Тоталитаризм как политологический концепт: трансформация понятия (стр. 2 )

Наиболее прозорливые западные политические исследователи не могли обойти все эти факты молчанием. Так, американский политолог Джозеф ЛаПаромбара в 1974 году отмечал, что нынешний Советский Союз не соответствует той «тоталитарной модели», в которой торжествует «власть монолитной партии», выступающей «инструментом одного человека – диктатора».[39] В рядах тех, кто изучал СССР, происходила «диверсификация», в ходе которой учёные начали сосредотачиваться лишь на каких-то отдельных аспектах советского социума, не характеризуя режим в целом. Причем, то ли просто по привычке, то ли ещё по какой-то причине, режим по-прежнему обозначался как «тоталитарный», хотя таковым уже не являлся. Возможно, именно это противоречие между «старыми рамками» в понимании концепта и изменяющейся реальностью привели и Нольте к его теории «общего фашизма».

Всё это, на наш взгляд, лишь отдаляло учёных от чёткого понимания концепта, и при этом размывало его границы. Через десять лет, в 1985 году, Сэмюэль Коэн скажет, что в то время некоторые учёные вообще отказались от концепции тоталитаризма как эвристически бесплодной и не объясняющей происходящие в СССР процессы. Через тридцать лет, уже в 2000-е годы, это «расширительное толкование» 1970-х и первые сомнения того же периода, приведут к тому, что концепт потеряет свою суть и перестанет обозначать жёсткую политическую диктатуру.

Важнейшей работой, затрагивающей интересующую нас тему, стало произведение Хуана Линца «Тоталитарные и авторитарные режимы», написанное в 1975 году. Линц отмечал, что если концепция Бжезинского и Фридриха и не даёт ответов на вопросы учёных, это не значит, что сам по себе концепт плох и уже ни на что не годен. С его точки зрения, возникла острая необходимость в доработке концепции, т. к. во многом работы учёных первой волны в 1950-х годах были эмоционально-ориентированными, призванными ответить на главный вопрос: «Как получилось так, что стали возможны концлагеря, а в середине XX века в Европе война велась средневековыми методами?»[40]. Линц попытался выстроить свою концептуальную схему. С его точки зрения, для того, чтобы назвать режим «тоталитарным», необходимо соблюдение следующих условий. Во-первых, это должен быть единый (монолитность необязательна) центр власти, который не только задаёт общий вектор, но и определяет «границы допустимых отступлений» внутри этого вектора. В нем воплощается не только воля элиты, но и господствующая идеология, которая одновременно используется для достижения целей и позволяет выстраивать политическую линию. Идеология даёт ответы на вопросы о мире, трактует социальную реальность и объясняет, зачем существует общество или индивидуум. Партия, выступающая консолидирующим центром, имеет многочисленные подчинённые ей структуры, которые помогают поддерживать общество в состоянии идеологической индоктринации. Тоталитаризм, таким образом, требует не пассивного повиновения и подчинения, как это бывает при авторитаризме, а ждёт от общества инициативы (в связке с идеологией, конечно же), ждёт от индивидуума максимальной готовности отдать свою жизнь за интересы идеологии и партии. Пассивное невмешательство, как при авторитаризме, такими режимами расценивается негативно.

Именно Линц был первым, кто обозначил природу тоталитарного режима как «мобилизационную». Если ранее в качестве главной черты подобной системы выделяли террор, то Линц оценил государственное насилие как средство, а не как цель. Именно потому, что государство желает контролировать все сферы общественной жизни (в целях немедленной мобилизации), оно и применяет террор. Тем не менее, террор при тоталитарном режиме также имеет специфические особенности: он упорядочен, системен, идеологически мотивирован, не имеет под собой правовой основы и носит крайне широкий масштаб. В целом именно на примере работы Линца можно увидеть совмещение двух позиций, характерных для «второй волны» исследователей тоталитаризма. С одной стороны, присутствует старая позиция, заложенная ещё в 1930-е годы, а именно – приписывание тоталитаризму идеологии и жёсткой системы, основанной на насилии. С другой стороны, уже наметилось расширительное толкование концепта, своего рода «размывание» его границ (наиболее характерное для теории Нольте), учитывающее динамику и внутреннюю сложность самого режима. В итоге режим, вместе с его генезисом, понимается более широко и перестает быть статичным.

В 1980-е годы «размывание» концепта продолжилось. Так, политический социолог Фило Уошбёрн в 1982 году определил сам термин «тоталитаризм» как носящий «более идеологический, нежели аналитический характер». Он ещё больше подорвал научную состоятельность концепта, предложив определять политическую систему либо как «демократическую», либо как «недемократическую». Нацистская Германия и сталинский СССР были им определены как «крайне недемократические»[41]. Американский историк Ричард Пайпс в 1995 году также видел в тоталитаризме в большей степени идеологический конструкт. В тоталитарном государстве, согласно Пайпсу, «официально провозглашённая идеология врывается в глубинные пределы социальной структуры, и тоталитарное правительство ищет пути полного контроля мыслей и действий своих граждан»[42]. У СССР, Третьего Рейха и фашистской Италии, утверждал этот историк, был один объединяющий фактор, который во многом и обосновывал их похожесть: это - отрицание демократии[43].

Некоторые исследователи шли дальше и усматривали истоки тоталитаризма в более ранних эпохах. В 1989 году на конференции, посвящённой вопросам изучения тоталитаризма, советский историк отметил, что при тоталитаризме происходит отторжение таких институтов, как парламентская демократия, отрицаются свободы и права личности. Проблема, однако, в том, полагал специалист, что эти институты не были органичными для других культур и даже в обществах Древнего Востока можно увидеть черты, присущие тоталитарным режимам – например, поклонение «живым богам»[44]. В свою очередь, французский исследователь Клод Лефор нашел «тоталитарную инициативу» ещё в трудах Николло Макиавелли и определял сам концепт как «отрицание общественных различий – отрицание разделения между государством и гражданским обществом, классового разделения, разделения по сферам занятости», добавляя, что «также это отрицание разницы между системой власти, системой закона и системой знаний»[45]. Александр Моисеевич Пятигорский, в свою очередь, считал, что «предел абсолюта, тоталитарного государства» - это государство Октавиана Августа[46].

Не только политологи пытались размышлять над концептом. Так, Карл-Густав Юнг, изучавший архетипы, считал, что они содержат культурную парадигму; архетип воплощается в бессознательных действиях, а мифология, рождённая с оглядкой на архетип, помогает самоидентификации. Ассоциируя себя с героями мифов, обычный человек теряет чувство собственной недостаточности. Линия «мифологического сознания» в политологическом смысле была продолжена Франкфуртской школой. Так, Эрих Фромм, анализировавший миф об Эдипе, считал, что именно давление родительского авторитета есть неотъемлемая черта патриархальной организации общества. Воспитание в семье задает рамки социального поведения, которые, в свою очередь, отражают доминирующую политическую культуру и прививают ее ребёнку. В итоге консервативные общества рано или поздно приходят к тоталитаризму.

Некоторые российские политологи также усматривали в тоталитаризме отражение политической культуры. Так, не соглашаясь с Васильевым, Алексей Салмин считал, что тоталитаризм к восточным деспотиям отношения не имеет, поскольку он «закодирован в гене новоевропейской культуры»[47]. Тоталитаризм, по мнению этого ученого, создаёт свою культуру и свою систему ценностей, а человек лишь становится её носителем. Происходит это не потому, что он принимает тоталитарную культуру эмоционально, а потому, что отсутствует альтернатива. Сам по себе тоталитаризм и есть специфическая форма культуры, которая альтернативна по содержанию всем имеющимся религиозным культам, но сохраняет многие их сущностные черты[48].

Эдуард Яковлевич Баталов писал: «Опыт Германии и Италии, где, как и в Советском Союзе, существовали тоталитарные режимы, убеждает нас в том, что потребуется не одно десятилетие, чтобы старая политическая культура сначала приобрела периферийный характер, а потом сошла на нет»[49]. Предпосылку для тоталитаризма, по мнению Баталова, составила культура политического сознания советских граждан, а именно их индифферентное отношение к политике и низкий уровень ориентации на участие в политических процессах. Всё это утвердило конформизм, который и стал питательной почвой для тоталитаризма. Таким образом, советскую политическую культуру Баталов характеризует как «тоталитарную»[50]. Над проблемой связи тоталитаризма и политической культуры размышлял и Юрий Пивоваров[51]. Ирина Алексеевна Василенко упоминает тоталитаризм в контексте теории «политического времени». Она видит связь между такими явлениями как социокультурная и политическая ситуация в обществе, которую и обозначает как «время». Эти две актуальные категории взаимосвязаны. В социокультурное время входят и политическая культура, и вектор ориентации, и доминирующие ценности. Тоталитаризм в некотором смысле парадоксален: высокий уровень восприятия социокультурного времени уравновешен низким уровнем осознания времени политического, что ведёт к вседозволенности (возможно, следует сказать «просвещённой» или «осознанной» вседозволенности)[52].

Несомненный вклад в понимание тоталитаризма как продукта психологических предпочтений общества внесли Елена Борисовна Шестопал и Леонид Яковлевич Гозман[53]. Эти авторы сосредоточились не на феномене как таковом, а на его «катализаторе» - на психологическом фундаменте общества, которое поддерживает диктатуру. В итоге они выделили в нем три элемента: эмоциональную поддержку, миф о верноподданных, любовь вместо страха. При этом исследование политической социализации, проведённое авторами, ставит под сомнение стереотипное представление об «авторитарной личности»: далеко не каждый, выросший в условиях тоталитарного государства, обязательно впитывает в себя подобный тип мышления и становится носителем тоталитарной политической культуры.

Наконец, некоторые учёные предлагают взглянуть на проблему тоталитаризма с экономической точки зрения. Так, Михаил Викторович Пономарёв считает, что формирование тоталитарных экономических систем представляло собой особый вариант «догоняющего развития»[54]. Экономика определила природу политического режима; именно в этой модели выразилось желание «наверстать упущенное» (т. е. «догнать»), пусть даже путём применения жесточайших мер - как это было при сплошной коллективизации.

Промежуточные итоги нашего исследования сводятся к следующему. Тоталитаризм как концепт разрабатывался для того, чтобы научно объяснить природу и происхождение особо жестких недемократических режимов. На наш взгляд, эволюция научного концепта прошла три периода.

В первом периоде, приходящемся на е годы, господствовали дескриптивные и психологические трактовки интересующего нас феномена. Для него были характерны две линии осмысления концепта: а) дескрипция трех конкретных государств (в составе нацистской Германии, фашистской Италии и Советского Союза), ограничивающая значение тоталитаризма определенной конфигурацией политической системы; б) трактовка тоталитаризма как психологического феномена. Указанные линии были связаны друг с другом, поскольку начавшиеся уже в 1920-е годы попытки выделить становящиеся тоталитарные государства в особый тип довольно быстро подтолкнули исследователей к поискам корней нового явления, уводящим за пределы непосредственно политической системы. Хорошим примером этой интеллектуальной траектории стали изыскания Франкфуртской школы, объяснявшие возникновение тоталитарных режимов психологическими склонностями людей. Но увлечение психологией тоталитаризма не перечеркнуло продолжающиеся исследования тоталитарных политических систем. Совместная работа «психологов» и «аналитиков», солидарно уточнявших понятие с разных сторон, проложила путь ко второму периоду в изучении тоталитаризма.

Второй период, приходящийся на е годы, характеризовался формированием «обобщенного» понимание концепта, соединившего те параллельные линии, по которым осуществлялась предшествующая работа. Если первый период составило творчество большой группы ученых, то у второго периода был конкретный родоначальник. с его теорией «общего фашизма» первым совместил психологический подход Франкфуртской школы с политико-системным подходом Бжезинского и других. Уравняв СССР и Третий Рейх не столько по способу решения государственных проблем, сколько по общим признакам жёсткого государства, немецкий ученый заложил основы ревизионистской трактовки понятия «тоталитаризм», в полной мере реализованной в следующем, третьем периоде. Как и на более раннем этапе, осмысление здесь шло одновременно в двух направлениях. В то время как Нольте и его последователи занимались общим, междисциплинарным пересмотром ранее сложившихся подходов, «ревизионисты» из числа политологов (как, например, Лёвенталь и Линц), подвергли критике господствовавшие в тот момент представления о тоталитаризме в его политической ипостаси. Понимание того, что тоталитаризм есть нечто большее, чем знаменитые шесть признаков, выделенные Бжезинским и Фридрихом, пришло именно в этот второй период - в начале 1970-х годов. Уместно добавить, что огромный вклад в ревизию сложившихся ранее в политической науке взглядов внесли специалисты-историки.

Для третьего периода, начавшегося в 1990-е годы, присуще «постмодернистское» понимание концепта. Этот период вполне логично завершает предшествующий процесс расширения и уточнения концепта:

1) от описания конкретных случаев к их психологическим основаниям, порождающим эти случаи;

2) от изучения психологических и культурных причин к объединению многих кейсов в единый и универсальный концепт;

3) от предельно обобщающего понятия к его «деконструкции».

Для этого этапа типично соседство старых и новых взглядов, сосуществование парадигмы Бжезинского и парадигмы Нольте: он характеризуется крайним разнообразием в понимании концепта и наличие полярно противоположных точек зрения. Можно сказать, что «расширительное» толкование тоталитаризма сыграло с исследователями злую шутку. Сегодня на концептуальном поле можно увидеть те же теории, что и раньше: кто-то по-прежнему использует концепт сугубо для описания политической системы, а кто-то продолжает с его помощью изучать психологические основания тоталитарных государств. Но при этом само понятие и его продолжающееся использование все чаще встречает не только критику, но и прямое отторжение: «ревизионисты» нашли поддержку , политологов и историков, все более настойчиво ставящих под сомнение само наличие классической «тоталитарной триады» в лице Италии, Германии, Советского Союза. Одновременно появляются и новаторские подходы: так, один из них, все более популярный, сводит содержимое концепта к понятию «политическая религия», а другой разрабатывает такое невообразимое прежде понятие, как «тоталитарная демократия».

Означает ли все сказанное, что мы имеем дело с концептом, который не имеет денотата, со знаком при отсутствии обозначаемого, с термином, под которым каждый может подразумевать все, что вздумается? И если тоталитарных государства больше нет, почему вокруг понятия «тоталитаризм» продолжаются споры?

Глава 2: Верификация концепта

На протяжении практически всего изучения тоталитаризма различные концепции соприкасались, а их создатели критиковали друг друга. Наиболее чётко критический настрой обозначился на рубеже 1980-х и 1990-х годов. Особенно сурово тогда критиковали старую теорию Бжезинского и Фридриха. Некоторые исследователи, например, считали, что советскую систему гораздо продуктивнее рассматривать через призму групп интересов, т. е. борьбы элитных групп, которые конкурируют между собой. С точки зрения других специалистов, было бы целесообразнее анализировать Советский Союз не как одномерное «тоталитарное» явление, а под углом зрения теории «номенклатуры», которая, в свою очередь, позволяет говорить о самобытной разновидности упоминавшейся еще Парето «циркуляции элит»[55]. В целом признание того факта, что тоталитарное общество не столь однородно и примитивно, как представлялось ранее, оживило интерес к концептуальным основам тоталитаризма.

Особый вклад в переосмысление понятия «тоталитаризм» в последние годы XX столетия внесли историки, которые изучали развитие и становление нацистского режима в Германии. Попытки усложнить привычную картину политически одноцветного и однородного общества, которое, якобы, бытовало при Гитлере, предпринимались и ранее. Возможно, первым, кто отметил внутреннюю неоднородность нацизма, был Франц Нойманн, который уже в 1942 году предпринял анализ разных сторон нацистского режима. В политике нацистов он увидел столкновение различных социальных классов, которые управлялись фюрером. Но экономике, по его мнению, нацисты почти ничего вообще не контролировали. При этом в общественной жизни нацизм, бесспорно, создавал такой тип человека, который, страдая от собственной изоляции и незначительности, вынужден «внедряться» в коллектив[56]. В качестве одного из специфических признаков гитлеровского режима Нойманн выделил «непомерно раздутый бюрократический аппарат»[57].

По справедливому замечанию Нольте, несмотря на множественность ветвей власти, едва ли можно говорить о том, что в Рейхе была поликратия, ибо при таком подходе несколько самостоятельных носителей власти делят между собой полномочия и задачи, которые ратифицируются верховной властью. Третий Рейх, утверждал этот историк, был ярко выраженной монократией, однако, именно по указанной причине это государство допускало поликратию на нижних этажах государственной машины. Объединяющим фактором при этом служила лишь фигура Гитлера: каждый прикрывался его именем, но действовал по своему усмотрению. В свою очередь, Арендт указывала на то, что, возможно, бесконечное дробление системы и преумножение числа функционеров, объединяемых лишь персоной диктатора, были призваны создать ситуацию, при которой каждый нацистский чиновник чувствовал бы себя соприкасающимся с волей фюрера.

Долгое время тезис о тоталитарности нацизма даже не подвергался сомнению: считалось, что серьёзные исследователи просто не могут разделять подобную позицию[58]. Первым, хотя и осторожным, критиком такого взгляда стал Мартин Бросцат. Интересно, что в начале своего творческого пути этот ученый, как и все, соглашался с тем, что нацизм представлял собой типичную форму тоталитаризма. Основу феномена, по его словам, составляло «современное массовое общество, в котором индивидуум потерял все связи и ценности, а также утратил ощущение направления»[59]. Однако в более поздних работах, рассуждая о природе немецкого государства гитлеровской эпохи, Бросцат уже определял его как «смесь официальных, полуофициальных и партийных политических институтов и функций»[60]. С его точки зрения, государственное устройство, при котором бюрократическая организация усложняется личными взаимоотношениями, а над всей конструкцией довлеет «фюрер-принцип», следует определять как «тоталитарное партнёрство». Нацистский режим пытался «гармонизировать» в рамках одной системы как тоталитарные, так и авторитарные методы правления; по крайней мере, до 1938 года и во внутренней, и во внешней политике Германии проводилась именно такая линия[61].

Идеологическая составляющая лежит в основе любого тоталитарного режима; с ее помощью, собственно, и осуществляется контроль над обществом. Тоталитаризм рассматривает идеологию и как цель, и как средство, т. е. в подобном государстве под всё происходящее подводится «моральный мотив». Подобно многим другим специалистам, Бросцат выделял в идеологии нацизма три главных элемента: антисемитизм, антибольшевизм и стремление к «жизненному пространству» («Lebensraum»)[62]. Но при этом он подчёркивал, что эти идеальные категории не составляли «системы» и что приход нацистов к власти не предполагал реализацию стройной политической программы, воздвигнутой на этих основаниях. Между тем, ученые, рассматривающие Рейх в «тоталитарной перспективе», разделяли именно такую позицию.

Новаторство теории, которую выдвинул Бросцат, не исчерпывалось только этим. Значительная часть специалистов, изучавших государство Гитлера, ранее полагала, что немецкий управленческий хаос и борьбу государственных структур нужно объяснять хитрой политикой «разделяй и властвуй», проводимой фюрером. В отличие от них, Бросцат видел в указанных факторах непреднамеренное следствие сложной структуры нацистского государства, предполагавшей наличие не одного, а многих центров принятия решений. Третий Рейх при более внимательном рассмотрении оказывался сложнее, чем казалось ранее, и это подрывало классическую парадигму[63]. И если другие исследователи тоталитаризма считали, что система определялась идеологией и «фюрер-принципом», с помощью которого Гитлер определял роли всех остальных акторов, то Бросцат, скорее, полагал, что система сама задавала роли всем, в том числе и лично Гитлеру. Свобода действий последнего была определена, а значит, и ограничена ею.

Опираясь на материалы Баварии, Бросцат стремился показать, что не все сферы общества при нацистах были пронизаны идеологией, и не все полностью контролировало государство. Это исследование вылилось в большой коллективный проект «Бавария в годы нацизма» (), осуществленный Институтом современной истории Мюнхена, в котором Бросцат сыграл ведущую роль. Итогом «баварского проекта» стало зарождение нового направления в исследовании тоталитарных диктатур – т. н. «истории повседневности» тоталитаризма. Сам Бросцат в ходе работы сформулировал такое понятие, как «невосприимчивость» («Resistenz»). Обращаясь к этому атрибуту, он объяснял способность некоторых крупных структур - например, вермахта, католической церкви, некоторых сегментов бюрократической системы - не воспринимать нацистские постулаты в полном объеме и придерживаться традиционных для них ценностей. Причем, разумеется, они никак не покушались на ценностный монополизм нацистского режима как такового[64]. Наличие подобного явления, по мнению Бросцата, позволяло лучше понять, каким образом население избегало нацистской индоктринации в контексте непрекращающихся разговоров о «тотальности» государства и его идеологии.

Идеи Бросцата, касающиеся тоталитаризма, были взяты на вооружение другими специалистами. Так, немецкий ученый Клаус Хильдебранд вообще отказался использовать термин «тоталитаризм» по отношению к политической системе нацистского государства, заменив его новым термином – «авторитарной анархией». Он утверждал, что государственное устройство, при котором различные ведомства боролись за власть, не только не ослабляло власть фюрера, но, наоборот, укрепляло её, превращая первое лицо в «непогрешимого небожителя» политического олимпа. По мнению Хильдебранда, именно «фактором Гитлера» объясняется крайняя внутренняя сплоченность нацистской Германии[65]. Заметим, что эти рассуждения перекликаются с теоретическими выкладками Эрнста Нольте.

Специалист по истории Рейха Дитер Ребентиш достаточно ёмко назвал гитлеровскую систему «организованным хаосом», в котором сложно было принять любое важное решение. В этой системе Гитлер правил как единственный властитель, используя при этом поликратический инструментарий[66]. Того же мнения придерживался и Модрис Экштайнс. По его мнению, администрация Третьего Рейха отличалась огромным количеством внутренних противоречий и расхождений, которые дополнялись завистью, личной неприязнью, банальным несогласием и хаотичной борьбой за власть между чинами и административными «рукавами» большой машины[67]. В том же русле рассуждает и Олег Юрьевич Пленков, который, обозначая государство нацистов как «тоталитарное», одновременно утверждает, что главным принципом нацистской системы было отсутствие самой системы. Поэтому нацистское государство следует трактовать как монократическое и поликратическое одновременно: будучи монократическим, оно несло в себе черты поликратии. Все «конфликты компетенций», в конце концов, замыкались на Гитлера, который их успешно контролировал[68].

В целом же хаос поддерживался искусственно и в этом, по мнению Пленкова, как и Ребентиша, заключалась сама суть «государства фюрера». «Поликратическая дезорганизация административной системы была предпосылкой для формирования фюрерской автократии, за которой последовало монократическое господство поликратическими средствами. … Долгое время европейцы оставались жертвами нацистской пропаганды, представлявшей нацистский режим как абсолютно централизованную и унифицированную систему власти: режим, который мы, исходя из этических предпосылок, определяем как “тоталитарное государство”. Последнее в нашем представлении характеризуется полной отмобилизованностью при жесточайшей централизации и полной “непрозрачности” власти. Английский знаток истории Третьего Рейха Тревор-Роупер указывал, что если бы это было так, то Германия могла бы выиграть войну»[69], - пишет Пленков. Более того, по мнению российского ученого, государство в Третьем Рейхе «трудно даже считать тоталитарным», т. к. оно представляло собой «невообразимый хаос компетенций и борьбу всевозможных ведомств и полномочий», а по-настоящему тотальной в Рейхе «была только власть Гитлера»[70].

Интересные взгляды на феномен тоталитаризма излагают немецкие историки, придерживающиеся левых воззрений. Ярким примером здесь служит Ханс Моммзен, который считает, что все теории тоталитаризма были инспирированы правыми для «вынесения» нацистской Германии из общего контекста немецкой истории, т. к. Гитлеру помогали прийти к власти элитные круги Германии, которым невыгодна была после войны подобная историческая связь. Второй целью, вдохновлявшей разработку подобных теорий, стало «сведение», или «приравнивание», всех левых к общему знаменателю (здесь также уместно вспомнить теорию «общего фашизма» Нольте)[71]. Моммзен критически относится к фактору диктатора как ключевому моменту понятия «тоталитаризм». По его мнению, высказанному ещё в 1971 году, Адольф Гитлер был «неспособен принимать решения, часто не уверен, исключительно сосредоточен на задаче поддержания собственного престижа и персонального авторитета, в наибольшей степени подвержен влиянию текущего окружения»[72]. Самого Гитлера Моммзен называл «слабым диктатором»[73]. Естественно, при таком подходе Моммзен не считает нацистскую Германию тоталитарным государством[74]. По его мнению, для воплощения в жизнь модели тоталитарной диктатуры нацисты были слишком дезорганизованы. Удерживаться у власти им позволяло только лишь то, что большинство немцев относилось к ним с безразличием. В итоге само понятие тоталитаризма оказывается слишком зыбким, т. к. различия между НСДАП и КПСС слишком сильны, чтобы ставить их на одну доску. Если в СССР всё подчинялось КПСС, т. е. партия была ведущим звеном государства, то в Германии НСДАП выступала в качестве конкурента по отношению к другим государственным структурам[75].

Серьезной критике понятие тоталитаризма подвергал крупнейший британский специалист по изучению нацизма Иан Кершоу. Его взгляды во многом схожи с воззрениями Бросцата и Моммзена: нацистское государство было государством бесконечно соперничающих друг с другом бюрократических учреждений. По мнению Кершоу, нацистская Германия отнюдь не была тоталитарной; скорее, она представляла собой коалицию по типу «властного блока», в которую входила НСДАП, германский бюрократический аппарат, крупный бизнес и армия при поддержке СС и полицейского аппарата. Усложняло схему ещё и то, что каждый из входящих в блок «игроков» тоже сегментировался на несколько категорий. Кершоу считает, что с течением времени «радикальные» составляющие, входящие в блок, а именно СС и полиция, сосредотачивали в своих руках все больше властных полномочий[76]. Вспоминая Бросцата, можно сказать, что даже в этой ситуации сохранялась возможность «гражданской фронды», что было бы немыслимо при «настоящем» тоталитаризме.

Разумеется, среди историков, посвятивших себя изучению национал-социализма, не было единодушия по поводу многих нюансов и частностей. В конце 1980-х годов разнообразие мнений вылилось в явление, которое стали называть «историческим диспутом» («Historikerstreit»). Главный его вопрос звучал так: насколько преступления нацистов были уникальны, и до какой степени их можно сравнивать с преступлениями коммунистов? Гуманитарии, принадлежавшие к правому спектру, опираясь на общую концепцию тоталитаризма, уравнивали нацистскую Германию и СССР, а значит и их преступления, считая их лишь отражением самой сути однотипных режимов. Ученые левых взглядов, исходя из концепции «особого пути» («Sonderweg»), утверждали, что преступления нацизма не имеют себе равных и что их нельзя сравнивать с преступлениями коммунизма. И первые, и вторые обвиняли противоположную сторону в преуменьшении преступлений либо тех, либо других[77]. Даже названные нами историки в ходе этих дебатов заняли разные позиции. Так, Хильдебранд, Фест и Нольте выступили вместе с правыми, а в рядах их оппонентов оказались Моммзен, Бросцат и Кершоу. При этом, как уже говорилось, ни Бросцат, ни Кершоу, ни Моммзен, ни Хильдебранд не считали правильным подгонять нацистский режим под то понимание тоталитаризма, которое было сформировано в 1950-е годы.

Особый вклад в дебаты внёс историк Юрген Кока, который, поддержав теорию «особого пути», в обоснование своей позиции указал на то, что Холокост был уникальным событием в мировой истории, а позиция Эрнста Нольте, ставящего на одну доску убийство евреев, массовое уничтожение людей в Камбодже, чистки при Сталине в СССР и геноцид при Иди Амине в Уганде, несостоятельна. По мнению Коки, отличие нацистских преступлений в том, что они совершались передовой западной нацией, а все остальные государства были, скорее, «догоняющими» по своему развитию - следовательно, и их общественные системы были несовершенными[78]. Между тем, Кершоу, который не был немцем, но принял участие в обсуждении, занял довольно необычную позицию. Он обособил понимание нацизма как разновидности тоталитаризма (имеющего больше общего с советским режимом) и как разновидности фашизма (имеющего больше общего с фашистской Италией). По его мнению, нацизм есть, скорее, разновидность фашизма, причем самая радикальная[79]. (Эта позиция, кстати, схожа с взглядами такого специалиста по фашизму, как Роджер Гриффин, который также считает нацизм разновидностью этого политического течения[80]). Тем не менее, Кершоу признавал, что полноценное и всестороннее осмысление нацизма пока не состоялось: сейчас наблюдается лишь стремление ученых к адекватному описанию «феномена, который выглядит как почти не поддающийся рациональному анализу»[81].

Интересно проанализировать то, как историки, пытавшиеся придерживаться парадигмы тоталитаризма, но не отрицавшие сложной структуры нацистского государства, обозначали подобный режим. На наш взгляд, достаточно ёмким определением гитлеровского государства является термин «услужливая диктатура» («Gefälligkeitsdiktatur» или «Wohlfühl-Diktatur»), выдвинутый немецким историком и социологом Али Гётцем в середине 2000-х годов[82]. Главной проблемой для этого исследователя было выяснение того, почему немцы пошли за Гитлером. В тоталитарной парадигме это объяснялось причинами, связанными с потерянностью «маленького человека» после Первой мировой войны, наступившей эпохой масс, где желание быть личностью, а не единицей среди подобных же единиц, не являлось ценностью, психологической предрасположенностью и т. п. Учитывая все эти факторы, Гётц обогатил их наработками х годов. Он считал, что популярность нацистов объяснялась, прежде всего, их способностью «покупать» доверие простых немцев. По мнению этого автора, НСДАП уделяла большую часть времени поиску путей для удовлетворения чаяний «обычных людей», для завоевания политических очков в их глазах - через реализацию социальных программ, повышение зарплат и т. д.[83] «Гитлер, гауляйтеры, значительная часть министров, статс-секретарей и пр., действовали как классические политики-популисты, постоянно озабоченные настроением управляемых. Они ежедневно задавались вопросом, как добиться их удовлетворенности, улучшить их самочувствие. Каждый день они заново покупали их одобрение или, по меньшей мере, нейтралитет»[84]. Всё это привело к тому, что в среде простых немцев закрепилось представление о нацистском строе как о «социальном народном государстве» («soziale Volksstaat») – т. е., произошло как раз то, чего так хотели партийцы, целью которых было повысить доверие к идеологии через социальные блага. Но завоевание доверия было лишь первой из целей: смысл состоял в продвижении идейной платформы и индоктринации тех масс, доверие которых «покупалось»[85].

Политический философ Александр Моисеевич Пятигорский в одной из своих лекций сравнивал тоталитарные режимы, обозначая разницу между тоталитаризмом и абсолютизмом. Он также приходил к неоднозначным выводам: «Сколько, по-вашему, было в истории XX века тоталитарных государств? Это очень просто посчитать. Я говорю об удачных попытках, были неудачные попытки воспроизвести в государстве тоталитарный режим. Советское тоталитарное государство - первое. Гитлеровский режим, при всех концлагерях и гестапо, при чем угодно, не был тоталитарным. Гитлер этого не хотел»[86].

Все эти критические изыскания, предпринятые историками, эмпириками и другими исследователями, несомненно, оказали большое влияние на концепт тоталитаризма в политической науке и его политологическое осмысление. Даже в некоторых учебниках в середине 2000-х уже можно было встретить фразы типа следующей: «Модели, призванные объяснить тоталитаризм, фокусируются на системах и способах правления, которые включают в себя единственную партию-монополиста, официальную идеологию, и принцип лидерства. В противоположность популярному верованию, нацизм не был полностью тоталитарным. Он был чётко авторитарным и имел фашистские характеристики, схожие со своим итальянским аналогом»[87]. По сути, подобная критика подтачивала само понятие «тоталитаризм». Ведь если нацистская диктатура не была такой тоталитарной, как принято думать, то как тогда объяснять весь феномен, «потеряв» один из основных его столпов? Получается довольно нелепая картина: СССР сталинского периода был тоталитарным государством, но нацистская Германия, пусть до какого-то времени, оставалась лишь жестокой авторитарной диктатурой, которая только стремилась к тоталитаризму. Принятие подобных предпосылок запутывало все дело, подрывая привычный концепт тоталитаризма и лишая его эвристической ценности.

В попытке выйти из концептуального затруднения, обусловленного определенной «дефрагментацией» смысловых основ нацистского режима, зарубежная политическая наука начала уделять более пристальное внимание двум другим представителям «тоталитарной триады» - фашистскому режиму в Италии и коммунистическому режиму в СССР. Однако и здесь проявились те же тенденции, что и среди историков, изучающих Третий Рейх: некоторые крупные учёные все более критично начали относиться к применению концепта «тоталитаризм» в отношении Советского Союза. При этом сторонники ревизии опирались на три базовых тезиса: а) США и Запад сделали для развязывания «холодной войны» и гонки вооружений не меньше, а возможно и больше, чем СССР; б) советское общество никогда не было полностью тоталитарным; в) террор и чистки, привлекаемые для обоснования тоталитарной природы советского государства, нуждаются в переосмыслении, как в плане цифр, так и в смысле ответственности Сталина[88].