Из-за колоны вышел старик и быстро направился к выходу.
Рамзес, не ожидавший здесь кого-то встретить, какое-то мгновение молчал, но, поняв, что нежданный гость его даже не замечает, слегка закашлял, будто у него запершило в горле.
Старик вздрогнул, обернулся, и тут же склонился в глубоком и почтительном поклоне.
– Я приветствую вас, ваше высочество.
Рамзес внимательно его разглядывал. Черные одеяния, на груди амулет, в руках посох.
– Что ты здесь делаешь, знаток вещей?
– Ах, ваше высочество, супруга нашего фараона, несравненная Аменесхем, вызывала меня сегодня к себе, ей…просто не здоровилось.
Рамзес не выказал своего удивления, цветущее и крепкое здоровье матери раздражало всех ее врагов, и расстраивало фараона.
– Какое нездоровье?
– М-м-м…понимаете, ваше высочество, когда к женщине приходит зрелость, она всегда обращается к знахарям или к нам, колдунам.
– Но я надеюсь…
– О-о-о,– знаток вещей всплеснул руками,– все хорошо. Здоровье нашей царицы крепкое, а жизнь будет долгой.
Рамзес кивнул головой.
– Хорошо. Иди.
Собравшись было уходить, колдун остановился.
– Позвольте мне еще раз обратиться к вам, ваше высочество.
– Позволяю.
– Я вижу, на вашем сердце лежит печаль.
Рамзес недовольно сдвинул брови, он не любил проницательных и умных людей, хотя и восхищался ими.
– Ты ошибаешься, это просто усталость.
– Быть может и так, ваше высочество. Но не могу удержаться от того, чтобы не сказать вам радостную весть. А весть заключается в том, что все, о чем вы мечтаете, и что вы хотите свершить, будет сделано и исполнено.
Рамзес отшатнулся, но быстро взял себя в руки. Какое странное совпадение, будто бы свои тайные желания он все это время высказывал вслух.
– О чем ты говоришь? Какие желания?
– О-о-о, ваше высочество, все желания, я это точно знаю. Но…должен вас и предупредить.
Сердце Рамзеса замерло от дурного предчувствия.
– Счастья в вашей жизни не будет. Странно, не правда ли? Все ваши мечты и желания исполнятся, а вот счастья не будет.
Принцу показалось, что последние слова были сказаны с какой-то издевкой. Будь перед ним простой человек, не наделенный магической силой, и он тут же приказал бы наказать его за дерзость. Но перед ним был знаток вещей, с которым считался не только фараон, но и жрецы из Гелиополиса. Сжав кулаки и гордо вскинув голову, придав своему облику высокомерие на какое только был способен, Рамзес вплотную подошел к колдуну.
– Но если ты все знаешь обо мне, наверное, ты должен знать и то, что я с тобой могу сделать.
Колдун почтительно склонился.
– Конечно, ваше высочество. Поэтому в самое ближайшее время я покину эту благодатную землю, которая вскоре обагрится кровью своих сынов и дочерей. Прощайте, принц.
Пятясь назад, колдун двигался к выходу. Возле самого порога, он еще раз почтительно склонился и скрылся в ночной мгле.
Рамзес вошел в свои покои.
Пафнутий, молодой слуга, почти ровесник принца, недавно пожалованный ему отцом, преклонив колени, снял с Рамзеса тяжелое роскошное ожерелье и набедренную повязку.
– Ванна готова, ваше высочество.
Принцу нравился его новый слуга. Тот был расторопен, внимателен и не глуп. Не глуп настолько, что сумел сразу же почувствовать неприязнь принца к умным людям, и к тем, кто его способен в чем-то превзойти.
Приняв вечернюю ванну, и умастив тело благовониями, Рамзес отпустил Пафнутия спать, а сам предался размышлениям.
Воспоминания о колдуне не покидали его. Принц раскаивался в том, что дал вовлечь себя в этот опасный разговор. Быть может колдун, подосланный человек отца. Быть может, таким образом, отец хочет проведать о его тайных мыслях. А он чуть было не выдал себя… Почти выдал…
Принц уснул лишь перед самым рассветом, когда огненная колесница Ра показалась над горизонтом.
***
Я пришёл в себя вечером
Возле меня сидит Пафнутий. В его глазах слёзы, да и по распухшему лицу видно, что он сильно плакал. Но он мужественно держит себя в руках.
Возле моей головы лежит дощечка.
Я беру её. И в неверном свете ночника, читаю свой приговор: «Противоядия нет».
Дощечка выпадает из моих рук. Пафнутий даже не наклоняется за ней, он ложится на край постели и обнимает мои ноги.
Я смотрю на потолок, потом на росписи. Я, так умело и лихо, управляющий боевой колесницей, моя жена, мои дети… Рамзес, Тутмос, Неферкари, Меркана, Сети. И мне вспоминаются чужые жены, и чужие дети. Мои заложники, которых я приказал утопить. Я проглатываю ком в горле. Я до сих пор слышу их крики. Когда их топили, я думал о своей семье. Неужели у меня есть семья? Вот и меня постигла Кара.
Не всё понял я в этой женщине. Не всё предусмотрел.
Моя ошибка в том, что я позволил Кале любить детей. Надо было разлучить её с ними. А своего первенца Рамзеса, она просто обожает. И теперь пытается его защитить.
Его, она уже не спасёт.
А вот меня погубить сумела.
Да…, я и не думал, что умру вот так.
Я приподнимаюсь и трогаю Пафнутия за плечо.
– Это была Кала.
Он смотрит на меня измученными, больными глазами. Он уже и сам от всего устал.
– Пойдём, – шепчу я ему.
Пафнутий согласно кивает.
При виде меня, Кала резко встаёт с циновки.
Я внимательно вглядываюсь в нее. Необыкновенной красоты лицо, гордая посадка головы, и чтобы не случилось, всегда прямая спина.
Её покои приготовлены к трауру по мужу. Немного поспешила.
Я терпеливо жду, когда служанки оставят нас.
Пафнутий осторожно подкрадывается к Кале сзади.
– Это ты принесла кувшин с ядом?
Кала начинает громко смеяться.
Мне неприятно.
Пафнутий толкает её. Не удержавшись, она падает на колени возле моих ног.
Это не останавливает её. Она начинает ещё громче смеяться и кричать.
– Животное! Ты всё-таки выпил мой яд! Я знала, что Исида не оставит меня! Что она поможет мне! Убийца! Ненавижу тебя! Ненавижу!
Она выплёвывает эти слова мне в лицо. Теперь я знаю, что она копила их всю жизнь. Маленькая девочка, с маленькими ладошками, навсегда ставшая моей единственной женой. И если бы меня спросили, что я сейчас чувствую, я бы даже не знал, что ответить. Но тот, кто пережил такое, всегда поймет меня.
Левой рукой я запрокидываю ей голову. Она начинает визжать и сопротивляться.
От мёртвых стен веет холодом и пустотой, и я чувствую это спиной.
Пафнутий бросается ей на ноги.
Выхватив из-за пояса кинжал, я пытаюсь перерезать ей горло.
Но в последний момент, каким-то чудом Кала неожиданно вырывается и начинает метаться.
Она кричит, будто раненый зверь. И глаза у неё безумные.
Пафнутий настигает её в два прыжка, валит на пол.
Склонившись над ней, я чувствую, как по моим рукам течёт тёплая кровь.
Последний хрип.
Это моя самая горькая месть.
Я и Пафнутий медленно уходим.
За нами остаётся тишина.
Мы идём по сумеречным галереям.
Мне холодно.
Это предсмертный холод.
Я останавливаю Пафнутия.
– Не иди за мной. Я пойду в храм один.
Над моей головой тяжёлые звёзды. Сейчас они слишком яркие для моих глаз.
Ночь скрывает лица моих жертв.
Как же много крови в моём мире, в моей жизни. А ведь я мечтал совсем о другом. Я и погубил всё.
Войдя в храм, я спускаюсь в лабиринт.
Моё последнее пристанище. Я уже и сам не знаю, от чего хочу бежать.
Здесь сумеречно.
Я устало всматриваюсь в рисунки на стенах лабиринта. Цари, жрецы, боевые колесницы…история моей земли.
Мой взгляд выхватывает надпись. Я вздрагиваю, горько усмехаясь. Подхожу ближе, касаюсь пальцами выбитых иероглифов. И они оживают.
Небесные тростниковые лодки поданы мне, и с их помощью я могу отправиться к Ра, к горизонту. Я правлю лодкой на восточной стороне неба, когда Ра находится среди вечных звезд, покоящихся на своих опорах на востоке. Я буду между ними, поскольку Месяц – мой брат, а Утренняя звезда – мой потомок.
Я медленно опускаюсь на песок, и закрываю глаза. Лодка Ра давно покинула пределы моего царства. За мной никто не придет. И мне никто не поможет переправиться к моему последнему горизонту.
Грустно ли мне от этого? Даже сейчас я этого не знаю.
Я чувствую запах Нила, и воспоминание о небесной глади его глубоких вод, успокаивает меня.
Я долго сижу на холодном песке. Ведь у меня теперь столько времени, чтоб подумать о себе и о своей жизни.
Покой.
Холод.
Я встаю и медленно иду по узким коридорам лабиринта.
Я знаю его наизусть.
Я ступаю мягко и бесшумно.
Мои руки касаются холодных стен.
И жизнь – лабиринт, и смерть – лабиринт.
И в этом лабиринте всегда тесно.
Так начинается моё сумеречное скольжение в неведомый мир.
Я много и часто видел, как умирали другие. Теперь я посмотрю на себя.
Холод помогает мне. Не даёт боли и обречённости сломать меня.
Я иду в сумраке.
Полумраком пропиталось моё тело.
Скользящая тень не отстаёт.
Только сейчас мне становятся понятны слова наставника: «У тебя холодноё и тёмноё сердце».
Я обрёк его на страшную смерть.
Он был сброшен в яму к ядовитым змеям. И ни одного стона не донеслось с той ямы.
Этот умный человек учил меня добру и благородству. Верил, что получится.
Идея всё-таки опасная вещь. В ней много ловушек. Как в этом лабиринте.
Жаль, что я не всё предусмотрел. Я горько усмехаюсь. Когда я был маленьким, я не верил, что умру, по крайне мере вот так, преданный и обесчещенный.
Дойдя до выхода, я сажусь на песок.
Холод обдаёт мои ноги.
Поднимающийся холод изнутри сдавливает сердце.
Жить мне осталось совсем немного. А как много времени впереди. Что мне делать с ним? Как нужно прожить то, что ещё отпущено тебе? Нет ответа.
Жуткая тишина.
Я закрываю глаза, и мне вспоминается детство. Красивая, гордая мать, высокомерный властный отец, братья, сёстры… Я даже не помню их лиц. Это почти что не помнить человека. Забыть бы их, будто бы я сам по себе появился в этом мире, в своём земном уделе.
За то, что я осмелился у отца отнять его женщину, за мое своенравие и гордыню, он отделил меня от семьи. Я жил один, в небольшом дворце, впоследствии ставший моим домом, с наставником и молодым жрецом Мефисом.
И даже в эти мгновения я не могу простить отца.
Чтобы простить, надо суметь понять. И ещё сильно любить.
Я понимаю, но мне не хватает любви, а значит, прощения не будет.
Я горько усмехаюсь, с трудом сдерживаю слёзы. Тяжело то как. Так всё глупо и случайно получилось.
Что бы ты мне сказал сейчас, Мефис? Что я получил заслуженную месть, что надо было не торопиться пить вино, или быть может, ты попросил бы разрешения, просто посидеть со мной.
Такая печаль на сердце.
Мой Мефис… Пафнутий…
Только вы и прошли со мною весь мой горький путь. Только вы знаете, как на самом деле мне было страшно убивать свою семью, и как искренни были мои слёзы у гробницы матери. Только вы знаете, как тяжело остановиться, когда меч поднят и хочется мстить, мстить, мстить… И взойти на трон и одеть корону. Белую и красную корону, Верхнего и Нижнего Кемета.
Я проклинаю свою жизнь.
Мне вспоминается яркий солнечный день, когда слуга привёл в мой сад молодого и гордого жреца, который вовсе не торопился отдать мне почести. Разговор был сумбурным и напряженным. Чтобы сгладить это, Мефис начал петь об Осирисе и Исиде, и я заслушался его на всю жизнь.
И я никогда не скрывал от тебя, что если мне надо будет убить тебя, я сделаю это.
Спасибо тебе, друг, что ты любил и принимал меня таким, каким я был на самом деле.
Прости меня, Мефис.
И мне слышится его глубокий, красивый голос, и гимн об Осирисе и Исиде разливается в моём мире.
Слава тебе, Осирис, Бог вечности, царь богов,
Чьим именам числа нет, чьи воплощенья святы
Северным свежим ветром вечером веешь ты,
Возобновляя в сердце молодости цветенье.
Волей своей растенья ты устремляешь ввысь.
И в благодарность поле пищу рождает смертным.
Звездами правишь в горных высях. Врата небес
Перед тобой раскрыты, о властелин Осирис.
На горизонте восходишь и разливаешь свет
Над темнотой; потоки воздуха посылаешь
Радужным опереньем, что на твоем венце…
Я тихо улыбаюсь.
Моя жизнь, что росписи на стенах. Её краски яркие и сильные. Но пройдет время, и кто-то, смотря на потускневшие и облупившиеся краски, скажет, какая же это была унылая и скучная жизнь. Не верьте ему. Жизни скучной не бывает. Даже в однообразии, даже в самой большой беде, есть мерцание звёзд, и есть красота божественного Нила.
Я встаю и, пошатываясь, медленно выхожу из лабиринта. Я иду умирать.
В последний раз я смотрю на звёзды, в последний раз на храм, дворец. О, боги, да я же разревусь сейчас, как мальчишка!
Возьми себя в руки, старый и глупый Рамзес. Ты мог бы быть лучше и благороднее, чем ты есть на самом деле, но жажда мести погубила тебя. Так почему же жизнь, не может отомстить за себя, покинув твоё тело, за то, что ты, так и не мог, сделать её немного лучше и добрее.
Так говорил я себе, идя по сумеречным галереям своего дворца, владыка мира, повелитель Верхнего и Нижнего Кемета, и никто меня не слышал, и никем я услышан не был.
Войдя в свои покои, я приказываю потушить факелы. Свет, как острый клинок режет мне глаза.
Моё тело лихорадит, и я стараюсь укутаться в мокрые белые покрывала пропитавшиеся моим кровавым потом.
Вскоре я перестаю чувствовать руки и ноги.
Веки распухли, и я совсем ничего не вижу.
Я и не сомневался, что Кала приготовила мне особый яд.
Внутренний огонь сжирает мои внутренности.
Из последних сил я сдерживаю стоны.
Моё тело больше не подчиняется мне. Оно корчится от боли.
И меня потрясает чей-то нечеловеческий крик.
Неужели возможно так страшно кричать?
И только потом я понимаю, что это я уже и начал кричать.
Голова разрывается от боли.
Я раздираю своё тело.
И, что-то невыносимо тяжёлое давит на грудь.
Вокруг меня туман.
Слабые тени.
Я один на один с собой.
И никто не может избавить меня от страшных мук.
Даже я уже не способен с ними справиться.
Всё-таки боль сильнее.
Темнота.
Провал.
***
Была уже глубокая ночь. В дворцовых галереях царила кромешная тьма. На полу валялись осколки разбитой посуды, дорогих и искусно сделанных ночников, подушки, табуретки, кем-то брошенное оружие. В царских покоях, то тут, то там, мелькали редкие огоньки. Это личный отряд принца, освещая себе дорогу факелами, уносил в сад трупы царских слуг и стражников. Для них уже была вырыта глубокая яма. Ее надо было успеть заполнить до рассвета, а затем забросать землей. Каждый из них, заранее был предупрежден о том, что должен делать. И каждый из них, заранее был щедро вознагражден. Личный отряд принца составляли отборные воины, мрачные и угрюмые, безжалостные убийцы. Их ценность заключалась еще и в том, что у каждого были отрезаны языки. Их могли сколько угодно пытать, но ни один из них так и не смог бы поведать всех тонкостей и деталей задуманного, а сейчас уже и воплощенного дела. Рамзес продумывал и такой поворот событий. Для себя, в случае неудачного исхода дела, он приготовил яд. Но принцу он так и не понадобился.
Рамзес шел по пустым и темным галереям, освещая свой мрачный путь факелом, наступая на осколки разбитых ваз и ночников. Наведение порядка во дворце займет никак не менее двух-трех дней. Но этим уже займутся его собственные слуги. А затем… Затем он закроет дворец, и царская обитель придет в упадок, сад зарастет, и следы преступления будут окончательно скрыты. Рамзес предусмотрел и предугадал почти все. Почти…За исключением этого разгрома. Принц и не предполагал, что перед смертельной опасностью людьми овладевает такое страшное безумство. Впрочем, он еще совсем мало видел крови, а уж тем более, предсмертное безумие.
Рамзес остановился возле разбитой статуи. Осветив ее факелом, он узнал Исиду. Треснутое лицо богини было странным образом похоже на лицо его молодой супруги Калы. Но не это удивило Рамзеса. Это с какой же силой надо было толкнуть каменную статую в человеческий рост, чтобы она упала и разбилась? Сам принц не участвовал в общей бойне, он слышал только крики. Жуткие, нечеловеческие крики. Но и его руки были в крови, для себя он оставил отца и брата. Самых главных врагов, самых близких, а потому и самых опасных. Рамзес переступал через статую с ощущением, словно он переступает через живого человека. Подойдя к лестнице, ведущей в подземелье, принц резко обернулся. Подняв над головой факел, он всматривался в темноту, из которой проступали очертания разгрома и холодных стен. В этом дворце он родился и провел свое детство. Именно в этой галерее он соревновался в беге со старшим братом Аменемхетом. Но все это уже в прошлом. Точнее, у него теперь нет никакого прошлого. Прислушиваясь к своим чувствам, Рамзес не мог дать себе ответ, получил ли он то, чего желал?
Спустившись в подземелье, принц поежился от холода, его путь лежал в самую дальнюю комнату. У подземелья были свои галереи, потайные комнаты, комнаты пыток, правда, ими много лет никто не пользовался. Это был тоже дворец, но только подземный. Его отец редко сюда спускался, он больше интересовался женщинами и всевозможными увеселениями, тогда как Рамзес собрал все секретные планы дворцовых подземелий, у кого-то купив их, а у кого-то и просто украв.
Принц толкнул дверь. В ноздри ударил запах крови. Рамзес зажег факелы, которые были прикреплены к стене, потом закрыл дверь.
Перед ним стояло семь низких столов, под которыми простирались тёмные лужи. Кровь капала и с свисающих белых простыней. Рамзес провел по лицу, будто стирал с себя какое-то воспоминание. Он знал, что видит их всех в последний раз, так как на обряде погребения каждый из них будет лежать в своем саркофаге. На загробную жизнь ненависть Рамзеса не распространялась, поэтому все семь саркофагов он приказал изготовить именными.
Принц подошел к двум крайним столам и приподнял простыни. Дыхание Анубиса уже коснулось двух молодых девушек, его младших сестер Аминисхем и Нефернефертахи, тела были холодными. Рамзес их почти не знал. Когда он был изгнан из царского дворца, они были еще совсем маленькими. Он не видел сестер много лет, не имея ни малейшего представления о их жизни, и деяниях. Только на своей свадьбе, на которую они были приглашены, ему представили двух молодых и хорошо сложенных девушек. Но для него они так и остались незнакомками.
Под следующей простыней лежал его племянник Сенусерт, сын старшего брата Аменемхета. Ему шел десятый год, и для него уже была выбрана невеста. Для Рамзеса он был опасным врагом, он тоже мог претендовать на престол. Мальчик был убит во сне, он застывал вместе с улыбкой на устах. Видимо в тот момент, когда меч вонзился в его сердце, он видел прекрасные и добрые сны.
А вот и сам Аменемхет. Высокий, красивый, прекрасно сложенный. Любой смертный признавал в нем сына Ра. Он лучше всех управлял боевой колесницей, стрелял из лука, являлся победителем всех спортивных соревнований. Аменемхет был достоин престола. Но и он, Рамзес, считал себя достойным высшей власти. Вдвоем им было бы тесно. Принц провел рукой по волосам брата.
– Ты впервые проиграл, Аменемхет. Но я позабочусь о тебе и твоей семье в загробной жизни. Там у тебя будет все, что было здесь.
Рамзес поцеловал брата в лоб.
Под следующей простыней лежала супруга его старшего брата Нефербаха. Ее лицо было искажено судорогой. Руки крепко держали живот, так она пыталась защитить еще неродившееся дитя. Жрецы предсказали ей второго мальчика. Рамзес знал о большой любви Нефербахи к детям и ее безобидности. Но дитя под сердцем тоже может требовать свои права на престол. Ведь у всех у них в жилах течет царская кровь Ра.
Рамзес тревожно всматривался в лицо матери. Оно было гордым и спокойным. На мгновение ему показалось, что она просто спит. Но нет, она не спала, на груди было большое красное пятно. «Значит, она умерла хорошо, – подумал Рамзес, – быстро и без боли». Он провел пальцами по ее лицу.
– Как же долго мы с тобой не виделись, мама… Как же долго мы с тобой не разговаривали… У тебя единственной я за все прошу прощения. Прости, что ты дала жизнь тому, кто у тебя, ее отнял. Но иначе я и не мог поступить.
Поцеловав ее в губы, принц закрыл простыней ее лицо.
А вот и последний, седьмой стол, седьмой труп.
Рамзес не хотел смотреть на отца. Он и так знал, что лицо его синее, с вывалившимся языком, и обезображенное ужасом смерти. Принц удавил его собственноручно.
Прислонившись спиной к холодной стене, Рамзес вспомнил странные слова наставника. Он сказал их перед своим отъездом в Нубию, куда принц приказал ему отправиться. Он боялся, что наставник узнав о заговоре, попытается его пресечь. «Только всепрощение, способно продлить наш жизненный путь, и облегчить наш путь в загробную жизнь». Какое странное слово «всепрощение»? Много лет над ним насмехались, а порою откровенно глумились, и все это с позволения отца. И за какие такие заслуги он должен теперь всех прощать? О нет, он приготовил для своих насмешников и врагов, неожиданный подарок – ночь казней. Для этого ему пришлось собирать палачей по всему Кемету.
Рамзес почувствовал усталость и печаль овладевавшую его сердцем. За одну ночь он пролил столько царской и людской крови, сколько еще никто не проливал на желтые пески Кемета. Боги, боги…поймут ли они его? Он нарушил гармонию равновесия, он преступил закон и традиции, теперь страшные беды обрушатся на его род и земли Кемета. Именно так и скажет ему наставник, когда вернется с Нубии. Рамзес совсем не хотел это слышать. И вообще ему не нравится, что рядом с ним живет смертный, считающий фараона обыкновенным человеком.
Фараона!?
Рамзес впервые так себя назвал. Да, да с этой ночи он больше не принц. Он фараон!
Владыка Верхнего и Нижнего Кемета. Строгий судья и справедливый повелитель. Вечноживой сын Ра.
– Да свершится воля богов, – прошептал Рамзес.
Дверь распахнулась. На пороге, с факелом в руках, стоял Пафнутий. Он был весь в крови, но глаза его светились безумным огнем. С этой ночи, он не просто слуга принца, он слуга сына Ра.
– Ваше высо… величество, дом смерти и жрецы готовы к мумификации тел. Заказанные мною саркофаги уже привезены. Я могу их отсюда забрать?
– Да, конечно…
Пафнутий подошел к сидящему на песке Рамзесу, внимательно заглянул в его лицо.
– Что с тобой, Рамзес?
– Я просто прощался со своей прошлой жизнью, Пафнутий… Просто прощался… Я очень устал… Помоги мне подняться.
Плотно закрыв дверь, они направились к выходу.
Две скользящие тени, и сгущающийся за ними мрак.
– Мое сердце снедает печаль…
– Это ненадолго, ваше величество.
– Почему ты так думаешь?
– Когда вы на голову возложите двойную корону, все пройдет.
– Я хочу, чтобы корону мне поднес Мефис.
– Так и будет, ваше величество.
– А завтра, я назначу Мефиса верховным жрецом Гелиополиса.
– Ваше величество чего-то опасается? Кстати, он еще не вернулся из Вавилона.
– Ты же знаешь его Пафнутий, он может там и остаться. Я не хочу его терять. После такого высокого назначения он обязательно вернется.
– А наставник? Он из Нубии вернется быстрее Мефиса.
– Подготовь ему торжественную встречу, и…не забудь все приготовить к его похоронам. Закажи еще один саркофаг.
– На саркофаге должно быть его имя?
– Обязательно. В загробной жизни у него будет все то, что было и здесь. Рукописи, свитки, библиотека…
Выйдя на свежий воздух, Рамзес вздохнул полной грудью.
Решив, что распоряжения закончились, Пафнутий склонился в почтительном поклоне. Рамзес собрался с духом.
– Это еще не все, Пафнутий… Надо подготовится к операции…
– Какой, ваше величество?
– К операции, – Рамзес тяжело вздохнул, было видно, что решение ему далось нелегко, – для моего возлюбленного друга. Я хочу уберечь его от предательски опасного врага и тем самым сделать его неуязвимым. Только так он сможет долго жить и находится подле меня. А я смогу не опасаться его нечаянного предательства.
Пафнутий хрипло прошептал:
– От какого врага ваше величество желает освободить своего возлюбленного друга?
Взглянув Пафнутию в глаза, Рамзес твердо произнес.
– От языка.
Пафнутий стал белым. Царь и слуга, нарушая все традиции, напряженно смотрели друг на друга. Рамзес знал, что сейчас может быть все что угодно. Но он не был готов к худшему.
Наконец Пафнутий произнес.
– Все будет так, как вы желаете, ваше величество.
Рамзес смотрел, как, слегка шатаясь, Пафнутий шел к воинам на ходу отдавая им приказ выносить тела.
Утренняя прохлада освежала, отгоняя видения страшной ночи. На горизонте появились первые лучи солнечной ладьи Ра. Жизнь пробуждалась, цветы раскрывали свои бутоны, птицы чистили перья, над головой мягко шелестели пальмовые листья. Все живое готовилось к торжественному приходу Ра.
Рамзес устало всматривался вдаль. Он пытался различить очертания своей будущей жизни, своего царствования. Каким оно будет?
***
Я не вижу, но я чувствую, что Пафнутий рядом.
Его руки нежно и осторожно начинают одевать меня.
Он готовит меня к встрече с Ра. В царстве мёртвых.
И мне хочется рассказать ему, что это обман, что Вечности нет. А есть только могила и кости.
Но я уже не могу сказать ни одного слова.
Потом Пафнутий красит мне лицо, затеняет веки, удлиняет внешние уголки глаз, втирает в щеки красную охру. За краской он пытается скрыть следы отравления.
Я вздрагиваю.
Пафнутий нежно проводит кончиками пальцев по моей щеке.
И, что-то капает мне на лицо. Он плачет.
Я проглатываю ком в горле, и стараюсь пошевелиться, сделать хоть одно движение.
Но Пафнутий крепко берёт меня за руки.
Он настолько уверен в моей любви, что ему не нужны даже слова.
О, эта боль. Эта невыносимая боль, это тяжёлое прощание с жизнью, когда хочется жить и жить!
Чей-то тихий голос шепчет:
– Ваше Величество, визирь прибыл.
Ипполит подходит нарочито громко, с шумом опускается на колени.
В его словах искренность и сожаление.
– Ваше Величество… – он запинается, он не знает, как связать ту весть, что он принёс мне с милостью богов, – Ваше Величество… Сегодня утром, наследник трона Рамзес, был найден мёртвым. Он вскрыл себе вены.
Да, он честный, и я никогда в этом не сомневался.
– И… супруга нашего великого царя, владыки мира, также найдена сегодня мёртвой. Она… перерезала себе горло.
А вот сейчас он поступится своей честностью. Он скажет ложь, которая и станет официальной версией.
– Видимо смерть любимого сына, произвела на неё такое сильное впечатление.
Я доволен собой.
Я умею ломать людей.
Ипполит будет жить в муке и подозрениях.
Это не месть.
Это моё развлечение перед смертью.
Ипполит шумно удаляется.
А ведь у него был выбор, да его пресловутая честность оказалась слишком слабой, перед величием и почестями быть визирем фараона, сына солнца Амона-Ра.
Я чувствую, как слуги осторожно поднимают меня и выносят на террасу.
Я никогда больше не увижу Нил.
Тоска…
Птичьи крики разрывают мне сердце.
Как их много сегодня…
Эх, если бы увидеть…хотя бы небо…
Ничего, скоро я всё забуду.
А если нет? Если и мёртвому мне будут чудиться эти птичьи крики?
Я судорожно глотаю воздух.
Я опять в беде
Всё забыть! Быстрей бы всё забыть!
Нил, солнце, небо, птиц, пески, Мефиса.
Мефис…
Где ты, мой мудрый Мефис?
И мне кажется, будто бы его лицо склоняется надо мной.
Боль обрушивается на тело.
Провал.
Конец.
***
Мое самое прекрасное наваждение, имя которому – жизнь, прошло.
Пленительное наваждение…
Сладостное, заманчивое…
Я оборачиваюсь, чтобы в последний раз увидеть расписанные стены.
Вот Кала с детьми. А это я, на боевой колеснице, ни у кого больше нет такой. Моя армия, жрецы, роскошные, дворцовые сады.
Наваждение…
Слепое и опасное…
Когда Тутмос взойдёт на престол, он прочтёт мою рукопись. Может быть, она и убережёт его от ошибок.
Но…
Его жизнь это тоже наваждение.
И расплачиваться за мои грехи, придётся тоже ему.
Прости меня, Тутмос.
Я поворачиваюсь лицом к небу, к улетающим птицам, к иной жизни. И вздохнув полной грудью, я отрываюсь от мозаичного пола террасы.
Опьяняющая свобода встречает меня.
Всю жизнь я искал свободу на земле. Я даже верил, что обрёл её. Но теперь я знаю, что свобода на земле – это только мираж, здесь слишком много людей и создаваемых ими условностей.
А небо…
Лишь ветер.
Только ветер.
И полёт…
Вдалеке мелькают белоснежные одежды Мефиса.
Я стараюсь догнать его.
Догнать белые крылья улетающей птицы.
А следом за мной мчится верный Пафнутий.
Это ложь, что после смерти нет боли и тоски.
Это с тобой вечно.
Смерть, самая большая мудрость природы. Она примиряет тебя с твоим предназначением.
В жизни ты слишком жаждешь борьбы. Тебя давят амбиции и честолюбие, ты раб своих желаний – хорошо есть, хорошо и красиво жить.
Теперь всё это закончилось.
Наконец-то.
И я взмываю всё выше и выше.
Моё естество, моя суть расплывается, ускользает от меня самого.
И вскоре после меня ничего не остается.
|
Из за большого объема этот материал размещен на нескольких страницах:
1 2 3 |
