Глава вторая

Глава вторая.

(часть 2)

Стоянка. Научно-историческое отступление.

Это только так называется – стоянка. На самом деле на ней никто не стоит. Там обычно лежат, сидят и иногда ходят и бегают. Стоят на ней исключительно в тех случаях, когда рубят дрова. И то: стоят, нагнувшись и в весьма напряженной позе, – дрова рубить это вам не плюшки кушать. Кстати, дрова. Любимыми и наиболее почитаемыми стоянками являются, естественно, сочетания соснового бора с редкими вкраплениями лиственных в виде березок или чего-нибудь подобного. Опять же дрова – предпочитаются сосновые. Хотя в этом походе нельзя припомнить ни единой сосновой щепочки, брошенной в костер, это, в принципе, не мешало его активному горению. Под стоянку обычно выбирается сухое, недалеко отстоящее от берега (желательно более высокого по отношению к

На самом деле на ней никто не стоит.

противоположному) место с наличием дров и отсутствием цивилизации. Наличие дров необходимо для сооружения костра с целью приготовления горячей пищи или просто для вечерне-ночных посиделок. Хотя бывали прецеденты, когда сооружать костер, ввиду отсутствия поблизости пригодных для костра деревьев, приходилось путем массового сбора сухой травы и мелких веточек. Они, конечно, тоже горели, ярко и пылко, быстро отдавая жар висящему над ними котелку, но очень уж быстро прогорали дотла. Поэтому поддержание костра на подобном топливе требует повышенной шустрости от собирающих и подносящих горючий материал. Отсутствие цивилизации необходимо для безопасности останавливающихся и их личных вещей. Присутствие хотя бы элементов цивилизации в виде шатающихся по берегу вблизи стоянки местных жителей способно нанести ущерб имуществу плывущих, в данном случае условно стоящих.

Так стоянка у дороги, пусть и слегка проселочной, может привести и привела таки к потере рюкзака, оставленного за пределами палатки (Валдайка-Березайка, 1988, рюкзак Валерика). Помимо рюкзака в тот раз было унесено еще множество различной утвари Валерика, которая в полном беспорядке находилась затем на дороге. На той самой проселочной дороге, по которой в поисках вещей отправились проснувшиеся байдарочники. Стоянка вблизи населенного пункта, особенно в разгар празднования Пасхи, приводит к нежелательному общению с местным населением (Киржач, 1989), когда жертв и разрушений удается избежать просто чудом. В упомянутый год в силу сложившихся обстоятельств у нас был крайне мало времени, пришлось выпадать на так называемый маршрут выходного дня в этот самый выходной день. Народу на реке было не счесть числа, выбирать место стоянки было уже некогда из-за наступивших сумерек, и мы встали чуть в стороне от общей массовки, в которой при желании можно было насчитать куда более сотни палаток. Как оказалось, от массовки-то в стороне, но, к сожалению, в непосредственной близости от моста, соединявшего две ближайшие деревушки с селом, где имелась, похоже, единственная в округе церковь. Идущие на крестный ход сильно подвыпившие представители местной молодежи, завидев костры, неожиданно осознавали себя атеистами, плевали на крестный ход и шли на огонек, где в массовом порядке натыкались на наш скромный лагерь, первым стоявший у них на пути. Карпов и Мастер, как наиболее опытные в общении с аборигенами всех местностей, где нам приходилось плавать, через пару часов просто устали болтать языками всякую чушь, поддерживая ненапряженность разговора, естественно улыбаться и мягко отсылать всех приходящих на общую поляну, где туристы имели существенный перевес в живой силе, что существенно снижало и даже сводило до нуля имевшую место быть агрессивность незваных гостей. Обошлось таки без разрушений, хотя мы с опаской ждали второй части «крестоходцев», которые могли заглянуть к нам на обратном пути в свои родные деревни.

Ранее (1984) в схожей ситуации, местные жители едва не застали Карпова за открыванием бутылки шампанского. Дима не растерялся, быстро спрятал бутылку за спину, и там за спиной в течение добрых двадцати минут одним пальцем удерживал пробку и рвущееся за ней на свободу «Советское игристое», тогда как друзья никак не могли понять, то ли у Димы такие судороги на лице, то ли ему срочно надо отлучиться в лес, а воспитание не позволяет этого делать при гостях. В общем, гости ушли, несолоно хлебавши, и шампанское досталось только тем, кому и должно было достаться. Впрочем о разных способах общения с местным населением Вас еще ждет отдельное отступление.

Вот такие могут быть проблемы. И это не говоря уже о транспортных средствах, которые движутся по дорогам, рядом с которыми нас угораздило остановиться, как от, так и к населенным пунктам. Хотя мы тоже можем дать и иногда даем достойный отпор. К примеру, неосторожно проехавший мимо нас мотоциклист (Киржач, 1995) был укушен бдительным Редом, хотя его (Реда) хозяева долго потом доказывали укушенному, что это милое животное не кусается в принципе, оно просто отгоняет мотоцикл от охраняемого имущества. Укушенный закатывал брюки, демонстрировал свежий кровоточащий синяк, на что хозяева говорили: «Ну не может быть, это же милая собачка, она в принципе не кусается». Рвавшуюся при этом на разборки собаку с трудом удавалось сдерживать оставшимся у костра.

Помимо людей и их транспортных средств на стоянке, да и не только на ней, можно встретить и иных представителей окружающей действительности. Но об этом более подробно в разделе о фауне и флоре.

На стоянках люди обычно едят, пьют (об этом отдельно), поют песни и спят. Спят обычно в палатках, из коих своими масштабами и весом нетто сильно выделяется палатка Аркадия, в тамбуре которой при желании можно было поставить другую палатку (этот случай уже описан в «Несмотря ни на что»). Прочие палатки более скромны. В принципе все они считаются двух - реже трехместными. Количество населения, спящего в палатке, всегда заведомо превышает его паспортные данные (в этом году на удивление в нашей трехместной палатке мы реально ночевали втроем, не считая Реда). Ранее состав палаток редко бывал стабильным, так как нестабильным был сам состав плывущих, и набор палаток постоянно менялся. В прежние времена (где-то до года) существовал один-единственный традиционный состав палатки. Это было тяжеленное темно-синее темно-зеленое чудовище, колышки к которому (вместе со стойками) приходилось вырубать всякий новый раз, когда палатку приходилось ставить. Палатка эта всегда ставилась в существенном удалении от прочих палаток, включая костер, и славилась своим могучим укладыванием спать, более похожим на рев диких зверей (с нецензурными вкраплениями) снаружи и мамаево побоище внутри, которое могло длиться более получаса. Удаленность палатки отчасти скрадывала этот четырехпастный (Валерик, Фатеев, Платонов, Фролов) звериный рык. В настоящее время в должном размере ритуал отхода ко сну сохранил, пожалуй, один Сашин, о чем будет сказано ниже. Несмотря на разнообразие палаток всех оттенков и типоразмеров, есть немало примеров засыпания непосредственно у костра, что обычно приводит к прожиганию элементов верхней одежды до самой нижней. Примеры обычно являются последствием несоответствия возможностей организма к передвижению после, с учетом принятого ранее. Отдельным ритуалом является сушка носильных (это термин такой от слова «носить») вещей, из которых отдельно следует сказать о многочисленных носках Сашина, беспорядочно, но очень аккуратно и опасно близко к приготовляемой пище, висящих тут и там на перекладине, держащей котелок. Количество развешиваемых носков к концу похода обычно существенно убывает, так как этот вид одежды совершенно не огнестоек. Если висящие у костра вещи можно наблюдать и изредка контролировать, то лежащие в темноте у костра предметы обуви подвержены опасности наиболее серьезно. Собственно, чаще и страдают. В этом году это в очередной раз были своеобразные сапоги Олега, которые периодически плавились, куда-то текли и формировали совершенно новую структуру с неизменным отпечатком листка папоротника на вершине. Глядя на их постоянное деформирование под воздействием жара, с ужасом представлялся процесс адаптации под эту изменчивую форму ног их владельца.

Попыткой устроить стоянку без палатки, (ввиду отсутствия таковой), в 1986 году на Малом Киржаче отличились Валерик и Фролов. Изрядно оторвавшись от остальных участников похода, оставшись без палатки и надежды на встречу с отставшими в течение светового дня товарищами, они с остервенением начали рыть землянку на склоне крутого холма, чтобы хоть чем-то обезопасить себя от ночной прохлады самого, что ни на есть, конца августа месяца. За этим занятием и застали их настигшие таки товарищи, потерявшие основное время на поедание сгущенки под предлогом пережидания дождя. Радости землероев не было предела, а ругательствам – конца.

Экологической чистотой из всех стоянок выделяется последняя стоянка на реке Жиздра (1985). Шесть человек, вымотанные, по воспоминаниям участников, семидесятикилометровым (!) переходом, вынужденно возникшим из-за непрерывной череды населенных пунктов вдоль течения реки, в итоге встали прямо в городской черте старинного русского города Козельска, в темноте раскинув свои палатки в непосредственной близости от местного канализационного отстойника. Благоухание соседа вынудило участников перехода укрыться для ужина, приготовленного на огне, сооруженном из хилых и беспорядочно валявшихся щепочек, в палатке, где утомленный сверх предела Сашин опрокинул, одна за другой, три кружки горячего чая на бедного Валерика, который был измотан не меньше Сашина и даже не пытался отползти из под его щедро воздающей кипяток руки, и только вяло объяснял Жене, как надо держать кружку. (Точно те же объяснения, только в иных выражениях и гораздо более громогласно, давал Сашину ошпаренный им Никулин на Малом Киржаче в ту самую счастливую ночь встречи с неудавшимися землекопами.)

Ворона. A hard day’s night (продолжение).

Едва высадившись на берег и побросав вещи, где попало, мы тут же, несмотря на усталость, приступили к приготовлению ужина, точнее первой его составляющей – разжиганию костра. Очень уж есть хотелось. Учитывая прошлогоднюю проблему с нехваткой гарнира в конце похода, в этот раз мы запаслись едой выше крыши (к слову, лишние макаронные изделия в количестве около 5 кг так и вернулись в Москву, все остальное, напрягшись, мы все-таки в себе уничтожили). Меню продолжало развиваться соответственно возросшему опыту и запросам. Супы у нас теперь без двух плавленых сырков в бульоне супами не считались, менее трех банок тушенки на 9 человек класть стало просто неприлично, утром до завтрака был как всегда традиционный кофе. Днем – традиционная колбаса. Жируем, в общем.

О еде. Научно-историческое отступление.

Для тех, кто не знает: помимо водки, традиционной едой в походе считаются тушенка и макароны. Макароны – это наиболее часто употребляемый гарнир, хотя тот же Сашин его не жалует, что не мешает Жене регулярно требовать добавки. Можно, конечно, сдвинуть раскладку в пользу других гарниров, но и здесь у каждого свои заморочки. Например, рис. В отличие от Сашина, Аркадий не только не жалует рис с тушенкой, но и категорически отказывается его есть, даже если ничего другого вообще нет. Против гречки активно настроена Марина, считающая, что гречки поел, и через пять минут опять голодный, что ж это за еда. Картошка же в виде пюре, разведенного из соответствующего порошка, даже вместе с тушенкой настолько быстро пролетает внутрь, не требуя в отличие от прочих гарниров долгого жевания, что, когда котелок уже опустел, у всех только разошелся аппетит. Так что все-таки самым объединяющим блюдом является та же композиция их макаронных изделий с тушенкой. Кстати, макаронные изделия, в отличие от остальных круп, бывают самыми различными: просто макароны, спагетти, ушки, ракушки, завитушки и т. п., что все-таки вносит некоторое разнообразие даже в это однообразие. С другой стороны, если макаронам можно найти замену в этом классическом дуэте, то тушенку заменить нечем. Да, честно говоря, и незачем. Что касается тушенки в историческом ее разрезе, то нельзя не вспомнить историческое свержение Сумкина с поста распределителя продуктов в 1986 году на Рессете. Там мы (с тяжелой руки Сумкина) весь поход каждый день на десять человек бросали в котел две (по большим праздникам – три, но праздники что-то никак не случались) жалкие баночки. Когда за день до окончания похода при традиционной проверке остатков провизии выяснилось, что тушенки еще немеряно, и поднялось роптание, Сумкин поднялся над суетой и заявил о своей отставке. Отставка была восторженно принята, кашеваром был единогласно избран Карпов, который под лозунгом «Жрем от пуза» тут же запихнул в нас остатки продовольствия. Единственно печальным фактом был подгоревший супчик, причем подгорел он исключительно из-за засыпания в него остающегося лишним килограмма риса, который жалко было бы не съесть.

Вместе с уходом Сумкина в большой спорт, из нашего рациона сразу же как-то исчезли компоты из сухофруктов, традиционные для дневок с участием Димы, когда обед делался легким даже в сумкинском понимании, а чуть позже, продержавшись несколько лет, ушли и молочные каши. Каши продержались этот период исключительно благодаря бессменной команде разводителей сухого молока, вместо которого иногда применялось более вкусное и полезное детское питание. Процесс был несложным. Сухое молоко разводили предварительно в небольшой емкости с теплой водой. Разводили путем помешивания ложкой в этой емкости до полного растворения сухого продукта. Сухой продукт не хотел растворяться полностью и быстро налипал на размешивающую его ложку, чем нисколько не огорчал указанную бригаду. Якобы с целью очищения инвентаря от налипшего на него материала, эта самая бригада разводителей (Фролов-Платонов с редким соучастием Фатеева или Леонтьева) моментально и поочередно эту ложку облизывала. Чем вкуснее был изначальный продукт, тем больше его, естественно, и налипало. Что странно, несмотря на явную привилегированность положения разводителя, состав бригады на протяжении долгих лет никем не оспаривался. К чести членов бригады следует сказать, что они никогда не отказывали подходящим страждущим товарищам в просьбе помочь почистить инвентарь. На чем, наверное, и держались. Так как молочная каша исключала понятие каша с тушенкой, то начиная с 1995 года про сухое молоко никто даже не заикался.

Тушенка была признана гораздо более правильной изначально и навсегда, так что в раскладку сухое молоко даже и не входит. Раз уж два раза уже было упомянуто слово «раскладка», то придется пояснить, что это такое. Раскладка – это такая табличка (теперь, естественно, только в формате Excel, несмотря на всю нашу нелюбовь к Биллу Гейтсу), в которой по вертикали стоят продукты, а по горизонтали – туристы. На пересечении же стоит какая-нибудь цифра, обозначающая сколько данный турист должен взять с собой данного продукта. В принципе продукты и туристов можно поменять местами, в смысле горизонталей и вертикалей, но уверяю Вас – получится то же самое.

И в заключение автор не может не упомянуть о великом стиле нарезания колбасы, завещанном нам Леликом, знавшем толк в этой самой колбасе больше всех нас вместе взятых. Вот он канон, изложенный автором по приблизительной памяти: «В бутерброде слой колбасы всегда должен быть толще слоя хлеба, на который предполагается класть колбасу». Это истинно, товарищи, потому что это верно!

Ворона. A hard day’s night (продолжение продолжения).

Так как день был нежаркий, а работа на реке напряженной, то пить мы начали прямо с утра. Ну, то есть, не пить, а одновременно употреблять согревающее и допинг для смягчения указанных выше проблем, причем употреблять фактически из одного флакона, т. е. фляги. К моменту высадки, а уж к моменту готовности ужина и подавно ряд товарищей уже нетвердо стоял на ногах. Так, при цитировании Платоновым Коробаню строк великого русского поэта Некрасова последний (ясное дело – Коробань) просто упал спиной в кусты, причем вряд ли это был восторг от произведения или еще того более от исполнения, (скорее всего, сказалась мощь таланта большого поэта), но аппетита при этом Сергей не потерял. Сам цитировавший Платонов тоже с трудом держался на ногах и к концу цитирования заметно путал звуки в словах, особенно шипящие, а после ужина вообще забрался в палатку и до утра не показывался. Легкая закуска из двух блюд и чая под непрерывное вбрасывание (автор не знает, откуда этот термин вообще, автор впервые его услышал на турслете, где пил в компании старших по возрасту маишников (выпускников МАИ); термин означает выставление по команде на поляну своих кружек для наполнения их очередной порцией горячительных напитков, термин прижился из-за частого употребления как самого термина, так и сопровождающих его напитков) и немедленно следующее за вбрасыванием заглатывание привели всех присутствующих в состояние легкого кайфа, вполне естественного именно для первой стоянки (после первого походного дня). Потребление напитков за ужином было скромным (ибо дневные возлияния еще не выветрились). Промокшие товарищи сушили свою одежду, среди которой выделялись стоящие колом около костра джинсы Платонова, заботливо переставляемые время от времени Мариной. Хозяин джинсов мирно спал в палатке, и ему снился великий русский поэт Некрасов.

О поэте Некрасове. Фрагмент научно-познавательной лекции.

Некрасов – великий русский поэт. Каждый, закончивший советскую среднюю школу в размере хотя бы восьми классов, об этом знает. Цитаты из Некрасова стали для советской интеллигенции чем-то вроде словесного танца маленьких лебедей того же века издания – красивой, но заезженной традицией. Автор тоже не исключение, в смысле цитат, и в ранее изложенном тексте тоже как минимум два раза скрыто использовал строки великого поэта. К сожалению, благодаря той же советской средней школе, а точнее учебнику литературы, предписанному для изучения русской, а позже и советской литератур, творчество поэта Некрасова, как и большинства других классических авторов 18-20 веков, представлено крайне однобоко. Если верить учебнику, то поэт Некрасов ничем, кроме как проблемами крестьянства, не интересовался. Даже выйдя по нужде в суровую зимнюю пору, бедный поэт умудрялся встретиться с этой действительно имевшей место быть в России всех веков проблемой в виде мужичка с ноготок. Женщины же, в изложении поэта, вообще занимаются деяниями, более свойственными героям современных американских боевиков, т. е. коня на скаку, например, или, там, в горящую избу, и много чем еще, совершенно ненормальным для представительниц прекрасной половины человечества, а, если уж говорить о России, то прекраснейших представительниц прекрасной половины. Однако, Некрасов был далеко не чужд трогательной, на первый взгляд простоватой, но в действительности очень нежной и откровенной любовной лирики. Упоминавшееся выше стихотворение, цитировавшееся Платоновым, относится именно к их числу. Стихотворение это на всю оставшуюся жизнь запало в юную душу и крепкую детскую память шестилетнего Алеши совершенно случайно. Восхищенный Мазаем с его зайцами и генералом Топтыгиным, маленький Алеша начал в поисках продолжения удовольствия рыться в домашнем собрании сочинений Некрасова, открыл первый попавшийся в руки том в первом попавшемся под руку месте и с восторгом впитал в себя бессмертные строки. Огорошенные первым публичным прочтением Лешей этого стихотворения родители немедленно решили поделиться неожиданным счастьем с окружающими. На всех застольях, иногда случавшихся в квартире Платоновых, маленького Лешу воздвигали на табурет, и юное создание вещало неокрепшим голосом (печатается по памяти чтеца, имеющей, естественно, свои изъяны и пробелы):

Где твое личико смуглое,

Нынче смеется кому?

Эх, одиночество круглое

Не посулю никому.

А ведь, бывало, охотно

Шла ты ко мне вечерком.

Помнишь, как мы беззаботны,

Веселы были вдвоем,

Как выражала ты живо

Милые чувства свои.

Помнишь, тебе особливо

Нравились зубы мои?

Как любовалась ты ими,

Как забавлялась любя.

Но и зубами своими

Не удержал я тебя.

Родители умилялись, гости хлопали в ладоши, ребенок получал свою порцию шоколадных конфет. В общем, все были счастливы. Вот оно – слово великого мастера.

Ворона. С мачете наперевес – A hard day’s night (день второй).

Второй день выдался, по словам Сашина, гребной. (Не путать с грибным). Гребли, конечно, выдалось больше, чем в первый день, однако, по времени это занятие все еще заметно уступало уже ставшим привычными порубке и перетаскиванию-протаскиванию-пропихиванию-обносу. Чего-то особенно замечательного на воде в этот день не происходило. Разве только очумевший от непривычного стиля плавания Ред выходил на берег при каждом удобном случае, даже когда (особенно когда) делать этого было совсем не надо. На посадку Ред, как всегда идти поначалу отказывался, капризничал и дразнился, но его особенно никто и не уговаривал, так как следующий причал был обычно недалеко от предыдущего, куда собака, звонко лая, могла добраться и своим ходом. Если же следующий причал получался на противоположном берегу, то Реда, не желавшего лезть в холодную воду, доставляла туда первая случайная байдарка. В итоге к стоянке его любезно доставила байдарка Олега, откуда Ред, завалив своим телом Татьяну, радостно поскуливал в предвкушении встречи с хозяевами, пятью минутами ранее в очередной раз бросившими его бестолкового на произвол судьбы. Стоянка, как и в предыдущий раз, была выбрана из-за предстоящего грандиозного обноса. Не то, чтобы энтузиазма не было, выпито тоже пока было немного, солнце было еще высоко, но вот что-то интуитивное заставило нас встать прямо вот тут же, затащить вещи вглубь непролазного леса и разбить (как выражаются в туристических книжках) бивуак (или бивак, в зависимости от книжки). Бивуак был отмечен после ужина грандиозным концертом, сопровождавшимся потреблением того, что недопотребили на воде днем.

Сашин как всегда был в ударе. Вливавшаяся в него кубанская вытекала из него соловьиными (который разбойник) трелями, руки от аккордов отвлекались только на кружку со следующей порцией. В итоге, по завершении выступления при попытке разогнуться и двинуть свое тело куда-нибудь, Женя обнаружил полную непослушность большинства своих двигательных органов. Попытка согнуться назад также была пресечена организмом, и Женя, чувствуя, что сон вот-вот неумолимо набросится на него, стремительно направился по кратчайшей к своему спальнику и на всем ходу попробовал войти в палатку в полный рост. С учетом того, что вход в палатку Сашиных (в принципе это палатка Валерика, который жил там же), выглядел тубусом, в который надо было вползать как минимум на четвереньках, а лучше просто ползком, женино тело бесцельно сотрясало тент и растяжки, не в силах собраться с мыслями.