"Tertium datur. Россия как страна среднего мира" (стр. 2 )

Никакой импрессионистичности в египетской живописи нет, в критской - есть. Потом этого долго не будет - и Античный мир, и Средневековье от этого уйдут. Есть впечатление переданное, впечатление момента. Это было им под силу.

Я говорил уже о дворцах, хотелось бы лишь отметить еще одну их черту. Они необычайно интересны и с точки зрения постоянного контраста освещения: вы двигались из полутемных, причем продуманно полутемных залов (в т. ч. и расписанных), вдруг резко выходили на залитое солнцем пространство, попадая в световой колодец, который там был, или пространство двора. Подобные развороты подталкивали художников додуматься до импрессионистичности - до "Руанского собора на закате", "на восходе", "в пасмурную погоду" Клода Моне. Сама архитектура в интерьере диктовала художникам, что они в разных освещениях смотрят одно и то же пространство. Да еще и очень заметное изменение освещения, связанное со световым днем. Ведь очень любопытно наблюдать при системе освещения типа Кносской, как движется солнце!

Итак, в сущности, осталось сделать только одно предположение: эта культура не была мрачной. Что, кстати сказать, странно. Предположение виснет в воздухе - культа не знаем, даже религиозных представлений не знаем. И тем не менее эта культура не была мрачной, несмотря на игры с быком (которые, может быть, носили даже утверждающий характер), - таким заявляет себя искусство.

Почему это странно? Человек, на самом деле, очень боялся смерти и стремился ее преодолеть прежде всего магическими усилиями. Об отношении человека к смерти и о том, как это влияло на культуру, недавно написал превосходную статью профессор Зубов в #1 "Богословского Вестника" (существует пока лишь #1 - Академия восстановила это издание, но #2 еще не выходил). Глубокоуважаемый коллега не заметил только одного: что этого страха все же была лишена (именно как страха, а не как предосторожности) одна культура древности - египетская.

У замечательного немецкого философа XX в. В. Шубарта есть забавная шкала. Он выделил четыре типа культур в соответствии с тем, как они относятся к загробному миру и к жизни: "здесь плохо - там хорошо"; "здесь хорошо - там плохо"; "здесь плохо - и там плохо будет"; "здесь хорошо - там хорошо".

Эллины, согласно этой типологии, относятся ко 2-му типу. У них - несимпатичный загробный мир. Вспомним Гомера. Дабы уговорить Одиссея согласиться на бессмертие, Цирцея (точнее, конечно, Кирка, но "Цирцея" привычнее) вызывает Ахилла, Аякса и Агамемнона из загробного мира, и они говорят Одиссею, что там плохо даже царю, который и там царь, как Ахилл!

Культур, которые можно отнести к 3-му типу, довольно много. Так, несмотря на смены этносов (от шумеров к очень разным семитам), Месопотамия осталась в мрачном представлении, что в загробном мире все на глинобитном, утоптанном, без единой травинки дворе вечно сидят на корточках в темноте. Действительно, не захочется на тот свет! Понимаешь, почему Гильгамеш совершает невероятные героические подвиги, выручая друга Энкиду!

А последний тип - редкостный. Из древних к нему можно отнести одну единственную культуру - египетскую (на полях Иалу, безусловно, хорошо!). Других нет. Однако глядя на критское искусство, начинаешь подозревать, что их мифологическое представление тоже располагалось на шкале "здесь хорошо - там хорошо".

Я выскажу сейчас не научную гипотезу (поэтому, если со мной не согласятся, не буду полемизировать), а свой взгляд, свое ощущение, основанное на дошедших до нас фрагментах критской культуры: критская культура действительно родственна египетской в самой корневой своей части - в отношении того, что здесь и что будет там.

Как кончилась эгейская культура, знают все. А как кончилась культура микенская или ахейская? Почему возможна была та деградация, о которой говорил Чернышев? По этому поводу у меня есть гораздо более доказательная гипотеза, ибо ахейцев мы себе представляем.

Обратим внимание, насколько в великих творениях Гомера одни части не соответствуют другим. Гомер писал в реалиях своего времени, и по тому, что он сам описал, для меня убедительнее более древняя датировка - не VIII и уж, естественно, не VII в. до н. э.! Это - полисный мир, это уже архаика. Гомер, конечно, - настоящий человек Темных веков, и он описывал реалии своего времени.

Насколько величественный список ахейских кораблей не соответствует описанию дома Одиссея (сделанного Чернышевым): с земляным утоптанным полом, здоровым коптящим очажищем посреди мегарона! Да, исторический Одиссей был мелким правителем, но все-таки вряд ли он знал сам, сколько у него пифосов с зерном и сколько амфор с маслицем стоит, а гомеровский Одиссей знает точно. Этим он напоминает персонажа романа "Российский Жиль Блаз" - очень мелкого русского помещика XVIII-го в., почти однодворца.

Опять-таки, наверное, отношения у исторической Навзикаи со своими подружками (и даже, может быть, рабынями) были патриархальны. Это мог быть традиционный милый мир. Но при каких обстоятельствах Одиссей встречается с Навзикаей? Она отправляется с постирушкой на берег моря со слугами и приятельницами. Так вот историческая Навзикая вряд ли была дочерью очень знатного и видного властителя. Но Навзикая гомеровских времен, естественно, шлепала босиком и вместе с рабыней (а было их у нее три) полоскала бельишко. Это было нормально для царевны.

По бытовым реалиям гомеровского века, совершенно не соответствующим куда более величественным реалиям Микенского мира, видно, что шла дикая деградация. У меня есть довольно простая гипотеза, почему это происходило.

Ахейцы были арийцами. Следовательно, Крит, говоривший и писавший на другом языке, им должен был быть не очень понятен, но вожделен! И когда критянам крупно не повезло...

(Есть легенда, что Минос с флотом погиб на Сицилии. Может быть, это - отражение факта. Mиф - всегда отражение факта, только его из мифа выковырять не удается. Может быть, это - попытка бегства с погибающего острова.)

Но когда грозной талассократии не стало, и можно было на любых суденышках высаживаться на Крит, эти грубые ребята явились и высадились. Как пошло огрубение дальше, уже не важно. Тем не менее я себе реально представляю, что они разгребают пепел (как это делают европейцы на склонах Везувия, в Помпеях), выкапывают оттуда великолепные сосуды и тут же идут с ними в руках пьянствовать. При этом сосуды бьются - ничего, можно еще накопать!

Естественно, грубыми варварами они не были, хотя были гораздо грубее критян. У них было письмо. Они сами делали керамику в это время. В конце концов, у них были великолепные крепости, которые им построили критяне (Микены уже стояли с Пилосом, с Орхоменом, с Тиринфом). Ахейский уклад мы представляем себе: в нем аристократическое начало доминирует над слабой демократией и слабой царской властью (не такой уж плохой мир!).

Но ахейцы даром получили слишком много чужой цивилизации; культуры гораздо меньше (слишком много в ней было для них непонятного); и культ у них был другой. В результате, это убило их собственный потенциал - они перестали создавать свою цивилизацию.

Как может блестящий образец задавить, я вам приведу лишь два примера, куда более близких по времени.

Первый пример - история готов.

Самым победоносным, самым прославленным народом эпохи Великого переселения были, несомненно, готы. У них свой великий просветитель епископ Ульфила, который перевел на готский язык Библию. У них свой великолепный историк Иордан. Они - потрясатели Вселенной, властители Италии, основатели королевства в Испании. А ведь было королевство и в Таврии, которую мы зачем-то именуем Крымом! Однако с VIII в. упоминания о готах исчезают, все! Не варварство, а скорее, любовь к античному наследию того же Теодориха Великого погубила готов. У них не осталось своего - только чужое. В результате, не стало готской культуры, и готского народа вскоре после этого.

Второй пример менее трагичный, но очень показательный: Св. София в Константинополе - великое творение Исидора и Анфимия.

Сначала мусульмане, но особенно турки, несколько веков мечтали о Св. Софии, а дорвавшись до нее, тут же начали тиражировать. Обратите внимание: христианский мир был умен, и, понимая уникальность Св. Софии, ни один христианский народ не запустил ее в тираж. Турки же запустили, и посмотрите на эту грубятину на холмах Стамбула!

Ахейцы просто о-ди-ча-ли. Они, как некоторые варвары, лишь доедали остатки минойского мира, перестав созидать свой. Эту свою гипотезу я готов отстаивать.

И последнее, что должно разрушить все мои построения! Наш соотечественник Гриневич (автор книги "Праславянская письменность"- М., 1993 и ряда статей, в т. ч. крупных, в разных журналах) утверждает, что он дешифровал самый знаменитый иероглифический памятник Эгейского мира - Фестский диск и что он запросто читает "линейное слоговое A", которое является языком, отдаленно предшествующим славянскому.

Надо сказать, что Гриневич занимался в свое время дешифровкой этрусских текстов, и успешно. Хомяков заметил, что этруски, вероятно, - родственники русских, его изящно подняли на смех, а зря поднимали: "этруск" - слово латинское, а сами они называли себя "расены". Вероятно, все же они не столько родственники русских, сколько русов (они же руги Центральной Европы) - другого, но довольно близкого индоевропейского народа.

Но то, что этруски и ахейцы - индоевропейцы, ни у кого не вызывало сомнений. А утверждение, что критяне были индоевропейцами, натыкается на несколько препон.

Во-первых, почему такая непохожая культура? Я вам рассказывал о структуре жилища, и приводил многие примеры. Они очень непохожи с ахейцами друг на друга.

Во-вторых, иероглифика датируется, начиная с XXIX в. до н. э. Каким образом индоевропейский народ оказался на Крите в это время (в начале III тысячелетия до н. э.)?

Ведь великое арийское переселение датируется довольно точно - первой половиной II тысячелетия до н. э. Хетты появляются в Малой Азии на рубеже XIX-XVIII вв. В XVIII в. появляются ахейцы. Примерно тогда же, в XVIII-XVII вв. на Иранском нагорье появляются первые иранцы, первые арии. Тогда каким образом критяне появляются на Крите на 1000 лет раньше?

Или, может быть, мы являемся свидетелями еще одной смены этносов, и иероглифическое письмо изобрели не эти критяне?

Или это единственный прорыв каких-то более ранних индоевропейцев, которых не было нигде, и которые на 1000 лет раньше выселились из региона прародины (к северу от Каспия), высадились на Крите и уже там создали великую культуру?

Это очень смелая гипотеза, никаких разъяснений, никаких ключей к ней нет.

Кроме того, иероглифика появляется рано, а цивилизация довольно поздно! Иероглифика появляется в начале III тысячелетия, а цивилизация - на рубеже III-II. Этот блеск, о котором идет речь и который мы будем смотреть, охватывает меньше 500 лет!

Все это ставит невероятные вопросы. Я на них отвечать не умею (повторяю, я даже не специалист по античности). Но меня это всерьез интересует. Я бы очень хотел услышать от лингвистов заключение о достоверности прочтения Гриневичем текстов. Если он окажется прав, наши представления об Эгейском мире придется серьезно корректировать.

У меня все, благодарю.

Заседание первое. 6 ноября

ЧЕРНЫШЕВ: Уважаемые коллеги! У нас родился ребенок, причем когда он появился на свет, у меня возникли недоуменные вопросы. Дело в том, что когда я смотрю на него, а потом на нас, то (несмотря на всю одухотворенность наших лиц) никак не могу понять, почему же он такой хороший. Получился он гораздо лучше, чем я мог подумать и о нас, и о нем самом. Я имею в виду «ИНОЕ». Надо сказать, он еще не совсем рожден - он еще очень слабенький, чуть-чуть недоношенный. Тем не менее он есть, и с этим фактом приходится считаться. И хотя я еще никак не могу найти у себя кнопку с надписью "Радоваться", ибо административная озабоченность пронизала все члены и органы, все же, как только рукой касаешься обложки, радость наступает.

Правда, как и все, что у нас делается... Например, как у нас открывается метро? К 7 ноября метро должно уже работать и миллионы трудящихся ехать. На самом деле в это время еще полторы станции не готовы, не уложен километр рельсов, однако первый поезд все же отправляется, и на нем с торжественными лицами, но с легким ужасом (поскольку строители сами знают, что они не доделали) отправляется с одной недоделанной станции на другую недоделанную станцию группа метростроевцев.

В этом смысле те комплекты "Иного", которые сюда приехали, также неполны, хотя последние несколько месяцев издательство работало по всем нормам 30-ых гг. и пятилеток стахановцев, а последний месяц просто круглосуточно, включая людей на Тверском полиграфкомбинате.

Сначала я скорбел, а потом понял, что надо не скорбеть, а радовать тому продукту, который был сюда доставлен - он совершенно уникален. Посудите сами.

Безусловно, печально то, что до нас не добрались короба. Эти замечательные четырехтомники, которые должны каждый находиться в своем коробе, уже готовы, но без нас. Они остались пока на родине, и это грустно. Зато в каждом из томов, привезенных сюда, должны быть замечательные форзацы, изобретенные г-ном Глазычевым, а их нет - их просто не успели приклеить. Поэтому вместо них чистая белая бумага. Уже через две недели появится тираж в 5000 экз., и все эти 5000 экз. с форзацем. А у нас имеется буквально считанное количество экземпляров без форзацев. Сделать специально такое невозможно, потому что если вы будете отдирать форзацы от комплектов, изготовленных по всем правилам, на месте форзацев будет рваный картон. Поэтому доставленные сюда экземпляры останутся чем-то типа известной марки Маврикия - уникальными экземплярами навсегда. Ну, и к тому же комплекты, побывавшие здесь, можно обмакнуть в море, попросить на них написать чего-нибудь эдакое...

Поэтому я понял, что у нас, наоборот, уникальный шанс обогатиться, ибо через очень короткий срок вот эти бесфорзацные отдельные тома (даже без автографов) будут на Сотбис котироваться просто-таки на порядок дороже.

[...]

Ну, что ж. Теперь "Иное" можно повертеть в руках, помусолить, полистать - сладостное чувство! К тому же странное не покидает меня ощущение с тех пор, как я взял его в руки: в действительности получилась книга, хотя подозревать авторов проекта в такой прозорливости (что они просчитали все больше трех лет назад), конечно, нельзя.

Относительно авторства или соавторства проекта я просто скажу следующее. Когда "созревает" несколько людей для пьянки и в принципе все готово, как правило, кто-то в этот момент вызывается сбегать за водкой в ближайший магазин. Однако кто это был именно - неважно, потому что если уж они "созрели", то тот, кто побежит, найдется. В этом смысле я рассматриваю свою роль в проекте "Иное" именно как роль такого человека, который сбегал.

ГЛАЗЫЧЕВ: Далеко же у тебя был магазин, между прочим!

ЧЕРНЫШЕВ: Да очередь была большая, Вячеслав Леонидович!

(смех)

Один из уважаемых авторов "Иного", наблюдая, как бродят по античным развалинам его коллеги - странные группки дико озирающихся людей (по двое, по трое, образуя сладкие парочки или препирающиеся троицы), сказал мне: "Единственный способ дать возможность столь занятым разным людям чуть-чуть поговорить друг с другом - затащить их в самый неподходящий момент к черту на кулички и там бросить. Чтобы шумело море, стояли какие-нибудь пинии..."

Вы только не волнуйтесь - все в порядке! У меня немало еще коварных замыслов. Все их я раскрывать не буду даже здесь, потому что это не конец, а только самое начало...

В путеводителе по "Иному" есть "Апология составителя", где предложено не менее семи разных вариантов объяснений, несовместимых между собой, зачем затеян проект "Иное" и в чем его смысл. Я понимаю, что никто этого так и не прочел, но в конце концов можно заглянуть в книгу, и каждый нарвется на свой вариант. Здесь я предложу восьмую версию.

Для начала хотел бы самому себе и другим ответить, почему так приятно взять в руки книжку "Иное", если отвлечься от того, что там встречается много знакомых фамилий.

Я вспомнил, как на ранних стадиях проекта мы первый, затем второй раз собирались на обсуждение докладов сначала в ВПА, потом в Интерцентре, и несколько людей, независимо друг от друга, подошли ко мне и сказали: "Да, конечно, тема непонятная; о чем шла речь, тоже не совсем ясно; можно поспорить с докладчиком... но почему-то было очень приятно".

Я задумался, почему же это "очень приятно", и понял: потому что кретинов нет! Это редчайший случай такого собрания, когда нету дураков, и нет тяжелейшей необходимости сидеть и слушать какие-то унылые бредни по той или иной причине (потому ли, что он - титулованный дурак; потому ли, что это принято; потому ли, что форма социальности не позволяет реагировать по существу или уйти).

И я понял, что наша жизнь пронизана тягчайшей необходимостью читать, слушать, смотреть по ТВ глупейшие речи людей, которые имеют массу достоинств, кроме одного, - они могут быть великими политиками, кем угодно, но лучше бы они молчали! Лет 10 назад я говорил, что готов подписать следующий общественный договор с дураками: они получают вечную привилегию на дачи, высокие зарплаты, элитные профессии, места в парламенте, а я навеки отказываюсь от всего этого; я согласен на все, но получаю одну единственную привилегию - возможность удрать из любой компании, где меня вынуждают сидеть и выслушивать дурацкие речи и читать дурацкие тексты. Ведь все наше общество устроено так, что какая компания ни соберется (особенно в научной и прочих сферах), обязательно вылезает некто, который начинает говорить нечто, от чего хочется сбежать, но нельзя.

Именно поэтому мне (все, что я говорю, - мое личное субъективное восприятие) особенно приятно взять в руки книгу "Иное", ибо в каждом из текстов, помещенных туда, помимо необходимых социальных наслоений, родимых пятен и следов происхождения (а эти тексты писались в разное время и по разным поводам), имеется некая чистая материя или подлинная нота, которая ласкает слух и дает пищу душе, уму (у кого что есть).

Наверное, есть и другие книжки, обладающие подобным достоинством (я не утверждаю, что она - единственная). Я не буду сейчас заниматься вопросом, в чем она уникальна, в чем - нет. Я просто попытаюсь ответить на вопрос, почему это так. Тому есть банальное объяснение.

У меня все время спрашивают: "Зачем ты притащил сюда людей и чего ты хочешь? Что надо говорить? О чем будет идти речь?"

Каждый из авторов "Иного" - человек, за возможность общаться с которым я благодарю небо; с которым почел бы за благо как можно чаще встречаться и проводить время, просто сидя рядом, скажем, и глядя на воду или на костер; с которым всячески стремился бы к разным формам совместной деятельности. Не хочу врать, что мне все одинаково близки, дороги, приятны и т. д. Это не так. Однако внутренняя моя градация останется моим собственным достоянием, она никому не нужна.

Поскольку авторы сделали так много для меня, согласившись написать статьи в эту нашу странную книжку, бывшую еще три года назад безумным проектом, я, в свою очередь, тоже решил постараться. А как можно сделать человеку приятное? Притащить туда, где (как я считаю) ему может быть приятно, интересно или полезно.

Понятно, что для этого потребовалось устроить некие неизбежные формы социальности ("Симпозиум" и прочее), ведь освобожденного от бремени этих форм, чистого способа доставить человека на Крит с помощью левитации, одного или в компании со мной, не существует.

Это самое простейшее, понятное объяснение того, почему я затеял все это сборище на Крите.

Перехожу к тому объяснению, что могло бы быть умным, если бы я не начал в уме подсчитывать деньги для полета на Санторин... Есть некая понятная, довольно банальная коллизия, с которой столкнулось наше отечество и каждый из нас. Ее можно в лучших традициях партийной диалектики выразить в противоречии, выглядящем антагонистически.

С одной стороны, вроде бы мы живем в российском обществе, которое по слухам, по мнению многих авторов совершенно не может существовать без идеи. Я не буду развивать эту банальную мысль. Когда-то я написал первую в своей жизни опубликованную статью "Новые вехи" (в журнал "Знамя"). Там была фраза: существует русский дух, но не существует русской крови. Достаточно посмотреть на Владимира Леонидовича Махнача, который является самым русским из здесь присутствующих, чтобы понять: никакого этнического русского типа нет, не было и быть не может, и это не связано с кровью.

Этот странный мета-, или псевдо-, или неоэтнос совершенно не в состоянии жить без идеи, ибо нас скрепляет то, что находится в культуре, в духе, а отнюдь не то, что, скажем, вятичи с кривичами жили вместе на каких-то болотах и ожесточенно занимались самопознанием. Есть масса людей помимо меня, которые разъяснили, что нам нельзя жить без идеи, гораздо подробнее и разнообразнее.

С другой стороны, нет на свете такого общества, где бы сильнее людям обрыдла эта самая идеология. Ну, обожрались мы всего этого, мы этого видеть уже просто не можем! И сама мысль, что сейчас наше озарение должно произойти в форме появления новой идеологии и все мы должны будем присягнуть ей на верность и изучать ее в каких-то вечерних университетах либерального фундаментализма, - сама эта мысль вызывает смех с тошнотой. Нигде нет такой культуры высмеивания этого общего, общинного, соборного пронизания единой идеей, как у нас. Нигде никто лучше не объяснит все это на примерах идеи Чучхе и т. д.

К тому же у нас выросло так много генераций разных умных образованных людей, так далеко зашла диверсификация в духовной сфере, что даже если кому-то придет в голову идея всех подверстать под какое-то единое мировоззрение, сделать это можно будет только с помощью грубой силы либо как в мультфильме про Мальчиша-Кибальчиша (когда сверху падает то ли шпала, то ли шлагбаум, все разом становятся ростом 1 м 40 см и дальше уже идут шеренгой).

Как выбраться из этой коллизии? С одной стороны, без системы идей, ценностей, одухотворения ничего поделать вроде бы нельзя: реформируй-не реформируй эту проклятую денежную массу, сокращай-не сокращай, ничего хорошего не получается! А с другой стороны, страшно даже подумать об этом, тошнотное чувство подкатывает! Уже лет десять мы блаженствуем, наслаждаемся в отсутствие идеологии, отдохнули, и, кажется, никто не хочет "по новой".

Мне видится довольно очевидный выход. Я попытался описать его в одной из микроглавок "Апологии составителя", приведя образ некой доски или ширмы, в которой прорезано множество больших и малых отверстий, прямых, кривых и круглых, с волнистыми, лохматыми, ровными, зубчатыми и другими краями. Сквозь все эти отверстия разом пролетает электрон, потому что ему свойственно пролетать разом через все - он ведет себя как световая волна. И каждое из этих отверстий становится источником вторичного, третичного и т. д. излучения. Но сама яркость, частота и пр. зависят от формы, размеров и качества границ отверстий. В результате возникает разнообразное свечение, помигивающее, помаргивающее, противоречащее, глушащее друг друга.

Единство, выраженное в том, что единый электрон пролетал через все эти отверстия, не может быть, вообще говоря, рационализировано. Точнее, как завзятый рационалист я могу сказать, что, с моей точки зрения, оно могло бы быть рационализировано, но цена этой рационализации такова, что никто не сможет ее заплатить.

Возможны некие метаязыковые средства (их зародышем или прообразом для меня являются работы типа моей книги "Смысл"), способные в принципе реализовать заветную мечту еще раннего о конфигураторе, т. е. о некотором концепте, который синтезирует разнообразные теории и пр. Однако синтезируемые, дабы они могли понять, синтезировали их или просто надули, должны потратить годы и годы на изучение этого метаязыка, на овладение им (не говоря уже о том, что в основе каждого из таких метаязыков лежит интуиция, а она индивидуальна, непередаваема). Поэтому в лучшем случае это невероятно трудоемко, а в худшем - просто невозможно. Хотя наступит, наверное, такое время, когда синтез сможет осуществляться рационально.

Думаю, разумной, доступной нам сегодня формой такого синтеза могло бы служить некое странное нерациональное соглашение определенной части интеллектуальной элиты примерно о следующем.

Независимо от того, что рационально данный субъект излагает, за ним признается наличие персонального откровения (этой самой дырочки в ширме). Это - не просто Откровение с большой буквы, которое может быть откровением русским, китайским, марсианским и т. д. За ним стоит некий общий электрон, который и является непознаваемым корнем этого самого русского, английского или верхневольтского духа.

Т. е. эта конвенция может состоять из признаний (как бы независимо) в абстракции двух фактов.

1) Данному человеку свойственно откровение, хотя он сам может об этом не знать, не понимать и считать, что в написанном им главное - не это, а всякая ахинея, которой он придает значение по совершенно случайным обстоятельствам. 2) В этом откровении есть некая компонента не только Откровения вообще (с большой буквы). Это - частное того частного пучка света, что В. Соловьев, например, именовал не идеей вообще человеческого в человечестве, а конкретно "идеей России". Она является, видимо, какой-то частью или монадой этого пантеона.

Если бы подобного сорта негласное соглашение на уровне веры (опять-таки веры с маленькой буквы) существовало, тогда можно было бы говорить о возникновении некой корпорации носителей некоторой метаидеологии.

Но под метаидеологией я пониманию не метатеорию, не концепт, не метаязык, не рациональные средства сведения всего этого во что-то невообразимое и непостижимое, по поводу которого каждый из авторов, повторяю, не в силах понять, то ли его надули, то ли синтезировали. Под метаидеологией я понимаю некоторую духовную общность, которая не означает совместные пьянки или желание постоянно находиться вместе (она может подразумевать, наоборот, нежелание). Духовная общность - это некое молчаливое признание за другим из этого круга а) наличия малой толики, капли этого Откровения; б) признание, что это - не просто общечеловеческое Откровение, а откровение, имеющее касательство к тому социуму, которому сопоставлена данная метаидеология.

Вещь эта, говоря простыми словами, достаточно простая. Это - нечто типа корпорации людей, чья общность находится не на рациональном уровне, а на уровне "sola fide" (есть такая работа Льва Шестова).

Кстати, я помню одно из первых собраний "патриотов" еще в 1987 г. с ревущими толпами. Туда пришел Распутин, которого приветствовали чуть ли не как метафюрера. Он стал объяснять присутствующим про русский дух, назвав Льва Шестова одним из ярчайших представителей оного. Из зала тут же послышались вопли, топание ногами, посыпались записки. Тогда Распутин ощерился и сказал: "Да. Я - самый русский из всех присутствующих здесь писателей, хотя во мне русской крови вообще нет, а есть тунгусская и польская. И я утверждаю, что г-н Шварцман - один из величайших знатоков русскости и является русским писателем".

Меня менее всего интересуют такие драматические формы. Я вообще терпеть не могу каких бы то ни было споров, полагая, что за каждым спором стоит недоразумение, нежелание понять, отсутствие воли и культуры к вслушиванию. Меня интересует форма возможного соглашения.

Я вовсе не хочу сказать (у меня нет никаких иллюзий на этот счет), что мы сейчас можем собраться, выпить водки, создать оргкомитет и подписать кровью или чем-нибудь еще конвенцию о создании такой корпорации. Я вообще, едучи сюда, не рассчитывал ни на стихийное братание, ни на внезапные, чудесным образом, изменения мировоззрения, ни на то, что все, кто не хотел сидеть за одним столом, захотят за ним сидеть. Но я надеюсь (и это - максимум моих надежд на "Иное" здесь), каждый из нас, вернувшись в Москву, через некоторое время обнаружит, что до какой-то степени стал иным - не по отношению к человечеству, поскольку этого и так по горло (здесь все совершенно иные), а по отношению к самому себе. А каков характер этой инаковости - кто же его знает? Дело индивидуальное.

Я просто говорю об образе, который встает у меня перед глазами. Может быть, до этого образа еще ползти и ползти. Может быть, когда выйдет "Иное" #10, там не останется никого из здесь присутствующих, в т. ч. и меня, естественно. И вот эти-то люди и найдут формы такого негласного конвенционального объединения метаидеологии на уровне "sola fide".

Тем более это объединение выглядело бы странным потому, что само устроение книги "Иное" свидетельствует: я делю наши тексты и стоящие за ними рефлексии на уровни теории, методологии и идеологии. Деление условное, с точностью до терминов. Надеюсь, вы меня поймете и не будете говорить, что я неправильно трактую термин "идеология".

Теория - это некоторая рефлексия по поводу форм движения (в терминах книги "Смысл"), по поводу природы, где можно заниматься верификацией, где можно разделиться на субъект и объект.

Под методологией я понимаю рефлексию по поводу неких форм деятельности, где то, о чем или о ком мы рефлексируем, внезапно само оказывается субъектом, который не прочь не только порефлексировать, но и нас в том или ином смысле "поиметь". И с этой точки зрения теории по поводу форм деятельности быть не может. Вот это в широком смысле я называю методологией.

А под идеологией я имею в виду вообще нечто мистическое. Это - некое рефлексирование по поводу идей. Почему я просил Андрея Кураева дать в "Иное" именно этот его текст? Да потому, что в нем очень хорошо выражена известная многим мысль, которую Винни Пух выражал очень кратко: можно ли изучать идеи? - Да конечно нельзя! Т. е. вы можете сидеть и воображать, что вы их изучаете, но поэзия (как говорил Винни Пух) - это не такая вещь, которую вы можете взять. Поэзия - такая вещь, которая вас может взять. И максимум, что вы можете сделать, - это пойти куда-нибудь туда, где эта самая поэзия вас в прошлый раз брала, с робкой надеждой, что она и в этот раз вас возьмет.

Повторяю. То, что я называю метаидеологией, в каком-то смысле распространяется за пределы того, что я назвал идеологией, а именно: на методологию и на теорию. Поэтому оставим уточнения и экспликацию того, что я сегодня говорил, то ли Наташе, которой предстоит дешифровка наших заседаний, то ли грядущим поколениям. Я просто пытался выразить, чего бы я хотел в идеале от X Международного симпозиума "Tertium datur", а также чего я хотел бы и уже получил с огромным запасом от симпозиума #I или #0.

Теперь мне хотелось бы кратко сказать о трех вещах.

1. Загадочная форма деятельности по созиданию такой метаидеологической корпорации может выглядеть так, сяк, включать какие-нибудь камлания, пляски при луне, мистические, менее мистические и рациональные деяния. Но у нее должно быть какое-то ядро, которое понятно, постижимо и которым я готов заниматься сам. Таким здоровым, примитивным ядром для меня является издание "Иного". Я просто сделаю все от меня зависящее, чтобы ежегодно на свет появлялось "Иное-2", "Иное-3", "Иное-4". При этом они могут менять форму. "Иное-2" может оказаться сделанным по образцу какого-нибудь software с электронными шуточками и прибауточками. "Иное-3" вообще, может, будет существовать только в компьютерной версии. "Иное-4", возможно, будет просто рукописью. "Иное-5" будет некой игрой.

Но для широких масс общественности "Иное" будет выполнять, с одной стороны, грубую функцию некого рейтингового листа или списка, который демонстрирует все более уточняющийся с каждым годом круг лиц, согласившихся признать друг в друге наличие этого самого Откровения (помимо многих мерзких, а также прекрасных черт).

С другой стороны, "Иное" будет демонстрировать некий представительный набор текстов или идей, необязательно имеющих форму текстов, которые и называются "Хрестоматией" (не в смысле чего-то хорошего, а в смысле именно представительного набора текстов).

И одновременно это издание имело бы смысл некого знака, который эта корпорация подает обществу: мы здесь, мы, как медведь, пометили наш участок леса. Правда, на этот участок никто и не претендовал, но теперь претендент появился, участок застолблен. Пожалуйста, вы можете зайти туда - он открытый, но чтобы туда зайти, вы тоже должны быть медведем. Мы очень хотим, мы ищем всех медведей, мы пометили этот участок леса с целью собрать там всех медведей (или "люденов", в терминах Стругацких). Ну, а если Вы не можете, подайте на нас жалобу в Гагаринский народный суд (что я - такой умный, издал 58 монографий, являюсь почетным доктором такого-сякого университета, а эти самозванцы, сволочи не берут мою статью в "Иное-8"). И Гагаринский народный суд в установленном порядке рассмотрит ее, и все будет нормально.

Вот, собственно, та голая, ядерная форма деятельности, которой лично я готов буду заниматься, потому что могу быть редактором, составителем, организатором, деньги "вышибать", самолеты фрахтовать (все это освоено с комсомольских лет). Конечно, пользуясь замешательством круга авторов "Иное-1", я впихнул по блату свои статьи во все тома. Но следующее издание будет делаться более демократично, и там уже таких злоупотреблений никто, естественно, не допустит. Поэтому мы сможем взять большее число авторов.

2. Мне хотелось бы предложить некий игровой образ (кое-кто из присутствующих с ним уже знаком) специфического способа "спасения отечества", который я ассоциирую с деятельностью вокруг "Иного".

Для меня есть два пути "спасения отечества", которые я считаю не противоположными, а взаимодополняющими (но про второй обычно забываю). Под "спасением отечества" (в жирных ковычках!) я понимаю лишенное звериной серьезности имя той деятельности, коей не чужд почти каждый из присутствующих. Первый путь я называю "штурмом Кремля", второй - "бегством в Троицу".

"Штурм Кремля" - понятная старая русская идея, состоящая в следующем. Конечно, мы хотим добра возлюбленному отечеству! Мы в общем знаем, как ему его принести, но лишены абсолютно возможности ему чем-либо помочь, покуда мы не сели в Кремль и не открыли заветный сундук, где находится нечто под названием "власть". Как только мы его открыли и достали ее, с этого момента мы готовы быть честными, умными, хорошими и заниматься только тем, что приносит пользу отечеству. Но ведь, граждане, до тех пор, пока ее (власти) у нас нет, мы же ничего сделать не можем! Эти же сволочи только все портят! Поэтому мы не моемся, не чистим зубы, не приносим пользы близким, а денно и нощно сколачиваем предвыборные блоки и, построившись свиньей или фалангой, штурмуем высоты власти. При этом мы, конечно, грешим сплошь и рядом, но дело-то такое! Цель оправдывает средства! Как только мы ее (власть), болезную, захватим, тут-то мы сразу же чудесно преобразимся и с улыбкой на устах начнем помогать отечеству.

Я с этим совершенно согласен, это 100-процентная истина. Покуда этот сундук не открыт, вы можете тут "дергаться", но вам никто не даст (как раньше, так и сейчас) что-то делать. Ироническая форма рассказа не свидетельствует о моем неприятии данного пути. Сама эта абстракция смешна, видимо, не из-за того, что она не истинна (она истинна). Смешна она из-за того, что в ней чего-то не хватает, и поэтому смешна надежда на то, что она может быть реализована в таком виде.