Но я вижу перед собой старое, изуродованное моей рукой лицо, пропитанное моей болью и скорбью.
Он – мое подобие. Мои мысли, мои деяния.
Приподнявшись, я шепчу:
– Рамзес.
Пафнутий отшатывается от меня.
Но я повторяю.
– Рамзес.
Он поджимает губы и его подбородок начинает вздрагивать.
Я больше не смотрю на него.
Я жду, когда он уйдет. И пытаюсь не думать о Мефисе.
Но Пафнутий долго сидит возле меня.
Так он просит за Рамзеса.
Сейчас мы чужие.
И в который раз я удивляюсь его бесстрашию. Ведь он знает, какая участь ждёт тех, кто прекословит мне. Знает – и не боится! Смельчак! Уверен, что переживет меня.
Потом он уходит. И облегченный вздох вырывается из моей груди.
И печаль о Мефисе наваливается на меня.
Я делаю знак, и слуги выносят меня на террасу.
Я долго и бездумно смотрю на небо.
Ни Ра, ни Нут так и не пришли ко мне.
Того, чего нет, никогда не может прийти к тебе.
Представив удивленное лицо Мефиса, я горько усмехаюсь.
Да, мой друг, и ты тоже сейчас это знаешь.
И я все всматриваюсь в небо, все хочу отыскать Мефиса. Ведь нам так о многом ещё надо поговорить, мой единственный, ушедший друг.
В детстве, когда мне становилось тоскливо и тяжело, я прятался в саду. И Мефис всегда находил меня. Он ни о чем не спрашивал, а брал на руки и, успокаивая, пел песни.
Ах, Мефис, Мефис…
Наставник любил говорить, быть сильным, это не только умение владеть и повелевать собой. Иногда сила и заключается в том, чтобы смочь разрешить себе быть слабым.
И я не замечаю, как с моих ресниц срываются слезы.
Исход был предрешен в любом случае. Я знал, что так будет. Мефис не позволил бы себе умереть от моей руки. Гордый Мефис.
Как же невыносима боль утраты.
Лишь когда иссякли все слезы, я свернулся в клубок, и впервые, за много дней крепко уснул.
***
– Аменемхет, Рамзес идите ко мне!
Два мальчугана выбежали из-за деревьев. Старшему девять лет, младшему семь. Аменемхет, наследный принц, он высок, строен, красив. Любой смертный распознает в нем сына бога и будущего повелителя Кемета. Рамзес был его полной противоположностью, коренаст и плотен, невысокого роста, с самым обыкновенным ничем не примечательным лицом. Непохожесть братьев удивляла самого фараона. И только преданность царственной супруги не давала ему повода усомниться в царской крови Рамзеса.
– Вот вам хлеб, отщипывайте маленькие кусочки и кидайте их в пруд.
– А зачем?
– Чтобы кормить уток. Они ведь тоже бывают голодны.
Аменемхет весело смеялся, наблюдая за тем, как утки гонялись за хлебом, Рамзес от удовольствия притоптывал ножкой.
– Папа, папа, посмотри, как они интересно кушают.
Фараон взял мальчика на руки, крепко к себе прижал.
– Да сын мой, они забавно едят.
Поцеловав Рамзеса, царь опустил его на землю. Война с морскими народами надолго отлучила царя от сыновей. А жить следовало по древним традициям, предписывающие фараону быть не только добрым и справедливым отцом, но и мудрым наставником. Короткие прогулки не могли восполнить долгую разлуку. Жрецы из Гелиополиса предупредили фараона об опасности нарушения гармонии в воспитании будущих царей. О грядущих бедствиях, которые могут обрушиться на царский род, если воспитание мальчиков будет поручено женщине, даже если она и божественная супруга его величества. Но и выйти из войны, в которой Кемет пребывал уже несколько лет, фараон не мог – ведь это было равносильно поражению. А еще он не мог создать крепкую и боеспособную армию, приносящую ему победы. Фараон все это прекрасно понимал, но признавать свои неудачи не собирался. Он знал, что война – не его предназначение. Богами ему были предначертаны любовь и женщины. Множество наслаждений и удовольствий.
К фараону приблизился слуга.
– Ваше величество, пришел военачальник Диду.
Наблюдая за своими сыновьями, царь подал знак, чтобы Диду подошел к нему. Склонившись в глубоком поклоне, Диду подал фараону папирусный свиток.
– Что это?
– Послание от Сертапа. Он пишет, что не намерен сдавать нашу крепость, захваченную им несколько дней назад.
Лицо фараона стало серьезным, в глазах появились яростные огоньки.
Заметив перемену в настроении отца, дети подбежали к нему. Рамзес взял за руку старшего брата. Аменемхет напряженно следил за тем, что происходило, в любую минуту готовый броситься куда глаза глядят. Они оба боялись гнева отца.
– Ах, эти морские народы…Диду, ты же уверял меня в том, что мы разобьем их при первом же сражении?
Военачальник растеряно развел руками.
– Ваше величество, нашей армии не хватает оружия, солдат…
– Так сделай так, чтоб хватало!
Разорвав свиток, фараон гневно швырнул его в лицо Диду.
– Или ты хочешь, чтоб твоя голова болталась на городских воротах?!
Упав на колени, Диду обхватил ноги царя.
– Ваше величество, пощадите! Дайте время! И мы одержим победу!
– Победу!?
Ярость исказила лицо царя, сделав его страшным и безобразным. Не владея собой от гнева, исступленно крича, фараон выхватил кинжал и занес его над Диду.
– Победу!? Ты всегда мне ее обещаешь, а где она!? За что ты получаешь жалование? За что я наградил тебя землями и рабами? Мерзавец! А может быть, ты желаешь мне поражения?
Смертельно бледный, цепляясь за ноги царя, Диду шептал, как заклинание.
– Пощадите, пощадите, пощадите…
– Папа, не надо!
Детский крик, словно плеть, прошелся по спине фараона, тем самым, приведя его в чувство. Обернувшись, он увидел испуганных сыновей крепко держащих друг друга за руки, по ноге Рамзеса сбегала маленькая струйка. Он-то и кричал, своим криком нарушая придворный этикет и древние традиции. Царю вершащему правосудие, никто и ничто не имел права мешать.
Вложив кинжал в ножны, фараон взял на руки сыновей, и направился во дворец, бросив на ходу.
– Собирай совет.
Не поднимаясь с колен, Диду воздел к небесам руки.
– Благодарю вас ваше величество, за оказанную мне милость. Да славится имя и доброта Вечноживого во все времена!
Рамзес долго не мог уснуть. Видение яростного отца с кинжалом в руках преследовало его.
Мальчик испуганно вскочил, чья-то тень склонилась над ним.
– Не бойся, это я.
Взяв сына на руки, царь крепко обнял его.
– Забудь все. Мы сегодня просто кормили уток, и больше ничего не было.
Рамзес кивнул головой, и тихо заплакал.
– Когда ты вырастешь, ты все поймешь. Я вел себя неправильно. Царь должен быть образцом для своих поданных. И должен уметь сдерживать свою ярость. Ты слышишь меня?
– Да, папа…
– Ну не плачь, не плачь…
Фараон ласково гладил Рамзеса по голове, удивляясь необыкновенной жесткости его волос, свидетельствующей и о жесткости его характера. Ему хотелось приласкать мальчика, успокоить его.
Они долго сидели обнявшись, поверяя друг другу свои страхи и сомнения. Луна слабо освещала их лица: надменное и высокомерное – отца, печальное и гордое – сына. Рамзес рассказывал, что боится темноты и яда змей, царь говорил, что боится поражения и смерти. От этого страшного слова мальчик вздрогнул, и, поцеловав руку отца, еще сильнее к нему прижался.
– Ты никогда не умрешь. Никогда. Ведь я же люблю тебя.
Фараон тихо улыбнулся
***
На следующее утро я проснулся с мыслью об отце. Поистине, в последнее время, я стал слишком часто вспоминать его.
От моего неожиданного пробуждения Пафнутий, готовивший настойки из трав, вздрогнул.
Посмотрев друг на друга, мы отвернулись.
Прошел день.
Я медленно шел на поправку. Правда, я и сейчас ещё не совсем верю, что выздоравливаю. Я настолько привык к чувству ожидания смерти, что без него мне уже не по себе.
Но внимательно осмотревший меня лекарь с удивлением сказал, что свершилось чудо. Видимо он ожидал того же, что и другие.
Мое ослабевшее тело быстро возвращалось к жизни.
В целях личной безопасности я запретил объявлять о своем выздоровлении. Необходимо было выявить всех заговорщиков. Я отдал негласный приказ начинать арестовывать самых опасных. Я хотел провести показательный суд, и доказать всему Кемету, что на этой земле я - единственный фараон и, поднимая руку на мою корону, ты рискуешь потерять и свою жизнь.
Не торопился я и с осмотром армии: мои воины должны видеть меня здоровым и сильным. Не спешил собирать и совет. Я решил сделать это позже, через семьдесят дней, после похорон Мефиса.
Так что у меня появилось много времени, дабы заняться текущими делами. Просмотреть целый ворох чертежей по строительству храма, завершить рукопись, провести расчеты по разбивке нового сада, возобновить переписку с другими царями.
Вся эта деятельность была необходима мне, как воздух.
Я каждое мгновение стремился чувствовать себя живым.
Пафнутий относился к этому неодобрительно. Он стал практически единственным человеком, после Мефиса конечно, кто искренне заботился и беспокоился обо мне.
Однажды вечером, уютно устроившись в постели, я работал над рукописью.
Я считал себя вправе быть учителем своему народу и всем будущим царям.
Я многое видел и успел многое сделать.
Я задумался. Многое сделал…больше, чем отец.
За свою жизнь он построил два канала, а я пять. Разбил всего лишь семь оазисов, а я десять. Построил один город, а я три, а еще – храмы, святилища, статуи, обелиски, крепостные стены, школы. Присоединил к своим владениям земли морских народов, одержал военные победа над Нубией. Своей щедростью я превзошел всех царей, что правили до меня. И после стольких благодеяний, мой народ боится меня, а моего отца любит и помнит.
Глупцы! Что же на самом деле нужно этому стаду?
Я тряхнул головой, отгоняя от себя эти скверные мысли.
В этот важный момент мое сердце должно быть наполнено радостью, а не грустью.
Негромко хлопнула крышка шкатулки, Пафнутий готовил для меня туалетный столик, красиво расставляя на нем мази и краски.
Глубоко вздохнув, я вывел последний иероглиф. Вот и все. «Поучение народу моему» я написал, так что можно считать, что самое главное в своей жизни я сделал.
Я тихо улыбнулся.
Нет большего счастья для царя, чем исполнение собственного предназначения.
С любовью и гордостью я складывал папирусные листки. Вместе с рукописью мы прожили семь разливов Нила.
Неужели я сумел проявить столько усидчивости и терпения? Наставник гордился бы моей работой. Наставник… В моей памяти всплыло его лицо, узкое, с черными глазами и тонкими крепко сжатыми губами. Он был назначен мне отцом. Что скрывать, я любил его и ненавидел. Ненавидел за то, что он всегда был выше и умней меня. И когда представилась возможность избавиться от него, конечно же, я ее не упустил. Я тряхнул головой, отгоняя от себя черные воспоминания.
– Иди сюда Пафнутий. Держи.
Довольный Пафнутий, кончиками пальцев осторожно проводил по иероглифам. Я научил его читать и писать. Мне хотелось, чтобы мой друг был грамотным.
– Вот эту, последнюю главу, ты еще не читал. Возьми, но обязательно утром принеси.
Пафнутий приложил руку к сердцу, и в его умных глазах светилась тихая радость.
Сглотнув комок в горле, я прошептал:
– Мне хочется знать, что ты об этом думаешь.
Пафнутий тоже был взволнован, крепко обняв меня, он направился в свою спальню.
Я долго не мог уснуть. Я думал о рукописи. Вспоминал Мефиса. Ворочался с боку на бок, и не заметил, как уснул.
Проснулся я от лунного света, и какой-то тревоги.
Лунная дорожка сверкала на мозаичном полу, росписи на стене красиво переливались красками. Я, на боевой колеснице, мои дети…
Я резко вскочил.
Я почти физически ощущал здесь чьё-то присутствие.
Взяв кинжал в руки, я осмотрел все углы своих личных покоев. Никого не было. Но беспокойство не покидало меня.
Подойдя к двери, ведущей в тронный зал, я бесшумно отворил её. Холод, сумрак, тишина.
Я готов был уже закрыть дверь, но что-то остановило меня.
Я вошел в зал. Зачем я это сделал? Ведь всё спокойно. Нет, не спокойно, ответил я сам себе. Здесь, что-то не так.
Я стоял и смотрел вперед. Я дышал тихо и ровно, я пропитался полумраком.
И вдруг, так и не поняв, что произошло, я бросился вперёд. Перебежав зал, ворвался в галерею.
Всё-таки нет никого. Тяжело и прерывисто дыша, я гладил рукой грудь, успокаивая себя. После тяжелого ранения, эта пробежка может дорого мне обойтись.
Я вернулся в спальню.
«Показалось, показалось», – твердил я себе. Но тогда откуда это чувство опасности и беды?
Я осторожно вошёл в спальню к Пафнутию. Он крепко спал, и всё было спокойно.
Я вернулся к себе. Вообще-то так надо было поступить с самого начала, подумалось мне.
Раскинув руки, я лежал на прохладном мозаичном полу. Я закрыл глаза. И мне почему-то вспомнился мой поход на земли морских народов. Было очень много пленных, и были заложники. Я ждал за них выкуп. И когда я понял, что его не будет, я приказал всех утопить. Сколько же было этих заложников… Испуганных женщин и детей. Несколько сотен, наверное…
***
Сделав перевязку, лекарь вышел из царской палатки. Для фараона это было уже третье ранение.
Рамзес с любопытством осматривал свою руку. Окажись противник проворнее, и он был бы сейчас одноруким. Интересно, а как во дворце отнеслись бы к его новому облику? Возлюбленный сын Тутмос огорчился бы, а вот Кала и остальные его дети, наверное, даже не пытались бы скрыть своей радости. Ах, глупцы, глупцы…
Фараон прилег на циновку. Как же в этой жаре не хватает дворцовой сумеречной прохлады, веселого журчания фонтанов. Даже близость моря, которое находилось на расстоянии ста царских локтей, не приносило облегчения. Это были последние муки в победоносной войне с морскими народами. Огромные территории присоединил фараон к своим владениям, тысячи рабов были отправлены в Кемет, бесчисленные драгоценности и богатства во дворец. Оставалась невзятой последняя крепость, последний рубеж, и он, фараон победитель, с большими почестями возвратится домой. Его сильная боеспособная армия ждала выкуп за заложников. Рамзес знал, что выкупа не будет, но эти несколько дней ожиданий были необходимой передышкой для его верных солдат.
Вошел Пафнутий, единственный, кто имел право входить без предупреждения, знаками давая понять, что посланник прибыл.
Сев на походный трон, и надев двойную корону, фараон дал знак.
– Пусть войдет. И приведи переводчика.
Склонившись в почтительном поклоне, посланник заговорил быстро и отрывисто.
– Мы не сдадимся. Будем сражаться до последнего воина. Покиньте наши земли, и быть может, ваши потери будут не так ужасны.
Легкая улыбка тронула губы фараона. Самые дерзкие, всегда самые слабые. Они не только не умеют воевать, они даже не умеют проигрывать.
– Что с выкупом?
– Его не будет.
– Тогда зачем ты пришел?
– Вы первые пришли на наши земли. Уходите.
Фараон испытующе посмотрел в серые глаза посланника. В них он читал страх, и близкую гибель.
– В моем лагере ваши женщины и дети. Они ваши будущие воины. А твой царь, как я понимаю, просто жадничает. Он бросает на произвол судьбы сотни чужих жизней. Ты понимаешь, что я могу с ними сделать?
Посланник побледнел.
– Понимаю.
– И… – фараон сделал паузу, сам он был готов к любым решительным действиям. Он очень хорошо знал, что предела человеческой глупости, как и жадности, не существует.
– Мы будем сражаться до последнего воина. Выкупа…не будет.
– Что ж, смотри. Потом обо всем расскажешь своему глупому царю.
Решительно встав с походного трона, Рамзес вышел из палатки.
Солнце было в самом зените. Заложники, несчастные женщины и дети, вечные жертвы любой войны, изнывали от жары и голода. Их кормили и поили, всего лишь один раз в день. Так приказал фараон.
– Сомкнуть кольцо!
Выставив пики вперед, солдаты сгоняли в плотное кольцо женщин и детей. Самые маленькие от страха начали плакать.
Лицо фараона было жестким и решительным. Он был свидетелем и зачинателем многих злодеяний, что не мешало ему крепко спать по ночам. В мире не было больше зла способное ужаснуть его. Возле него стоял посланник, по лицу которого, разливалась мертвенная бледность. Он уже обо всем догадался, но не смел, боялся нарушить волю своего хозяина. Пафнутий внимательно за ним наблюдал. Он был готов ко всем неожиданностям. Кто знает, быть может после увиденного, врагу захочется вцепиться зубами в глотку фараона.
В звенящем от жары и страхе воздухе прозвучало:
– К морю!
Мало что понимавшие до этого женщины, вдруг пронзительно закричали, и стали бросаться на солдат. Но мужская сила была сильнее женской. И те, кто в отчаянии падал на песок, хватая солдат за ноги, сразу же закалывались.
Пролилась первая кровь.
Началась паника. Плотное кольцо медленно продвигалось к морю, оставляя после себя кровавые следы и трупы.
Казалось, воздух дрожал от женских и детских криков.
Фараон внимательно вглядывался в лица своих воинов. Не дрогнут ли? Нет, не дрогнут. Прикажи он им истребить во славу фараона свою семью, и они сделают это. Безжалостные воины, безжалостная армия – мечта любого царя.
Взгляд Рамзеса скользил по искаженным от страха и ужаса женским лицам. Сейчас они все до одной, были страшны и безобразны. Хм, они так кричат, оттого, что хотят жить, или просто боятся смерти?
Крики перешли в истошные вопли, дети хватались за матерей, и никакая сила не могла их оторвать друг от друга. Так они и погибали. Море приняло первых жертв.
Рамзес взглянул на посланника. Тот стоял белый, в его глазах был ужас. Фараон все прочел по его лицу. Он готов был броситься ему в ноги, и просить за умирающих, и быть может, даже сегодня вечером, привезти выкуп. Но…ведь это означало нарушить волю своего царя, бога и господина, а значит, смерть для него. Сильное отвращение охватило Рамзеса. Больше всего на свете он презирал трусость.
– Пафнутий, пусть этого отправят к его хозяину.
Посланника увели.
Рамзес зорко следил за тем, как его воины, загоняли беззащитных женщин и детей в море. Никто не должен был уцелеть. Больше половины уже была утоплена. Страшнее всех кричали дети.
Дети… Чужие дети…
Рамзес вспомнил лица своих детей. Три мальчика и две девочки. Дети, никогда не знавшие страха и нищеты. Им повезло, их отец царь. А этим, чужим, не повезло.
Наконец затихли последние крики. Воины выходили из моря. Их лица были спокойны, только в глубине глаз, затаилась мука. Но они старательно прятали ее от фараона.
В глубоком молчании царь и его воины возвращались в лагерь.
Волны ласково бились о берег. На морской поверхности плавали детские и женские трупы. К вечеру слетелись стервятники.
***
Кто-то тронул меня за плечо.
Я резко вскочил.
Передо мной сидел удивленный Пафнутий. А за окном занималась заря.
– Мне ночью было очень жарко, – хрипло сказал я. – Дай мне вина.
Вот так царь! На полу развалился. Хорошо ещё, что это только Пафнутий видел.
Приняв из его рук бокал, я выхожу на террасу.
Пахнет Нилом.
Я шумно вдыхаю запах речной воды. Я никогда не смогу им насытиться.
– Пафнутий, пойди сюда, я покажу тебе чудо.
Вбежавший Пафнутий зачарованно смотрит на восходящее из вод Нила огромное солнце.
Торжественное и величественное событие.
Красный шар становится всё больше и больше. Он почти закрывает небо. Он давит на нас своей мощью. Его верхушка начинает светлеть, и постепенно, светлое пятно расползается по всему шару.
В мир вошло солнце.
В мир пришёл Ра.
Мы радостно засмеялись.
И неожиданно для самих себя, преклонив колени и подняв вверх руки ладонями к солнцу, мы стали возносить гимн великому Ра.
И ничто не дрогнуло в моём сердце неверующего.
Слава тебе, пришедшему в этот мир!
Хапра – Возникший, мудрый творец богов,
Ты, на престо воссев, озаряешь свод
Темного неба и богоматерь Нут,
Что простирает руки, верша обряд,
Почести воздавая царю богов.
Город Панопль славу тебе поет.
Соединив две равные доли дня,
Нежит тебя в объятьях богиня Маат,
Что воплощает Истины ровный свет.
Ра, ниспошли же доблесть, премудрость, власть,
Душу живую в плоть обдеки, чтоб я
Гора узрел на розовых небесах!
Подняв бокал, я весело воскликнул.
– За это стоит выпить! Хвала тебе, Ра!
Отпив половину, я остальное отдаю Пафнутию, но тот, сделав глоток, отшвыривает бокал, и выплёвывает вино.
Я стою и смотрю на Пафнутия.
Я ещё ничего не могу понять.
– Что?
Его напряжённое лицо искривляется, и из горла вырываются какие-то звуки.
Выхватив из-за пояса дощечку, Пафнутий начинает царапать знаки.
Я спокоен, и прочитав «Яд», ничто не дрогнуло во мне.
– Почему ты дал мне вино, не попробовав его?
Пафнутий склонился над дощечкой.
– «Я не успел».
Я устало смотрю на него и почему-то говорю:
– Ты мне сам его дал.
Мне становится всё безразлично.
Я медленно иду к своей постели. Не дойдя, оборачиваюсь.
– Пойди за лекарем.
Но Пафнутий не двигается.
И вдруг, что-то срывается во мне. Я кричу сильно, страшно. Я же так не хочу верить в его предательство. Я же так хочу спасти его.
– Убирайся отсюда! Убирайся! И приведи лекаря!
Он вздрагивает и, спотыкаясь, уходит.
Я прерывисто дышу. Дрожащими руками провожу по лицу.
Я еще ничего не могу понять.
Со двора до меня доносится недовольный, громкий голос моего управляющего Сикмеха.
Я вслушиваюсь.
И мне становится жутко.
Я надеялся, что самое худшее осталось позади, а оно, оказывается, ждало меня впереди.
Я надеялся, что и на этот раз победил смерть. И эта надежда рухнула. Кровь отхлынула с моего лица.
Я сижу неподвижно на краю постели, и напряжённо вслушиваюсь в голос Сикмеха.
Я весь натянут словно тетива лука.
Мне кажется, что так, я дольше проживу.
Проживу… Живу…
Я вздрагиваю.
Пока ещё живу.
Что-то холодное и неприятное заскользило по краю моего сердца.
И я физически ощущаю, как все мои вещи начинают меня отторгать.
Я становлюсь для них чужой.
И никакого перехода в другой мир не существует, – почему-то подумалось мне, – потому что Вечности нет.
Слабые утешаются красивыми сказками, а что остаётся сильным?
Мёртвая пустота.
И черви, пожирающие тело.
Нам остаётся правда.
Я вскакиваю, и начинаю быстро ходить из угла в угол. Я хочу взбодрить себя, сбросить охватившее меня оцепенение.
Но мне страшно.
И мне не к кому прийти.
Я останавливаюсь у окна и смотрю в небо. Мефис… Мой мудрый Мефис.
Я закрываю глаза и замираю.
И губы сами шепчут.
– Я не хочу умирать.
Но могучий, сильный голос Сикмеха разносится по двору. Ведь он же будет жить! А я умру. Почему?
Безусловно, целью был я. Но весь дворец прекрасно знает, что еда и напитки, предназначенные мне, тщательно проверяются. Подсовывая яд, некто рассчитывал, что кто-то да отравится, в большей степени это касалось Пафнутия, но жребий пал на меня. И ведь всё произошло совершенно случайно!
Я вбегаю в спальню Пафнутия. На столе стоит кувшин. Наполовину пустой, он притягивает меня к себе. Я беру его, и возвращаюсь обратно.
Зачем он мне? Зачем?
Я тихо заскулил.
Неужели это Пафнутий?
Пальцы медленно скользят по холодной и гладкой поверхности кувшина. Вдруг я нащупываю какой-то бугорок. Я подбегаю к окну.
Что? Что это? Маленький кусочек печатки, кто-то сдирал с кувшина некий знак.
Зачем? Путались мысли, как же путались мысли. Я лихорадочно пытался ещё хоть что-то найти. Но тщетно.
Я сел на циновку.
И мой взгляд встретился со взглядом Калы. Художник очень удачно выписал её. В её облике покорность и покой.
Я медленно перевожу взгляд на кусочек печатки и вижу слабый, почти стёртый оттиск царицы.
Я бездумно качаюсь из стороны в сторону. Какая-то пустота во мне. Маленькая, робкая девочка испуганно протягивает мне маленькую ладошку. Так я впервые коснулся её на свадьбе. Девочка с лицом Исиды…И маленькая ладошка…
Я крепко зажмуриваю глаза. Мой крик переходит в стон. Осколки разбитого кувшина валяются у расписанных стен. Лицо Калы измазано в ядовитом вине.
В покои вбегает Пафнутий, за ним лекарь.
Я проваливаюсь в темноту.
***
Праздник, посвященный окончанию спортивных игр, был в самом разгаре. Царственная чета восседала на самых почетных и выгодных местах. С небольшого возвышения, на котором для них были приготовлены яства и вина, они могли наслаждаться танцовщицами, фокусниками, акробатами. Принц им завидовал. Сам он находился среди придворных, которые очень быстро затолкали его в последние ряды. Еще утром, отец дал понять ему, что не желает вечером на празднестве видеть его подле себя, дабы не испортилось его царственное настроение от дурных выходок принца. Что значит дурные выходки, фараон так и не пояснил. Рамзес и это должен был стерпеть и безропотно принять, как и свое недавнее отселение из царского дворца, в отдельный специально для него приготовленный дворец на окраине Мемфиса. Сейчас Рамзес мог только наблюдать за своими царственными родителями, восседающими в роскошных креслах с высокими резными спинками, и старшим братом Аменемхетом, недавно женившемся на их старшей сестре Нефербахе, и согласно древним традициям, ставшим наследником трона.
Найдя свободное место за столом, принц сел на подушки, и не дожидаясь служанки, налил себе вина. Музыканты исполняли легкую и веселую мелодию, но шумное застолье гостей, шутки и смех, заглушали ее. Рядом сидящий придворный Сутех и его любовница Тиа, делали вид, что не замечают принца. Тиа громко хохотала, а Сутех с удовольствием тискал ее. Рамзес пил вино, ел мясо и старался не обращать на них никакого внимания. Он решил, что не уйдет отсюда и никому не покажет, как ему все это противно и больно. Сколько он ни старался, но так и не смог привыкнуть к такому обращению. Он знал, придворные так вольно ведут себя с ним только с разрешения фараона. На середину зала вышла знаменитая танцовщица Неферкари. Голоса придворных постепенно начали стихать, все устремили свои взоры на молодую женщину славившуюся своим умением танца живота и расположением к ней фараона.
Начавшийся танец, ненадолго отвлек Рамзеса от горькой обиды и черных мыслей. Он заворожено следил за грацией и плавными движениями танцовщицы Неферкари. Каждый взмах ее руки, каждый удар бедра будил в нем мужское желание. Рамзес обожал Неферкари, тайно и страстно. Но, увы, она принадлежала его отцу. И теперь с этим приходилось считаться. В ее черных агатовых глазах плясал огонь, пышная грудь высоко поднималась, бедра двигались в такт барабанам. Не уставая, не останавливаясь ни на миг, ничем не выдавая своего волнения, она одаривала присутствующих редчайшим мастерством.
Танец окончился, под бурные рукоплескания и возгласы одобрения, Неферкари покинула зал. Рамзес провожал ее долгим взглядом. У него уже была женщина, взрослая и опытная, она обучала его исскуству любви. Несмотря на опалу, которой фараон подверг своего младшего сына, он не прекратил заниматься его обучением и воспитанием.
А ведь именно с Неферкари все и началось: их долгая размолвка, его опала. Он часто подглядывал за тем, как Неферкари купалась в царском пруду, как массажировали и умащивали маслами ее обнаженное тело. Его пробуждавшееся мужское желание требовало свое, а искушение было так близко и доступно. Каждую ночь ему мерещилась высокая и пышная грудь, розовые соски, округлые бедра, черный треугольник между ног. И однажды случилось то, что и должно было произойти. Силой затащив голую Неферкари в кусты, он наслаждался ею, получая двойное удовольствие от ее сопротивлений и стонов.
Гнев фараона был страшен. Тогда-то Рамзес и понял правоту древних: женщины – самое страшное зло для мужчины. Его сбивчивые объяснения о том, как ему сильно хотелось, и что сама Неферкари была не против, ведь не просто так, она позволила использовать себя пять раз, конечно же, никто не слушал. Сжав кулаки, и гордо вскинув голову, он выслушивал отцовские оскорбления, которые врезались в его сердце, словно иероглифы на камне. Больше никогда в жизни он не тронет ни одну женщину царя. Даже тогда, когда весь гарем отца станет его собственностью. Он прикажет казнить всех наложниц, среди которых будет и Неферкари. Но все это будет потом. А сейчас, на празднике, дававшемся в честь окончания спортивных игр, он долгим взглядом провожал молодую самку, с красивой спиной и крутыми бедрами, сыгравшую роковую роль в его жизни.
Рамзес вздрогнул. Повалив Тиа на стол, от чего кубок с вином упал, Сутех бесстыдно задрал ей ноги.
Рамзес вышел из-за стола. Его любвеобильный отец благоволил тем, кто, как и он, обожал плотские утехи. Принц не приветствовал такую вольность в поведении. Если бы он стал фараоном, то первым делом ввернул бы во дворец строгость нравов. Рамзес подумал о матери, о том, как наверное нелегко ей приходится, гордой и высокомерной, закрывать глаза на царские шалости, терпеть порою открытые оскорбления и измены и все это, ради власти. Власти, которая позволяла ей быть первой женой божественного супруга, быть первой на праздниках и мистериях, принимать самые лучшие подарки и драгоценности. Рамзес по достоинству оценил терпение матери. Власть стоит этого.
Принц резко обернулся. Ему послышался зовущий голос отца. Но нет, ему только показалось. Фараон даже не смотрел в его сторону. Он был весь поглощен женскими прелестями своей старшей дочери Нефербахи, жены своего старшего сына.
Рамзес на мгновение закрыл глаза. Как же это все несправедливо. Если фараон начнет настаивать, то Нефербаха раздвинет ноги, а Аменемхет смолчит. Когда он сделал то же самое, его сурово наказали. «Все дело во власти», подумал он. У кого власть, у того и сила, а значит и правота. И мораль в данном случае просто не уместна.
Принц шел по сумрачным прохладным галереям дворца, стараясь как можно быстрее избавиться от праздничного шума и женского визга, преследовавшего его. Выбежав в ночную прохладу, он немного успокоился. Перейдя открытый двор, Рамзес вошел в просторную и широкую галерею, освещаемую ночными светильниками, в конце которой располагались его временные покои.
Его босые ступни наслаждались прохладой мраморного пола. Здесь было тихо и спокойно. Идя вдоль стены, Рамзес залюбовался боевой колесницей и фараоном, держащим в своих сильных руках поводья. В неверном свете ночников Рамзесу померещилось, что это он на боевой царской колеснице, и это его сильные руки так крепко умеют держать поводья и власть. Фараон-завоеватель. Фараон-победитель. Покоренные народы и земли…быть может, даже покорение целого мира. Сбудутся ли его мечты? Пройдя еще немного вперед, Рамзес остановился напротив прорисованного трона и восседающего на нем фараона с двойной короной. Игра воображения продолжилась. Он видел себя на троне гордым и непреклонным, а возле ног, своих поверженных обидчиков. Его пальцы осторожно коснулись иероглифов.
Слава вам, боги и богини, владыки неба, земли, вод! Я – ваш сын, сотворенный двумя вашими руками. Вы меня сделали властелином, да будет он жив, невредим и здоров, всей земли. Вы сотворили для меня совершенство на земле. Я исполняю свой долг с миром. Сердце мое без устали ищет, что сделать нужного и полезного для ваших святилищ…
Он с наслаждением прошептал.
– Я ваш сын…Я исполняю свой долг с миром…
Рамзес улыбнулся своим мыслям и мечтам.
Согласно древним традициям он был очень далеко от трона. А после опалы, ему ни на что не приходилось рассчитывать. И все же…план восшествия на престол уже начал нащупываться. Смутный, тревожный, опасный. Сумеет ли? Выдержит ли? Только бы хватило терпения!
|
Из за большого объема этот материал размещен на нескольких страницах:
1 2 3 |
