- обязанность председательствующего обращать внимание сторон на такие пункты в деле, за разъяснением которых суд обязан следить ex officio;
- обязанность председательствующего вообще следить за надлежащей полнотой объяснений тяжущихся в суде (пар. 127 и 130).
Кроме вышеперечисленных прав, по свидетельству К. Анненкова, Устав германский предоставлял суду в части руководства судебным заседанием и другие права. В статье названного автора таких прав указано семь. Некоторые из этих прав, по сути, совпадают с уже приведенными правами, принадлежавшими российскому и/или французскому суду[40], другие не относятся к правам суда по руководству судебным заседанием[41]. Поэтому далее приводятся только права германского суда по руководству судебным заседанием, которые, действительно, представляют интерес своей уникальностью. К их числу автор настоящей статьи, полагает возможным отнести:
- право суда требовать от сторон их личной явки в суд, или для дачи объяснений по обстоятельствам дела (пар 132);
- право суда назначать заседание по делу вновь, после того как состязание сторон было уже объявлено законченным, - в тех случаях, когда суд находил необходимым получить от тяжущихся новые дополнительные объяснения по обстоятельствам дела (пар.142);
- право суда воспрещать как поверенным, так и равно самим тяжущимся, не обладающим достаточными способностями к судоговорению, продолжать объяснения на суде, а поверенных, не принадлежавших к числу присяжных, но занимающихся судоговорением в виде ремесла, даже вовсе устранять от ведения дела (пар 143);
- право суда отклонять запоздалые средства защиты в тех случаях, когда принятие их вело бы к замедлению в производстве по делу, и когда суд в тоже время усматривал, что сторона не представила этого средства защиты ранее, или умышленно, именно с целью затянуть движение процесса, или даже по грубой небрежности (пар. 225);
- право суда вообще отсрочивать заседание по делу, переносить его на другой день, а также назначать другое заседание для продолжения состязаний (пар. 206);
- широкие права суда соединять и разъединять исковые требования (пар. 136-138).
Здесь надо заметить, что даже приверженцы состязательного процесса в России признавали необходимым и оправданным наделение суда правами по руководству судебными заседаниями и объяснениями сторон в процессе. В их числе были и такие права, как: право задавать сторонам вопросы по неясным пунктам, прекращать прения, если суд «найдет спорное отношение достаточно выяснившимся для принятия решения» (проф. Малинин),[42] «… в видах раскрытия истины в процессе... для надлежащего разъяснения их [тяжущихся] требований в споре» (проф. Окольский).[43]
(4) На стадии постановления решения
Существовало общее признание обязанности суда по предмету постановления решения, состоящей в том, чтобы «найти подходящую статью закона, истолковать смысл и значение ее и сделать логический вывод относительно применения к рассматриваемому спору».[44]
Французский Устав не содержал постановлений по этому вопросу.
УГС вменял суду в обязанность, во-первых, основывать решения на имеющемся в деле фактическом материале (ст. 339 УГС); во-вторых, указывать в решении те законы, на которых он основывает решение (ст. 711 УГС).
Германский Устав вменял суду в обязанность принимать в соображение при постановлении решения весь фактический материал дела, а не только имеющиеся в деле документы и доводы самих сторон процесса (пар 259), а также избрание способа констатации содержания иностранных законов (пар 256).
По отношению процедуры постановления решения
Французский Устав предоставлял суду только право, по его усмотрению, откладывать постановление решения до другого ближайшего заседания суда, вместо постановления его в том заседании, в котором было судом заслушано дело (art. 116)
УГС кроме этого предоставлял суду право, по усмотрению и в точно определенных законом случаях, разделять принятие решения по делу: (1) сначала принимать решение о самом праве на иск (ст. 702 УГС), и (2) отсылать стороны к новому «исполнительному» производству, для рассмотрения вытекающего из этого права на иск вопроса о размере взыскиваемой суммы (ст. 896 УГС).
Германский Устав наряду с вышеназванными правами французского и российского судов, предусматривал и другие права. Например: постановлять «частное» [по-видимому, - частичное] решение по одному из нескольких соединенных в одном деле требований (пар 273); право, по его усмотрению, исправлять в решении описки, опечатки, ошибки и другие очевидные и незначительные неисправности (пар. 290); право откладывать постановление заочного решения (пар 302).
Заключительный вывод профессора Анненкова отражал его позицию, в основе которой было понимание главной цели процесса – «раскрытие, по возможности, материальной истины в процессе гражданском». Именно поэтому, полагал он: «…устав германский, сравнительно с уставами нашим и французским, отводя более широкий простор действию начала усмотрения суда, как по отношению истребования и принятия доказательств, так равно их поверки и оценки, не впадает в то же время в противоречие с состязательным началом процесса, так как предоставляя суду те или другие права в этом отношении, он в то же время нисколько не ограничивает и право сторон на свободное распоряжение объектом спора».[45]
Ознакомление с приведенными характеристиками французского, российского и германского гражданского процессов в изложении профессора Анненкова дает богатую пищу для размышлений и самостоятельного анализа.
Во-первых, иная систематизация приведенного выше проф. Анненковым перечня полномочий судов во Франции, в России и в Германии в XIX в., показывает, что значительная часть из перечисленных полномочий в сфере доказывания была исторически присуща и французскому, и российскому, и германскому судам.
· Так, все три устава[46] предоставляли суду право по его усмотрению для разъяснения обстоятельств дела:
(а) назначать осмотр на месте;
(б) требовать заключения экспертов.
· Все три устава содержали положения о праве суда задавать вопросы свидетелям, вызванным тяжущимися сторонами.
· Все три устава предоставляли судам права для понуждения свидетелей к явке в суд и даче показаний.
· Ни один из трех уставов, - не содержал общих положений о пределе судейского усмотрения отказывать в принятии не относимых к делу или недопустимых доказательств. Этот пробел восполнялся доктриной и судебной практикой.
· Все три устава наделяли суд правом требовать от сторон представления тех или иных доказательств, для подтверждения обстоятельств, которые не были достаточно разъяснены сторонами:
(а) Устав французский содержал по этому вопросу только одно положение и предоставлял суду право, ex officio, по его усмотрению предписывать допрос свидетелей в доказательство таких фактов, которые имеют существенное значение для разрешения спора, но которые недостаточно разъяснены сторонами (art. 521);
(а) в российском уставе (ст. 368 УГС), суд был наделен правом, после выслушивания сторон, объявить тяжущимся о том, что по некоторым из приведенных обстоятельств, существенных для разрешения дела, не представлено доказательств, и назначить срок для разъяснения этих обстоятельств;
(в) Устав германский предоставлял суду, , общее право по его усмотрению, указывать сторонам в заседании по делу на то – какие из фактов спора сторонами недостаточно разъяснены, и в подтверждение каких из них должны быть представлены доказательства (пар. 130).
Все три устава в той или иной мере наделяли суды правами по назначению судебных заседаний (по общему правилу – по ходатайству сторон) и руководству ими, в том числе посредством:
1) запрета сторонам принимать участие в судебных прениях в тех случаях, когда они являлись в заседание суда со своими адвокатами, но «или по неопытности, или вследствие раздражения, не в состоянии давать суду объяснения с должной сдержанностью и надлежащей определительностью, необходимой для разъяснения дела (французский устав);
2) прекращения прений; требования от сторон представления объяснений; при определенных условиях - постановки перед сторонами вопросов, требования от них объяснений по тем или другим обстоятельствам дела (УГС);
3) воспрещения, как поверенным, так и самим тяжущимся, не обладающим достаточными способностями к судоговорению, продолжать объяснения на суде…; задавать вопросы тяжущимся об обстоятельствах дела; право председательствующего лишать слова тяжущихся каждый раз, когда кто-либо из них не исполняет его распоряжений, а также прекращать прения сторон, если, дело представляется достаточно разъясненным и, в случае необходимости, открывать заседание по делу вновь после прекращения состязания сторон; а также обязанность председательствующего обращать внимание сторон на такие пункты в деле, за разъяснением которых суд обязан следить ex officio, следить за надлежащей полнотой объяснений тяжущихся в суде (германский устав).
· Существовало также общее признание обязанности суда по предмету постановления решения, состоящей в том, чтобы «найти подходящую статью закона, истолковать смысл и значение ее, и сделать логический вывод относительно применения к рассматриваемому спору»
Наличие всех перечисленных полномочий суда и оснований их применения, в том числе и в считавшемся первоосновой – «состязательном» французском гражданском процессе, позволяют усомниться в правомерности их квалификации как элементов «следственного» процесса, направленного на установление исключительно по усмотрению суда «материальной истины» по делу. Да, часть этих полномочий имела целью более полное установление фактических обстоятельств дела. Для этого были выработаны определенные правила, применяемые и по инициативе суда. Однако, если исходить из достоверности приведенных К. Анненковым данных, то основанием для применения этих полномочий суда, по общему правилу, было их применение при соблюдении двух критериев. Такие полномочия могли применяться:
(1) для уточнения, установления обстоятельств дела, указанных сторонами, на которых лежало бремя утверждения,
(2) при условии соблюдения прав сторон «по распоряжению объектом процесса».
Во-вторых, не все из перечисленных К. Анненковым полномочий суда, направлены на установление обстоятельств дела. Целый ряд из упомянутых этим автором полномочий суда был направлен на «управление ходом процесса», на «движение процесса».
Таковы были, например, «обязанности» российского суда в стадии подготовки дела к разбирательству его в судебном заседании (определять «направление производства по делу», то есть решать: должно ли производство направляться в порядке общего или сокращенного производства; в сокращенном производстве суд наделялся правом устанавливать для сторон сроки для явки в суд; в сокращенном производстве - распорядиться о письменной подготовке дела в тех случаях, когда из-за сложности дела оказывалось невозможным разрешить его на основании только устных объяснений тяжущихся)[47].
Сюда же следует отнести права германского суда откладывать заседание по делу, переносить его на другой день, а также назначать другое заседание для продолжения состязаний; отклонять запоздалые средства защиты в тех случаях, когда принятие их вело бы к замедлению в производстве по делу, и когда суд в тоже время усматривал, что сторона не представила этого средства защиты ранее, или умышленно, именно с целью затянуть движение процесса, или даже по грубой небрежности и другие.
Нельзя не отметить совпадения использованных российскими учеными еще в XIX веке как терминов «управление ходом (движением) процесса», так и отчасти их содержания, с получившей много позднее развитие, сначала в США, а затем и в других странах, системой «case-management» («differentiated case-management”). Эти словосочетания переводятся на русский язык как «система управления», «дифференцированного управления [судом] движением судебного дела».[48] Применение системы case management берет свое начало в 20-е годы ХХ в. в США, в последней трети ХХ века получает широкое распространение не только в американском, но и в английском, а также в следующих этой системе права в гражданском процессе странах. Такая система связывается с повышением активности суда (судьи) в гражданском процессе, но не квалифицируется в качестве «следственного элемента гражданского процесса». Можно, с определенной долей условности и при необходимости дальнейшей проверки этой гипотезы предположить, что в российском и германском гражданских процессах уже во второй половине XIX века появлялись отдельные элементы системы управления движения судебным делом.
Представляется, что из всего предшествующего изложения вытекает весьма важный вывод. Положения французского (1806), российского (1864) и германского (1877) уставов гражданского судопроизводства подтверждают их принадлежность к системам гражданского (континентального) права[49]. Законодатели этих стран, так же как и всех иных стран мира стремились выработать правила гражданского процесса, обеспечивающие принятие судебных решений на основе подлинных (действительных) обстоятельств дела. При этом во всех трех странах сложилось определенное число схожих правил гражданского судопроизводства, которые, с присущими им особенностями, в основе своей являлись правилами состязательного гражданского судопроизводства стран континентальной системы права. К наиболее существенным и представленным суммарно особенностям таких правил международный авторский коллектив отнес ряд из тех, которые не в обобщенной, а в повествовательной форме, и приведены в статье профессора Анненкова 1889 года, а именно:
1) «Судья в системах стран гражданского права в большей степени, нежели адвокат в странах общего права отвечает за сбор доказательств и применение к ним правовых концепций, составляющих основу решения. Однако, между странами гражданского права существует великое множество различий в способах и степени применения такой ответственности, и, вне сомнения, различий между судьями в каждой из этих стран.
2) Судопроизводство в странах гражданского права во многих национальных системах процессуального права проходит через серию коротких судебных заседаний, - иногда менее одного часа каждое, - для представления доказательств, которые затем приобщаются к материалам дела до их анализа на окончательной стадии судебного разбирательства и при принятии решения …». [50]
По-видимому, общим для гражданского процесса всех «стран гражданского [континентального] права» в XIX веке было то, что ни в одной из них не было в полной мере реализовано изначальное предназначение состязательного процесса, как оно понималось составителями УГС. А именно:
служить «открытию материальной (действительной) истины в деле», которая должна была обнаружиться из состязания сторон, происходящего перед судом, дающего суду «возможность развить свое убеждение о праве тяжущихся до той степени достоверности, которая необходима для безошибочного решения дела».[51]
В то же время, между странами «гражданского [континентального] права» и в XIX веке существовало «великое множество различий в способах и степени реализации возложенной на них ответственности за сбор доказательств и применение к ним правовых концепций, составляющих основу решения». Это блестяще проиллюстрировано в очень обстоятельной статье профессора Анненкова.
Однако, могло ли и может ли обеспечиваться достижение «действительной (материальной)» истины предоставлением судам в состязательном процессе (при соблюдении, по общему правилу, прав сторон по распоряжению объектом процесса) таких полномочий как:
· право на назначение экспертизы и проведение осмотра доказательств на месте;
· право на допрос, вызов и даже привод (арест) указанных сторонами свидетелей;
· право задавать для уяснения их позиций вопросы участникам процесса в судебном разбирательстве;
· право руководства процессом?
Представляется, что перечисленные права и обязанности суда, характеризовавшиеся как «элементы следственного начала» в состязательном гражданском процессе также были призваны дать судам «возможность развить свое убеждение о праве тяжущихся до той степени достоверности, которая необходима для безошибочного решения дела». Об этом свидетельствовало применение судами этих прав, в основном, для «разъяснения тех обстоятельств дела», на которые указывали стороны, установление судами обстоятельств дела по результатам исследования полученных указанными в процессуальных законах способами доказательств, в состязательном устном процессе с присущими ему принципами непосредственности и процессуального равноправия сторон ( audiatur et altera pars[52]).
И последнее. Российские ученые (профессора Анненков, Малышев, Васьковский, и другие), как признававшие перечисленные выше права суда атрибутами состязательного процесса, так и полагавшие, что такие полномочия есть необходимая для достижения «материальной истины» доля следственного начала в состязательном процессе, основывались на таком определении цели процесса как имеющей самостоятельное значение. При этом, сложилось общее мнение о том, что:
· цель «настоящего состязательного процесса» - установление формальной истины (убеждение суда той степени достоверности, которая необходима ему для принятия безошибочного решения);
· цель «настоящего следственного процесса» - установление истины материальной (установление действительных обстоятельств дела).
Другой ответ на вопрос о цели гражданского процесса ставит под сомнение достаточность определения степени соотношения активности сторон и инициативы суда для квалификации такого процесса как состязательного или следственного. Об этом далее.
Истина и процессуальные сроки в работах российских процессуалистов XIX – начала ХХ вв. и в положениях Устава Гражданского Судопроизводства 1864 года.
Ранее были приведены утверждения российских процессуалистов, в которых делался акцент на соотношении инициативы сторон и суда по собиранию доказательств в состязательном гражданском процессе и в зависимости от определения такого соотношения приходивших к выводу о том, служит ли такой процесс установлению «материальной» либо «формальной» истины.
Совершенно иными были позиции многих российских ученых по вопросу об истине, когда они решали этот вопрос применительно к срокам совершения процессуальных действий, в том числе по представлению сторонами доказательств; применительно к срокам окончательного разрешения («исчерпания») спора между сторонами на основе имеющего свойство res judicata судебного решения. Приведем наиболее принципиальные взгляды и положения УГС по названным вопросам.
О цели гражданского процесса
Принципиально по-иному определял цель гражданского процесса, упоминавшийся именно в этой связи К. Анненковым, профессор Малинин. Он считал, что «основной неизменный закон гражданского процесса» - это «закон, по которому совершаются явления, образующие гражданский процесс» и определял такой закон как:
«с одной стороны, закон, вытекающий из природы человека, неизбежно требующей удовлетворения своих потребностей, в дальнейшем неизбежно порождающий между людьми столкновение в области частно-правовых отношений, с другой стороны, закон самосохранения государства, неизбежно требующий водворения спокойствия в правоотношениях граждан».[53]
М. Малинин обосновывал свою позицию тем, что в различные исторические эпохи «гражданский судья» преследовал «одну и ту же цель – разрешение споров и водворение спокойных правоотношений».[54] Эта конечная цель считалась общей для всех участников процесса: для государства – , а также для сторон – истцов и ответчиков. В то же время, каждый из участников процесса (суд, истец, ответчик) признавался имеющим свой «ближайший интерес», предопределявший совершение им процессуальных действий при рассмотрении и разрешении конкретного дела.
Взаимным отношением «ближайших интересов» обусловливаются процессуальные действия суда и тяжущихся, а именно:
· Истец должен представить факты, лежащие в основании его исковых прав, и доказательства этих фактов;
· Ответчик должен представить опровержение предъявленных требований, их оснований и доказательств.
· Состязательные действия сторон ведутся перед судом;
· На основании обсуждения представленного материала, оснований и доказательств иска и защиты, судьи должны сформировать такое составляющее основу судебного решения убеждение «чтобы каждый добросовестный человек… не мог не согласиться с решением суда».[55]
· Судебное решение становится обязательным и, тем самым, «пресекает спор и восстанавливает правоотношение».[56]
Таким образом, «ближайшей» конечной целью процесса – признавалось принятие судом на основе сформированного по результатам оценки состязания сторон убеждения, составляющего основу окончательного судебного решения, прекращающего спор между сторонами.
Нельзя не обратить внимание на то, что логическим следствием постулата, согласно которому требуется принятие обязательного и прекращающего спор судебного решения, является необходимость определения момента завершения судебного разбирательства, т. е. момента приобретения свойства абсолютной окончательнсти судебным решением. Внесению определенности в процедуру разрешения спора, и, главное, в вопросы о том, когда такая процедура завершается и с какого момента судебное решение становится окончательным, в российском гражданском процессе, как и в гражданском процессе других стран континентального права, исторически был призван служить институт процессуальных сроков.
Об ограничении сроков для упорядочения судопроизводства
О том, что сроки совершения процессуальных действий существовали в состязательном процессе и были предназначены для упорядочения судопроизводства среди российских ученых, кажется, не было разногласий.
«Процессуальные права – срочны», - ультимативно заявлял проф. Васьковский[57]. Далее он пояснял:
«Цель ограничения процессуальных прав сроками – упорядочение и ускорение производства. … закон регулирует движение процесса во времени, назначая сроки как для тяжущихся, так и для судов»[58].
Того же взгляда, по сути, придерживался проф. Малинин, конкретизируя назначение сроков, установленных для совершения состязательных действий тяжущимися. Он писал об этом так:
«…самой сущностью состязательных действий вызывается необходимость совершать эти действия последовательно одно за другим…». При этом, он называл критерий определения продолжительности сроков для совершения процессуальных действий тяжущимися. Сроки, то есть «… периоды времени, в которые должно быть совершено каждое действие, … должны определяться тем временем, какое необходимо для того, чтобы каждая сторона могла приготовить защиту своих прав против притязаний, возражений и т. д. противной стороны»[59].
Виды и способ установления процессуальных сроков согласно УГС
Не входя в обсуждение деталей различных классификаций процессуальных сроков, предложенных отечественными процессуалистами, для целей настоящей статьи достаточно отметить, что институт процессуальных сроков был весьма детально регламентирован в УГС. «Ни одно отделение Устава не разработано, можно сказать с такой тщательностью и таким вниманием к подробностям, как общие правила об исчислении сроков»[60].
Выделялись два вида сроков, установленных в УГС или определяемых на его основе судом: (1) сроки, установленные для деятельности суда, 2) сроки, установленные для деятельности сторон.
Установленные для деятельности суда сроки отличали три особенности: 1) такие сроки устанавливались только законом, их число было невелико;[61] 2) за соблюдением таких сроков суд должен был следить ex officio; 3) нарушение таких сроков могло повлечь наложение дисциплинарного взыскания на судью «за проступок по должности»[62].
Сроки для деятельности сторон делились, в свою очередь на «законные» (установленные в законе) и «судебные» (назначенные судом).
К сожалению, утраченным с течением времени оказалось основание деления сроков на «законные» и «судебные». Законные сроки устанавливались в законе «во всех тех случаях, в которых, по важности последствий, наступающих вследствие пропущения срока, для интересов тяжущихся и порядка дальнейшего производства дела, законодатель нашел нужным оградить тяжущихся и самый порядок производства от произвола в назначении сроков судом…»[63]
К «законным» срокам без каких-либо оговорок относились:
1. Сроки, установленные для обжалования решений, частных определений и распоряжений;
2. Сроки для представления доказательств;
3. Сроки для возражений о подлоге.[64]
«Законные» сроки, установленные для процессуальной деятельности сторон, квалифицировались как «роковые», истечение которых влекло утрату права на совершение тех действий, для которых они были предназначены. Такие сроки обозначались промежутками времени, могли быть только «восстановлены», но не подлежали продлению.
«Судебные» сроки, установленные для процессуальной деятельности сторон, устанавливались во всех других случаях по усмотрению суда, пределы которого были ограничены:
(1) по большей части, указанием на maximum срока, который мог быть назначен судом;
(2) указанием на minimum срока (ст. 350, 342 УГС);
(3) общим требованием о недопущении медленности в делопроизводстве (ст. 784 УГС).
Первые два вида из названных выше «законных» сроков, имеют самое непосредственное отношение к вопросу об установлении действительных, подлинных, истинных обстоятельств дела в гражданском процессе.
Ограничение сроков для представления доказательств.
Характеризуя процессуальные действия сторон как способы осуществления их процессуальных прав, выделял такие их свойства как «срочность (преклюзивность)» и «отменимость».
«Срочность (преклюзивность)» определялась как ограничение существования процессуальных прав определенными промежутками времени, в течение которых они должны быть использованы их обладателями. Истечением преклюзивного срока процессуальное право погашалось.
«Отменимость» – означала право тяжущихся по своей воле осуществлять сначала одни, а затем иные процессуальные права («начать осуществление прав или не начать, прервать в любой момент, возобновить, опять прекратить т. п.»).[65] При этом, «отменимость» тяжущимися процессуальных действий также была ограничена во времени наступлением того юридического последствия, ради которого действие было совершено.[66]
Среди «отменяемых» выделялась категория процессуальных действий, включавшая «фактические действия, направленные на доставление суду материала для постановления решения и на оказание ему помощи при установлении фактической и юридической сторон дела».[67] К этой категории процессуальных действий, а именно: «представление новых доказательств, документов, повторение ходатайства о вызове свидетелей и др.», - применялся такой «предел отменимости», как «конец последнего заседания пред постановлением решения судом второй инстанции».[68]
Несмотря на то, что прямо не указывал на взаимосвязь положений об ограничении сроками представления сторонами доказательств с условиями достижения истины в состязательном процессе, резонно заметить следующее. Ограничение представления доказательств во времени, логично должно было вести к признанию необходимости принятия судебного решения по имеющимся к моменту его принятия доказательствам. Если дело разрешалось в первой и в апелляционной инстанциях, то по доказательствам, имеющимся к моменту принятия решения суда апелляционной инстанции. Следовательно, такое решение не могло приниматься на основе «материальной правды», понимаемой как установление действительных обстоятельств дела на основе всех имеющихся, где бы то ни было, представляемых сторонами или получаемых /или «по усмотрению суда» доказательств на любой стадии судебного разбирательства без ограничения каким бы то ни было сроком.
Процессуальные сроки представления доказательств versus «объективная истина»
Наиболее сильные аргументы в пользу того, что существование сроков для совершения процессуальных действий, а главное сроков для рассмотрения и разрешения гражданских дел, само по себе означает фактическое отрицание «объективной истины» как цели гражданского процессуального права, были приведены российской доктрине профессором Гольмстеном в 1894 году. Он сформулировал их следующим образом.
“В настоящее время уже перестали утверждать, что судья доискивается объективной истины. И действительно, … [с возложением на судью такой задачи] немыслимо было бы стройное производство суда; пришлось бы уничтожить все процессуальные сроки, установленные именно ради возможности самого процесса; пропущение этих сроков влечет за собой невыгодные последствия; часто благодаря пропущению срока, например, срока предъявления разрушающего возражения одной стороною, другая сторона выигрывает процесс и, следовательно, неправо обращается в право; дабы такого случая не было, приверженцы объективной истины действительно должны уничтожить все сроки; с уничтожением же их порядок в производстве нарушился бы в том смысле, что отыскание новых доказательств заставляло бы каждый раз снова подымать процесс и ему не было бы конца; суд не мог бы игнорировать этих доказательств, так как оставление их без внимания давало бы повод думать, что решением не достигается объективная истина; ….».[69]
Как будет показано далее, позиция профессора Гольмстена оказалась правильной, и нашла свое подтверждение в содержании современных реформ гражданского судопроизводства, как в России, так и в Англии и в США, традиционно считающимися странами с состязательным гражданским процессом.
Юридическое значение доказательств и юридическая истина обладающего свойством res judicata судебного решения
полагал, что в юридическом значении доказательствами являются, во-первых, признаваемые законом средства удостоверения того, что утверждается, во-вторых, средства подтверждения «не объективной истины, даже не соответствие утверждаемого с действительно существующим, а условная формальная истина».[70] С этим утверждением в полной мере согласуется его определение цели процесса. «Решение – это та цель, - писал , - ради которой возникает и производится процесс; он решает дело по принципу res judicata pro veritate habetur; как-бы ни относительна была юридическая истина, она все-таки имеет к своим услугам исполнительный лист, судебного пристава и, в случае сопротивления, наряд полиции».
Значение «формальной силы» судебного решения для определенности гражданских правоотношений, установленных в судебном решении
С мнением фактически совпадают выводы проф. Гордона, изложенные в его фундаментальном труде «Иски о признании» (1906 г.), где проанализировано значительное число публикаций немецких юристов того времени. “Судебное решение, - утверждал проф. Гордон, - может быть далеко от истины. Соображения практической необходимости давно уже, однако, заставили законодателей предпочесть устойчивость и определенность гражданских правоотношений при условии лишь формальной истины судебных решений тому состоянию правового порядка, которое могло бы явиться результатом бесконечного искания истины материальной».[71]
«В вопросе о силе судебного решения приходится … считаться, с одной стороны, с опасностью закрепить решение, быть может, и ошибочное, и несправедливое, с другой – с опасностью создать бесконечную неопределенность правовых отношений. Какое из двух зол больше, в о п р ос п о л и т и к и п р а в а. Ответ может быть дан лишь по основанным на опыте соображениям о действительности и потребностях ее», - писал проф. Гордон и отвечал на поставленный вопрос, подкрепляя свой ответ ссылкой на опыт законодательств различных народов, которые признали «большим, совершенно невыносимым злом опасность необеспеченности права» и для устранения сочли н е о б х о д и м ы м п о з и т и в н ы й институт законной силы судебных решений».
«Таким образом, - заключал этот автор, - судебное решение, по соображениям политики права, должно обладать силою права: что подтверждено решением, должно на будущее время не подвергаться оспариванию; если суд установил, что истец имеет данное право, это и есть истина; поскольку, однако, решению лишь п р и д а е т с я, по специальному велению закона, значение истины, эта последняя является лишь истиною формальною, а решение обладает тою силою, которая обусловливается не материальною правдою, но лишь тем обстоятельством, что таков закон» (курсив мой – Е. В.).[72]
Ограничение в УГС сроков судебного разбирательства
«Велением закона», которым судебным решениям придавалось значение формальной истины, была установленная в дореволюционном гражданском процессуальном законодательстве окончательность судебных решений. Эти решения приобретали, сначала «формальную» законную силу, а по истечении 10 лет после приобретения «формальной» законной силы вступали, в так называемую, «окончательную» законную силу[73].
Формальную законную силу и свойство res judicata судебные решения приобретали: (а) по истечении установленных в УГС сроков на их апелляционное обжалование (по общему правилу – 4 месяца, «с причислением поверстного»); (б) по истечении сроков для подачи на общих основаниях апелляции или отзыва на заочное решение (двухнедельный срок «с причислением поверстного» со времени получения выписки из заочного решения либо со времени предъявления повестки об исполнении).
Кроме «обыкновенных способов обжалования» - апелляционного пересмотра и пересмотра не вступивших в законную силу судебных решений, - существовали в России, как и «у большинства народов Западной Европы» три чрезвычайных способа обжалования:
· «просьбы о кассации решения», общий срок для подачи которых составлял 4 месяца;
· «просьбы о его пересмотре вследствие открытия новых обстоятельств»,
· «просьбы третьих лиц» не привлеченных к участию в процессе об отмене решений, в которых разрешены вопросы об их правах и обязанностях.[74]
Согласно ст. 806 УГС: «Просьба о пересмотре решения оставляется без последствий, если подана по истечении десятилетнего срока с того времени, когда состоялось решение». Правило ст. 806 УГС первоначально было задумано, как применимое только к «просьбам третьих лиц», поскольку иначе невозможно было ограничить окончательный («предельный») срок для подачи таких жалоб. Однако, положение статьи 806 в УГС было по ошибке составителей УГС сформулировано в виде общей нормы. Эта норма получила толкование и применение как ограничивающая срок для возбуждения производства по делу в порядке любого из трех чрезвычайных способов обжалования[75].
|
Из за большого объема этот материал размещен на нескольких страницах:
1 2 3 4 |
