Рассказ

12

…There were voices at the corridor

And I, ve heard them say:

«Welcome to the Hotel «California»…

Eagles

«Hotel «California»[1]

- Hi, – сказала Мара. – Это я.

Она всегда так: сначала «Hi», потом «это я». Хотя уже после «Hi» ясно, что это она. Есть у нее такие проамериканские замашки – hi, wow, and all that. Мара когда-то жила и училась в Штатах, а теперь она учится на инфаке, и все это вместе свой отпечаток накладывает. Да на нее достаточно бросить взгляд, чтоб увидеть, что перед вами отъявленная космополитка и пацифистка. Только маленькая еще.

Мара – ровесница Юльки, дочери Алии. Но если уж говорить о самых близких Алие людях на данный момент, то Мара, несомненно, одна из них. Они и не заметили, как оказались вдруг очень близкими, понятными и дорогими друг другу людьми, которым друг без друга просто скучно. Просто очень уж Мара чем-то на Алию похожа. Такая же умненькая и начитанная девочка, какой Алия была когда-то, и такая же любопытная и всем ветрам открытая, какой Алия останется, наверно, навсегда.

Только маленькая еще.

Ну, вы вспомнили уже? «Зовут Мальвину Марина, она же опять же Мара, она же, кстати, подружка Юльки и, кстати, ее же ровесница…» Вот это та самая Марина и есть, только она уже подружка Алии. Говорю же, они и не заметили, как так получилось.

Немного (а если честно, совсем не немного; очень много даже) грызло ее одно время: вот, может быть, могло у Алекса с Марой выйти что-то большое и красивое, да вмешалась старая обезьяна и все испортила. Наверно, есть что-то приятно щекочущее нервы в том чтобы отбить парня у ровесницы собственной дочери, но очень желательно, чтоб она не стала вам при этом слишком быстро слишком близка, дорога и понятна. «Не загоняйся, - успокаивал Алекс. –Тут дело даже не в тебе. Просто мы с Марой очень разные. И не было там ничего серьезного.»

«Да и маленькая она еще», – говорил он.

Алия могла бы напомнить Алексу, что для нее он такой же «маленький», как для него Марина, но, наверно, даме в ее положении такие вещи лучше не акцентировать, да? И Алия промолчала. Потом произошли некоторые события, показавшие, что Алекс с Мариной действительно очень разные люди и ничего большого и красивого там в любом случае не получилось бы, даже без вмешательства старых обезьян. И Алия успокоилась. Тем более что Марина, похоже, не слишком переживала разрыв с Алексом; и если даже она догадывалась, что Алия сыграла какую-то неблаговидную роль в этой истории, зла на Алию она держать явно не собиралась. Не такой Мара человек.

- Hi, – сказала Мара. – Это я. Сейчас подъеду, привезти что-нибудь новенькое послушать?

Она привезла много «новенького» послушать и немного пива, это покушать. Но почему-то они стали слушать не «новенькое», а кое-что все из того же холодильника. «Отель «Калифорния» стали слушать.

Нет, не «Eagles». Тут другое; хотя, возможно, и из той же самой оперы.

Это кассета, на которой записан Радин рассказ о космической богине с длинным красивым космическим именем Малимики Сэмики Сэдиа, о космической богине с красивым космическим именем Малюсинди, о Черном Треугольнике, о Наблюдателе и Навигаторе; и странные, прекрасные, душу вон вытягивающие Радины песни; песни флегматичного Джефа из Нижнего под флегматичный аккомпанемент гитары; гонки Циклопа из Питера, которого Рада называет «гением абсурда» («чуфык цзэдун, чуфык цзэдун – так моавед говорит…») и который приехал сюда как-то с Радой тоже для того, чтоб возвращаться в этот дом снова и снова; мощный, быстрый, такой чарующий перебор Кирилловской гитары, мощный, глубокий, такой волнующий голос Кирилла–Йомы, такие красивые, из глубины веков в дорогу зовущие мелодии:

Good – night, Irene.

Good – night, Irene.

I see you in my dream…

(I see you in my dream, Кирилл и Лиза, Рада, Джеф, Слай, Алекс и Марина, Хайрат, Аминь, Литл, Змей, Наташа «Буратино»… Даже сегодня. Сегодня, может быть, даже особенно I see you in my dream…)

Кто-то – Алекс или сама Алия, теперь уже не вспомнишь – надписал кассету:

«Отель “Калифорния” – 97». И вот Алия с Мариной слушают почему-то не «новенькое», Марой привезенное, а «Отель “Калифорния”».

Может, потому, что лето между тем кончилось.

Индейское лето.

«Индейское лето» - так, между прочим, в Штатах называют то, что у нас называют «бабьим летом»… А что. А вдруг это и было что-то вроде: и может быть, на мой закат печальный блеснет хоть что-нибудь улыбкою прощальной?..

… Из города в город, с тракта на тракт,

Изо дня в день, из края в край

На перекладных попутных ветрах –

Только руки не отпускай, -

- поет Кирилл. И Лиза подхватывает, и они заканчивают уже дуэтом:

Ну, что нам с тобой Алтай?..

Эта фраза, последняя, появилась уже на обратном пути. И поют они ее всегда дуэтом; если Лизы нет рядом, Кирилл эту фразу не поет.

К началу сентября, к началу Лизиных занятий они, конечно, опоздали. Но, кажется, пришлось им даже крюк какой-то сделать – во всяком случае, хвастались они, что отказались от какого-то заманчивого предложения, только чтобы возвращаться через Уфу. Через Алию. Так не терпелось Лизе рассказать Алие, как ей понравились ее стишки.

Еще на той же кассете – пятнадцать минут не поймешь чего вообще. Это Наташа как-то ночью очень вовремя (или очень не вовремя, как посмотреть) включила запись, вот и записалось пятнадцать минут не поймешь чего. Змей бренчит на гитаре, лихо импровизируя, и поет что-то, тоже импровизируя по принципу: что вижу, то пою. По типу вот мы сидим, нам хорошо, мы все друг друга любим - я, Алия, Циклоп и Рада, и Алекс, и Наташа; и Наташа поставленным голоском (мама–музыкант плюс музыкальное образование) развивает блюзовую тему, и Циклоп отбивает ритм, и Рада отбивает ритм, и Рада подпевает космическим голосом, ее космический голос уплывает прямиком в Космос, и обрывки каких-то идиотских бесед, безбашенных просто: «Это панк-рок какой-то», ворчит Рада, а Змей поет: «Не говори, что это панк-рок», а Рада удивляется – почему не говори, если это панк-рок, а Змей поет, оправдываясь: «Не говори, что это панк-рок» - Секача песня, уфимского еще «ДДТ» клавишник был Володя Секачов, Алия, ты знаешь Секача?» - и Алия встревает: в глубокой юности я с Секачом в подъезде полночи целовалась и тем вошла в историю рок-музыки, она же не знает, что все это записывается, и все обрывки такие же идиотские и безбашенные, и все они какие-то безбашенные и бесшабашные, укуренные или выпили лишнего, и Змей поет басом: «Три часа ночи. Соседи вызовут милицию», и Рада с Циклопом отбивают ритм, и Наташа с Радой подпевают, а Алия идиотски–счастливо смеется…

А потом на той же стороне кассеты Джеф из Нижнего поет песенку Стива из Ижевска. Тоже блюз.

Надо мною в небе самолет.

Подо мной река ревет.

А я пытаюсь понять, куда

Утекает вода…

Джеф, конечно, не ровесник Алии, но тоже не мальчик, двадцать восемь ему. Однако мечты у него абсолютно детские; Джеф «правильный» хиппи, а «правильному» хиппи положено иметь детские мечты. Такая, например, мечта: собрать своих друзей – Раду из Челябинска, Алию из Уфы, Стива из Ижевска, Райдера опять из Челябинска, и еще, и еще, и еще, и закатить пир горой. А когда у Джефа будет много денег (откуда они возьмутся и почему их будет много, так вопрос не стоит), он купит хиппобус, как у Кена Кизи, – такой большой–большой автобус, который будет ездить по всей стране и, наверно, по всему миру и развозить хипповый народ куда хипповый народ пожелает. Такие вот красивые мечты. И пускай они детские, пусть книжные и киношные – в духе любимого его фильма «Flashback», который Джеф Алие взахлеб рассказывал, позабыв про свою флегму. Особенно нравится Джефу пацифик, повешенный героями фильма над своей дверью. Тебе тоже надо повесить пацифик над дверью, советует он Алие, чтоб сразу все ясно было, в следующий раз приеду – я сделаю…

…Ну, вот и все. Завтра домой.

Эй, хипы, кто поедет со мной?

Вы куда, до Казани? –

Ну, я, люди, с вами… -

- допевает Джеф из Нижнего блюз Стива из Ижевска. А Алия слушает и грустно ухмыляется про себя: смотри, подруга, осторожнее; время делает странные зигзаги, глядишь, так оно тебя и до Казани подбросит…

В Казани, тридцать пять лет назад, Алия родилась. Так что смысл метафоры ясен, да?

Но если вы когда-нибудь лечились в дурдоме и имеете представление о тамошних представлениях, метафора может показаться и зловещей. Казанский дурдом – знаменитая «вечная койка». То самое место, где умирает последняя надежда вернуться в реальность, или попросту Дурдом NON STOP…

Хотя все это опять сплошное вранье, ни о чем подобном она, конечно, не думает - просто сидит и слушает Джефа. Мара давно ушла, все давно спят, за окном ночь и осень, и кончилось индейское лето. И грустно ей и одиноко, словно все уже покинули ее. Она же еще не знает, что перевернута очередная страница, что режиссер очистил немного сцену, чтоб подготовить выход на сцену нового героя.

Она еще не знает, что на сцену готовится выйти Шура Ария. А Шура Ария конкуренции не терпит; если уж вы собрались предложить ему роль, позаботьтесь, чтоб это была главная роль.

…Ей грустно и одиноко. И, придвинув заветную тетрадочку, она пишет одиноко и грустно:

Я повешу пацифик над дверью.

Сяду рядом, буду ждать, как собака.

По фигам, сколько там пройдет времени

(Потеплее одеться, однако…)

Стану ждать своих старых и новых друзей:

Приходите!

Смотрите!

Я все еще тут!!!...

[1] В коридоре слышно голоса,

И они зовут:

«Посетите Отель «Калифорния»…

Eagles

«Отель «Калифорния»