцию “кочевого феодализма” при изучении номадов, были Г. Тогжанов, , А. Баймурзин, [5-8]. Необходимо отметить, что данные авторы, рассматривая хозяйство кочевников в колониальный период, усматривали главный момент в специфике проявления земельных отношений.

Так, отмечает, что внешне сохранялась родовая собственность, которая имела способность внутренне и территориально расти, и под этой внешней оболочкой автор усматривает рождение и укрепление частного захватного права на землю, которое было завуалировано родовыми отношениями. Поэтому кочевая земельная собственность была не совсем похожа на классическую частную собственность оседлого земледельца, но по существу в ней не было чего-то качественно отличного. Особые условия кочевого хозяйства создавали лишь специфические формы этой земельной собственности, так как крепнувшие кочевые феодалы были заинтересованы, прежде всего, в свободном распоряжении всей территорией кочевья, зависимой от них кочевой группой, а не частном присвоении отдельных земельных угодий. Продолжавшая считаться еще собственностью рода или его подразделения эта общественная земля на всем протяжении как на зимних и летних, так и на прочих перекочевках в действительности уже свободно использовалась в интересах феодальной верхушки кочевого общества; в ее распоряжении находились и основные водные источники – колодцы [7, с.503-504].

В своей работе не добавляет к выше сказанному более весомой аргументации. Это связано с тем обстоятельством, что его исследование являлось идеологическим заказом. Делать такой вывод позволяет то, что он до написания настоящей работы рассматривал общественные отношения в казахской кочевой общине в плане одного только родового устройства со слабыми, не пустившими здесь глубоких корней, зачатками феодальных порядков [9, с.200-203].

Другой исследователь, А. Баймурзин, убыстрение процесса захвата земли в собственность кочевников связывает одновременно с процессом колонизации края [8, с.100]. По мере изъятия у казахских трудящихся масс земель для казачьего войска и переселенцев, феодалы захватывали все больше и больше удобной земли для зимних стойбищ и летовок и закрепляли их в собственность. Все земли северо-восточного Казахстана разделялись на массу мелких участков на началах феодальной собственности. С образованием укрепленных линий, казачьих и офицерских участков и особенно в связи с концентрацией огромного количества земель в руках местных феодалов, трудящиеся казахи вынуждены были арендовать на условиях отработочной ренты земли у баев-феодалов. При этом баи, сдавая бедноте землю в аренду, в свою очередь арендовали их у русских землевладельцев [8, с.100-101].

Родовой принцип отступает здесь на задний план. Группироваться в одном ауле бедняков заставляли не родственные связи, а принудительная зависимость их от феодалов. Бедняк отрабатывал свои долги тем, что пахал одну четвертую часть пашни богача тягловым скотом и инвентарем последнего. Эти, на первый взгляд, простые взаимоотношения в сущности были очень близки к крепостничеству, отмечает А. Баймурзин [8, с.102]. Данный вывод автор делает при изучении кочевого общества, которое находилось в состоянии трансформации традиционной формы хозяйства в результате внешнего вмешательства.

Таким образом, мы видим, что, изучая номадное хозяйство, исследователи апеллировали к феодальной концепции, которая более способна объяснять западноевропейское средневековое хозяйство, хотя и она при рассмотрении кочевого общества вызывала определенные затруднения. Но, несмотря на это, в советской историографии постоянно наблюдался механический перенос концепций феодализма на номадную структуру. Ярким примером этого служит работа , в которой он подверг критике труды даже тех авторов, которые стояли на позициях феодализма и признания доминанты земельной собственности у номадов. Так, он оппонировал позиции , который отказывался считать право распоряжения на пастбища, принадлежавшие феодалам, правом феодальной собственности; он отождествлял это право с владением[6, с.60]. Основным аргументом являлись цитаты из трудов классиков марксизма-ленинизма. Кроме того, автор подкреплял доказательную базу выдержками из “Краткого курса ВКП(б)”. По его мнению, “отрицать основной признак феодализма – эксплуатацию по земле – это не просто отрицать специфику феодализма в Казахстане, это значит ставить вопрос о существовании там особой общественно-экономической формации, отличной от феодализма. Сталина о феодальной собственности наносит удар по теории о существовании в Казахстане взамен собственности на землю (пастбище) только права распоряжения землей (пастбищем) феодалами, развиваемой . Основоположники марксизма, и в особенности , говорили не о “праве распоряжения землей феодалами, а о настоящей феодальной собственности”. Более того, говорит “о полной собственности феодала на средства производства” (т. е., на землю), а понятие “полная собственность” не совпадает с понятием “права распоряжения”. Право распоряжения это только один из элементов права собственности” [5, с.64]. Отсюда, по , получалось, что основанием феодальной эксплуатации у кочевников служила земля, а не скот. Феодалу-кочевнику принадлежало не “право владения” или “право распоряжения”, а как учил , “полная собственность феодала на средства производства”, т. е. землю и неполная собственность на работника производства [5, с.65]. Из этого фактическии выводился крепостнический характер кочевого общества.

Однако необходимо сказать, что признает специфику феодализма в Казахстане, в данном случае ею является то, что “пастбища в кочевом обществе - это основное средство производства, а не пахотная земля и другие угодия, как это было в земледельческих странах” [5, с.65].

К этому следует добавить, что выделяет определенные этапы развития феодальной собственности на пастбища: “Первый этап – это закрепление за каждым крупным феодалом (баем или султаном) общего круговорота. Основные пункты кочевания – зимовки и летовки определяются только в основном, без проведения более точных границ. Второй этап – это закрепление феодалами за собой главнейших пунктов кочевого круговорота – зимовок. Третий этап – это дальнейшее развитие феодальной собственности на пастбище, закрепление и другой, более важной после зимовки базы для кочевания, летовки. Четвертый этап – эта последняя стадия в развитии феодальной собственности, точное установление границ кочевания, точное, и притом в десятинах, изменение всего земельного владения того или иного феодала. Наиболее ярким примером такой, можно сказать, окончательно сформировавшейся феодальной собственности на пастбища являются владения хана Букея и, в особенности, сына хана – Жангира. Известно, что хан Жангир закрепил в свою собственность десятин пастбищ и раздал, тоже в собственность, своим близким султанам сотни тысяч десятин. В Букеевской орде закреплялись земли и единолично за казахскими старшинами”[5, с.66].

Здесь необходимо отметить то обстоятельство, что рассматривал эволюцию собственности на пастбища, не учитывая значения внешнего фактора. Последний этап является следствием внешнего влияния, поскольку Букеевская орда была учреждена российским правительством. Приведенная работа яркий пример некритического применения феодальной концепции для объяснения общества номадов. Возможно, такая догматичность автора объясняется существовавшей тогда парадигмальной установкой. В плане феодальной интерпретации работу С. Юшкова можно сравнить с работой Г. Тогжанова “Казахский колониальный аул”, где игнорируются какие-либо особенности казахского общества и особо заостряется внимание на антагонистичности казахского общества [6]. Залкинд также придерживался классической теории феодализма при объяснении истории кочевых народов. Он игнорировал какие-либо особенности кочевой цивилизации и подвергает в этой связи критике позицию [10].

Период правления для историографии отмечен новым этапом в развитии теоретических проблем. Поскольку история кочевников идеально не вписывалась в феодальную концепцию, советские историки развернули в 50-е годы дискуссию по данному вопросу. Как было отмечено, этому была посвящена расширенная научная сессия в Ташкенте. В работе сессии приняли участие представители институтов Академий Наук СССР, Узбекской, Казахской, Таджикской, Туркменской ССР, а также Киргизского филиала АН СССР.

На конференции с главным докладом “О сущности патриархально-феодальных отношений у кочевых народов Средней Азии и Казахстана” выступил [11, с.17-42]. Основной тезис его выступления заключался в том, что у номадов существовала монопольная собственность на землю, выражавшаяся в праве распоряжения кочевьями. Однако из контекста рассуждений следовало, что под понятием распоряжения подразумевается не продажа и не сдача земли в аренду, а возможность регулирования производственным циклом номадов. Автор вынужден был оговориться, что права феодальной собственности на землю реализовывались в условиях общинного землепользования.

Данная позиция на сессии отстаивалась [12, с.71-77]. Он соглашается с тем тезисом, что феодалы были собственниками пастбищ и водных источников. По его мнению, “феодальная форма земельной собственности у кочевых народов была связана с общинным землевладением и землепользованием (пользованием пастбищ)”. Правда, в своем выступлении не раскрывает понятия землевладение и землепользование, что не дает нам возможность представить полную картину земельных отношений в казахском обществе и выяснить взгляды автора на проблему собственности.