Официальный интернет-сайт ЦК КПРФ – ***** (стр. 2 )

  Разномастные русофобы и поныне любят паразитировать на ленинской фразе о необходимости защиты «русских инородцев от нашествия того истинно русского человека, великорусского шовиниста, в сущности подлеца и насильника, каким является типичный русский бюрократ» [26, т. 45, с. 401]. Но они обычно в упор не замечают добавление о том, что  держиморда этот достался новой власти в наследство от царизма «и только чуть-чуть подмазан советским мирром» [там же]. Стало быть, Ленин ведет речь лишь о властвовавшей верхушке Российской империи, проводившей в национальных «окраинах» политику насильственной русификации, но отнюдь не о всем русском народе, находившемся подчас в еще более униженном положении.

  Кроме того, хорошо известны его опасения, что «тончайший слой старой партийной гвардии» окажется растворенным «мелкобуржуазной швалью». Для того чтобы в большевистских организациях национальных республик мелкобуржуазный национализм окончательно не взял верх, были необходимы консолидированные усилия всей когорты революционеров ленинской школы. Но именно Народный комиссар по делам национальностей становился центральной  политической фигурой в решении этой сложнейшей задачи. не случайно отвела его ведущей роли несколько строк в своих воспоминаниях о Ленине: «Он знал хорошо взгляды Сталина на национальный вопрос, в Кракове они много говорили на эти темы… От человека, стоящего во главе работы на национальном фронте, требовалась широта кругозора, глубокая убежденность и уменье практически организовать дело. Поэтому-то и выдвинул Ильич на эту работу Сталина» [36]. Персонально на Сталине лежала вся полнота ответственности. Именно он превращался в главную мишень воинствующих националистов. Любое неверно выбранное им слово или даже интонация могли спровоцировать самые катастрофические последствия.

  В резолюции «Об отношениях между Закавказскими советскими республиками и РСФСР» пленума Кавказского бюро ЦК РКП (б) 3 июля 1921 г., на котором, между прочим, присутствовали Сталин и Орджоникидзе, говорилось:

  «1) Признать необходимым проведение в жизнь независимости кавказских республик (Грузии, Азербейджана (так в тексте – И. М.) и Армении) при безусловном сохранении существующих партийных отношений между Цека компартий этих стран и ЦЕКА РКП…

  2) Ввиду абсолютной необходимости взаимной военной и хозяйственной поддержки означенных советских республик, держащих общий фронт против империализма, признать необходимым заключение военной, торговой, хозяйственно-финансовой конвенции между Закавказскими республиками и РСФСР на началах добровольности» [37, с.40-41].  Разве в этом документе, разработанном при активном участии будущих фигурантов «грузинского конфликта», содержится хотя бы намек на возможное поглощение закавказских республик Россией? 

  Что же до пресловутой «автономизации», то она отнюдь не была выдумана Сталиным, а  осуществлялась де-факто с первых месяцев Советской власти. Еще в январе 1918 года Совнарком РСФСР принял решение ввести представителя Украины в состав нового российского правительства. После принятия IV Всеукраинским съездом Советов «О государственных отношениях между УССР и РСФСР» были объединены военные и экономические государственные органы обеих республик. А в июне 1920 года 30 членов Украинского ЦИК вошли в состав ВЦИК РСФСР.  В письме к украинскому пролетариату и крестьянству  по поводу победы над Деникиным, датированном 28 декабря 1919 года, Ленин вполне еще допускает вариант вхождения «незалежны» Украины в состав РСФСР: «Только сами украинские рабочие и крестьяне на своем Всеукраинском съезде Советов могут решить и решат вопрос о том, сливать ли Украину с Россией, оставлять ли Украине самостоятельной и независимой республикой и в последнем случае какую именно федеративную связь установить между этой республикой и Россией».  К тому времени в составе РСФСР, кроме Туркестанской и Башкирской республик, в период с 1920 по 1922 год были созданы Киргизская (Казахская), Татарская, Дагестанская, Горская и Якутская автономные республики, Коммуна немцев Поволжья, а также  Чувашская, Калмыцкая, Марийская, Удмурдская, Коми-Зырянская, Адыгейская, Кабардино-Балкарская, Карачаево-Черкесская, Чеченская, Горно-Алтайская автономные области. Бурятская область и Карельская трудовая коммуна в 1923 году были преобразованы в автономные республики.

  Вполне естественно, что наряду с образованием новых автономий, происходило активное вовлечение их руководителей в высшие органы власти РСФСР. Представители Азербайджана, Армении, Белоруссии, Грузии и Украины в соответствии с решением IX Всероссийского съезда Советов (декабрь 1921 года) также были включены в состав ВЦИК. В постановлении съезда «О советском строительстве» на сей счет говорилось: «Ввиду расширения федерации РСФСР (выделено мной – И. М.) и желания отдельных республик иметь своих представителей в высшем законодательном органе республики, IX съезд Советов постановляет во изменение постановления VIII съезда Советов увеличить состав Всероссийского Центрального Исполнительного Комитета до 386 человек» [38].  Таким образом, посланцы всех этих народов, наряду с русскими, на равных участвовали в управлении Российской Федерацией. 

  Сталин, теоретически обобщая складывающуюся практику советского государственного строительства, писал: «Единственно целесообразная форма союза между центром и окраинами  –  областная автономия окраин, отличающаяся особым бытом и национальным составом. Автономия эта должна связывать окраины России с центром узами федеративной связи…  Советская автономия не есть нечто застывшее и раз навсегда данное, она допускает самые разнообразные формы и степени своего развития. От узкой административной автономии (немцы Поволжья, чуваши, карелы) она переходит к более широкой, политической автономии (башкиры, татары Поволжья, киргизы), от широкой политической автономии – к еще более расширенной ее форме (Украина, Туркестан), наконец, от украинского типа автономии – к высшей форме автономии, к договорным отношениям (Азербейджан) (выделено мной – И. М.)» [37, с.40-41].  Данный сталинский текст был опубликован на страницах «Правды» 10 октября 1920 г. Но Ленин не счел необходимым опротестовывать идеи и принципы, изложенные в нем. Не счел потому, что это все еще была общепринятая в то время партийная точка зрения. 

  Таким образом, «план автономизации» был выработан без всякой спешки,  не умозрительно, а на основании тщательного анализа богатейшего фактического материала, поступающего с мест. Причем ни о каком диктате со стороны Центра тогда еще не могло быть и речи. В пользу «автономизации» высказались и ЦК компартии Азербайджана, и коммунисты Армении, и  Закавказский крайком РКП (б) в целом. А вот в украинском руководстве мнения резко разошлись. , секретарь ЦК КП (б) Украины,  писал Сталину 4 сентября 1922 года: «Опыт истекшего года показал, что то положение, которое создалось на окраинах и, в частности, на Украине, приводящее к ряду конфликтов между ведомствами центра и мест, дальше длиться не может. Это положение, приводящее к тому, что ответственные товарищи должны тратить три четверти своего времени на урегулирование конфликтов, должно быть радикально пересмотрено, ибо оно не отвечает больше объективной обстановке. В каком направлении? Я полагаю, что в направлении ликвидации самостоятельных республик и замены их широкой автономией» [37, с.76-77]. Председатель Совнаркома Украины , горячий сторонник Троцкого, вообще отвергал и сталинскую «автномизацию», и будущий ленинский «федеративный союз». Он предлагал объединить советские республики на основе конфедерации, которая не предусматривала ни единого бюджета, ни единого плана экономического развития, ни единого гражданства, ни единой внешней политики. 

  22 сентября 1922 года, несмотря на продолжающуюся тяжелую болезнь Ленина, Сталину пришлось поставить перед ним давно назревший вопрос со всей жесткостью и прямотой: «Мы пришли к такому положению, когда существующий порядок отношений между центром и окраинами, т. е. отсутствие всякого порядка и полный хаос, становятся нестерпимыми, создают конфликты, обиды и раздражение, тормозят и парализуют всякую хозяйственную деятельность в общероссийском масштабе» [37, с.78]. Никакой антиленинской «крамолы», вопреки утверждениям Славина, в сталинском «плане автономизации» не было. Проблема заключалась лишь в том, что Сталин еще всецело придерживался господствующей в партии точки зрения,  в то время как ленинская мысль уже преодолела устоявшиеся на протяжении двух предреволюционных десятилетий представления и оставила их далеко позади. Но на то он и гений. Недаром же Циолковский назвал Ленина человеком будущего.

  Этот беспристрастный вывод подтверждает и  , активный участник тех событий. А уж в его непредвзятости сомневаться не приходится.  Дважды – и при Сталине, и во времена Хрущева – он попадал в жестокую «опалу» за свою неудобную прямоту и склонность к спору с первыми лицами страны. «Сталин в практических делах был не то, чтобы сильней, но был более упорным – это ему немного мешало. Да, мешало. По национальному вопросу он был большой специалист, а вот при создании Союза Советских Социалистических республик он держался старой ленинской линии, чересчур упорно шел по ней, а Ленин шагнул дальше» [39, с.208].

  Нет никаких оснований сомневаться в том, что Сталин  глубоко осмыслил и принял ленинский вариант будущего Союза. Принял внутренне, без всяких оговорок. Не без согласия Ленина он возглавил комиссию по разработке проекта закона об образовании СССР, сформированную Октябрьским (1922 года) пленумом ЦК партии.  В соответствии с ленинским видением объединения советских республик Сталин переработал и собственноручно написанную им резолюцию комиссии Оргбюро ЦК РКП (б), и многие другие документы. 

  Не столь однозначен, как он видится Славину, и ответ на вопрос о том, на чьей стороне был Ленин в «грузинском инциденте». Ленинская позиция, высказанная в телеграмме членам ЦК Компартии Грузии от 01.01.01 года, была вполне отчетливой: «Удивлен неприличным тоном записки по прямому проводу за подписью Цинцадзе и других, переданной мне почему-то Бухариным, а не одним из секретарей Цека.  Я был убежден, что все разногласия исчерпаны резолюциями пленума Цека при моем косвенном участии и при прямом участии Мдивани.  Поэтому  я  р е ш и т е л ь н о  о с у ж д а ю  б р а н ь  п р о т и в   О р д ж о н и к и д з е   и   н а с т а и в а ю   н а   п е р е д а ч е  в а ш е г о  к о н ф л и к т а  в  п р и л и ч н о м  и  л о я л ь н о м  т о н е  н а  р а з р е ш е н и е   С е к р е т а р и а т а   Ц К  Р К П (б)  (разрядка моя – И. М.), которому и передаю ваше сообщение по прямому проводу» [26, т.54, с.299]. Этот и некоторые другие документы говорят о том, что в принципе Ленин был за сохранение Закавказской федерации, а потому считал позицию «независимцев» в корне ошибочной. Но его до крайности возмутили методы отстаивания политической линии ЦК партии, выбранные Орджоникидзе. «Кулачный» способ убеждения несогласных Ленин и расценил как возрождение шовинистических нравов царского чиновничества в наиболее уродливом их виде. 

  Группа Мдивани получила решительный отпор и на XII съезде РКП (б), где ленинское письмо «К вопросу о национальностях или об «автономизации»» было оглашено по делегациям. Сохранилась записка Сталина, адресованная Бухарину, взявшему на себя политически выгодную роль адвоката «обиженных» грузинских руководителей. Отстаивая свой проект резолюции съезда по национальному вопросу, Сталин пояснял ему: «У меня нигде не сказано, что борьба с антирусским национализмом «столь же важна», наоборот, у меня сказано, что борьба с русским национализмом важнее (выделено мной – И. М.). Я говорю, не «столь же важна» борьба с антирусским национализмом, а столь же «необходима и обязательна»» [37, с.113-114]. 

  Никак не стыкуется с соображениями Славина и телеграмма, направленная Сталиным 21 марта 1923 года секретарю Закавказского крайкома РКП (б) : «Я узнал от Куйбышева и Каменева, что при организации Закреспублик ЗакСНК отобрал у нац[иональных] СНК почти все комиссариаты, кроме пяти или шести бытовых комиссариатов. Я считаю эту комбинацию вместе с Каменевым и Куйбышевым неправильной и незаконной. Федерацию Закреспублик надо составить так, чтобы у  нац[иональных] СНК остались, кроме шести бытовых, еще пять хозяйственных, вместе с РКИ. Нельзя ставить национальные республики Закавказья [в] худшее положение, чем Крымскую или Якутскую. Эту ошибку надо исправить и немедленно»  [37, с.106].

  Сторонники славинской «концепции» могут возразить, что на подобные «компромиссы» Сталин вынужден был идти только под давлением авторитета Ленина. А в действительности он только и делал, что «строил козни» нерусским народам и давным-давно вынашивал «имперские планы». Но в отличие от чьих-либо домыслов, истина всегда конкретна.  И главный ее критерий заключается в ответе на простой вопрос:  что стало с государственным устройством СССР после смерти Ленина, изменились ли заложенные при нем фундаментальные принципы взаимоотношений союзного центра с национальными республиками?

  Ответ вполне очевиден. За весь период послеленинского развития Советского многонационального государства вопрос о вхождении в Российскую Федерацию на правах автономии какой-либо союзной республики (за исключением Карело-Финской, существовавшей с 1940 по 1956 год) не поднимался ни разу. Напротив, в 1929 году - Таджикистан, а в 1936 году - Казахская и Киргизская автономные республики – были преобразованы в самостоятельные субъекты Союза ССР. С тех самых пор, как Х съезд РКП (б) постановил «помочь трудовым массам невеликорусских народов догнать ушедшую вперед Центральную Россию», и до последних дней существования КПСС и СССР мало что изменилось. 

  Для полноты картины приведем всего три свидетельства тех, кто в разное время входил в состав высшего советского и партийного руководства. В конце двадцатых годов , на тот момент - председатель СНК СССР, говорил: «Колониальная политика, например, Великобритании заключается в развитии метрополии за счет колоний, а у нас – колоний за счет метрополии» [40] *. 

  Через шестьдесят лет министр геологии СССР , которого при всем желании очень трудно заподозрить в великорусском шовинизме, отмечая невиданный рост социально-экономического и культурного потенциала национальных окраин, недоумевал: «Назовите мне такую империю, в которой бы все это создавалось за счет  усилий метрополии, затрат и жертв исконно российских нечерноземных областей, хиреющих и теряющих свой основной человеческий потенциал и в результате превратившихся в безлюдные пустыни» [41]. , один из руководящих работников аппарата ЦК КПСС, в 1972 году в своем дневнике отмечал, что «отличие нынешнего национализма в том, что его главным носителем является республиканский аппарат, а истоки его в том, что «колониальные окраины» живут много лучше, чем российская «метрополия», они богаче и чувствуют «свои возможности». Благодарность же – не политическое понятие» [42]. 

  Фактически то же самое признавалось и в популярном «Очерке теории социализма», одним из авторов которого, кстати, был : «Надо подчеркнуть, что русский народ совершил интернационалистский подвиг, выполнив этот завет . Вместе с тем время по преимуществу односторонней помощи давно уже прошло; наступила пора, когда помощь должна стать по-настоящему взаимной. Однако на практике расчет в тех или иных республиках все еще делался на сохранение прежних отношений между русской нацией и окраинами страны, а ее собственные интересы не всегда в должной мере учитывались. К чему это привело, хорошо известно. Положение с Нечерноземьем – наглядная, но не единственная иллюстрация такого подхода» [43]. Особенно красноречиво этот справедливый вывод иллюстрируют демографические показатели. С 1959 по 1979 год общая численность русских, украинцев и белорусов выросла всего на 18,8 %, то есть увеличивалась более низкими темпами, чем в среднем по СССР (25,5%). В то же время численность тюркских народов возросла почти на 72%  [44]!

   Вся проблема состоит в том, что профессиональные хулители Сталина никак не могут, для начала, договориться между собой. Одни, вроде Славина, талдычат о том, что Сталин в угоду своим шовинистическим комплексам «гнобил» инородцев и всячески выпячивал русских. Другим, напротив, давно не дает покоя мнимый «заговор кавказцев» против многострадального русского народа. Дескать, грузин Джугашвили упорно «тянул» в руководство преимущественно славянского государства своих земляков из Закавказья (Орджоникидзе, Берию, Енукидзе, Микояна и прочих). Обе цепочки рассуждений пересекаются в одной и той же точке, именуемой элементарным невежеством. Ибо школьная линейка – весьма неподходящий инструмент для измерения высоты горной вершины. 

Ловкость рук и никакого мошенства

  Поражает та ловкость, с которой Славин выдает складно сочиненные им небылицы за

исторические реалии. Безапелляционность тона призвана сформировать у читателя впечатление, будто автор, по меньшей мере, лично присутствовал при описываемых им событиях. Так,  по Славину, «не выдерживает критики мнение некоторых исследователей о том, что до начала болезни Ленина никаких политических разногласий между Лениным и Сталиным не было. Еще до революции Сталин, вопреки сложившемуся мифу о его ученичестве у Ленина, пренебрежительно и даже высокомерно говорил о своем «учителе»: он  считал Ленина эмигрантом, далеким от знания российских проблем. По мнению Сталина, Ленин и другие эмигранты часто создавали «бурю в стакане воды»»  [3, с.64].

  Поскольку изнурять себя тщательным сбором доказательств не в правилах Славина, предоставим слово старой большевичке , отбывавшей вместе с  одну из сибирских ссылок. Она вспоминала: «В 1914 году, в конце сентября, когда последняя баржа пришла в Туруханский край, я приехала в ссылку и привезла наброски манифеста ЦК, семь тезисов Ленина о войне. Письмо с тезисами Ленина прислала в Красноярск на явочную квартиру для передачи в Туруханский край товарищу Сталину.

  Сталина я застала в селе Монастырском, он в это время гостил у тов. Спандарьяна, и передала ему тезисы Ленина о войне. Нужно было видеть товарища Сталина в тот момент… Взяв тезисы Ильича, Иосиф Виссарионович стал читать их вслух. Мы слушали внимательно. Он читал медленно и часто восклицал: «Правильно!».

  Тезисы Ленина о войне показали, что товарищ Сталин безошибочно стал на правильную ленинскую позицию в оценке сложного исторического момента. Они показали его полное единомыслие с Лениным. Сталин был необычайно рад, когда увидел, что тезисы Ленина подтвердили его установку по вопросу о войне» [45, с.20].

  Отлично понимая, что наскрести хоть что-нибудь существенное на тему идейно-политической борьбы между Лениным и Сталиным, за полным отсутствием таковой, не удастся, Славин прибегает к плутовству. Он пытается играть на «поле» психологии,  выискивая проявления их личной неприязни, что само по себе – пустейшее занятие.  Пустейшее, прежде всего, потому, что кое-где Славину и самому приходится «проговариваться», и, что называется,  «скрипя зубами», цитировать малоприятные для себя вещи. Так, он воспроизводит следующий характерный штрих из рассказа  о посещении Сталиным Ленина в мае 1922 года: «Они поцеловались с В. И. и Сталин вышел». Маловероятно, что Ленин, и без того чуждый любой фамильярности, стал бы лобызаться с врагом своего дела, и уж тем более – незадолго до того предлагать ему породниться:  «Однажды то ли в шутку, то ли всерьез он (Ленин – И. М.) сказал Сталину: «Иосиф Виссарионович, а почему бы вам не жениться на моей сестре?» На что Сталин, несколько сконфузившись, ответил: «А я уже женился. На Надежде Аллилуевой»» [46].

  До письменной размолвки 1923 года, так полюбившейся Славину, двух давних соратников связывала если не дружба, то уж во всяком случае – полное взаимное доверие и симпатия. Причем Ленин смело доверял Сталину не только труднейшие участки работы, а впоследствии - и ответственнейшие посты, но и собственную жизнь. Наиболее содержательной в этом отношении является книга воспоминаний Анны Аллилуевой, дочери профессионального революционера Сергея Яковлевича Аллилуева и сестры Надежды Сергеевны, супруги Сталина. Дабы предупредить возможные спекуляции насчет «тенденциозности» издания, вышедшего в свет в 1946 году, а также сомнения по поводу посвященности его автора в дела большевистского центра, приведем всего несколько строчек, написанных Лениным собственноручно: «Во время июльских дней, когда мне и Зиновьеву приходилось прятаться и опасность была очень велика, меня прятала именно эта семья, и все четверо (выделено мной – И. М.), пользуясь полным доверием тогдашних большевиков-партийцев не только прятали нас обоих, но и оказывали целый ряд конспиративных услуг, без которых нам бы не удалось уйти от ищеек Керенского»  [26, т.54, с.83]. 

  Итак, после июльских событий 1917 года Временным правительством издан приказ об аресте Ленина. Адрес квартиры Аллилуевых, где он жил в тот период, стал многим известен. Необходимо было срочно перебираться в более безопасное место.  Юная Анна стала очевидицей того, как «к часу, назначенному для ухода, пришел Иосиф Виссарионович. Собрались все в комнате  Ильича. Стали обдумывать, как переодеть Ленина, чтобы сделать его неузнаваемым… Остановились на том, что Ленина следует побрить. Через несколько минут Ленин уже сидел с намыленным лицом. Брадобреем был Иосиф Виссарионович. Без усов и бородки Ленин и в самом деле стал неузнаваем…  В сопровождении Сталина и отца Ленин вышел из квартиры. Шли поодиночке. Впереди шел Ленин. Поодаль шагали Сталин и отец. Все сошло благополучно. Спокойно дошли до Приморского вокзала, и оттуда, никем не замеченный в дачном переполненном вагоне, Владимир Ильич уехал на Разлив» [47, с.183-184].

  В книге А. Аллилуевой встречаются и другие крайне немногословные подтверждения отношений товарищества и простой человеческой теплоты, установившихся между двумя выдающимися личностями: «Иосиф Виссарионович зашел к Ленину часа через два после моего приезда. Они пили чай в комнате Ильича и долго совещались. Потом Сталин, торопясь, по какому-то срочному делу, ушел. Перед уходом он зашел на кухню и отвел маму в сторону.

- А как у вас с продуктами? Как Ильич питается? Ты смотри, Ольга (супруга    – И. М.), корми его по-своему.

  Когда Сталин ушел, мама засмеялась.

- А Ленин то же самое о нем спрашивал. «Вы, - говорит, - как Сталина кормите? Позаботьтесь уж о нем, Ольга Евгеньевна, он как будто осунулся…»» [47, с.177-178]. 

  Накануне вооруженного восстания в Петрограде, в момент наивысшей опасности, Ленин уже не довольствуется помощью своего постоянного связного и охранника. Ему необходим именно Сталин, и никто иной! В ту решающую ночь, по словам  , «Ильич было попросил Эйно ( – И. М.) привести к нему  т. Сталина, но из разговоров выяснилось, что сделать это почти невозможно, что Сталин, вероятно, в Военно-революционном комитете, в Смольном, что трамваи, вероятно, уже не ходят, что это отнимет уйму времени. Ильич решил, что он сам сейчас же пойдет в Смольный, и заторопился. Маргарите ( - И. М.) оставил записку: «Ушел туда, куда вы не хотели, чтобы я уходил. До свидания. Ильич»» [36, с.7-8]. 

  Если судить не по славинским текстам, а по историческим документам, то после Октябрьской революции деловая и духовная связь между Лениным и Сталиным еще более укрепилась. Лучше всего она прослеживалась в экстремальных обстоятельствах.  Одной из таких ситуаций стала сложнейшая операция по поводу гнойного аппендицита, угрожавшего жизни Сталина. Его лечащий врач впоследствии отмечал искреннюю заботу и участие Ленина в выздоровлении больного: «Владимир Ильич ежедневно два раза, утром и вечером, звонил ко мне по телефону и не только справлялся о его здоровье, а требовал самого тщательного и обстоятельного доклада… Владимир Ильич, видно, очень беспокоился и сказал мне: «Если что, звоните мне во всякое время дня и ночи». Когда на 4 или 5-й день после операции всякая опасность миновала и я сказал ему об этом, у него, видно, от души вырвалось: «Вот спасибо-то, но я все-таки каждый день буду звонить вам».

  Навещая Сталина у него на квартире, я как-то встретил там Владимира Ильича. Встретил он меня самым приветливым образом, отозвал в строну, опять расспросил, что было со Сталиным; я сказал, что его необходимо отправить куда-нибудь отдохнуть и поправиться после тяжелой операции, на это он: «Вот и я говорю то же самое, а он упирается, ну, да я устрою, только не в санаторию, сейчас только говорят, что они хороши, а еще ничего хорошего нет…»» [48]. 

  Узнав, что Сталин после короткого послеоперационного отдыха в окрестностях Нальчика уехал в Тифлис и там приступил к работе, Ленин направил 4 июля 1921 года секретарю Кавказского бюро ЦК РКП (б) Орджоникидзе следующую телеграмму: «Удивлен, что вы отрываете Сталина от отдыха. Сталину надо бы еще отдохнуть не меньше 4 или 6 недель. Возьмите письменное заключение хороших врачей» [49, с.418].  Несколько дней спустя, 17 июля, он телеграфирует тому же адресату: «Прошу сообщить, как здоровье Сталина и заключение врачей об этом» [50, с.74]. Еще через неделю, 23 июля, Ленин снова беспокоится: «Сообщите фамилию и адрес доктора, лечащего Сталина, и на сколько дней отрывали Сталина» [50, с.263]. Неподдельные теплота и сердечность прочитываются в этих трогательных словах.

  Ленинский контроль за состоянием здоровья Сталина не ослабевал и после возвращения последнего в Москву. 28 декабря глава Советского правительства пишет своему секретарю Фотиевой: «Напомните мне завтра, я должен видеться со Сталиным и перед этим по телефону соедините меня с Обухом (доктором) о Сталине» [51]. Весьма показательна и такая записка, написанная его рукой в конце декабря 1921 года: «Когда Сталин встанет (не будить его), сказать ему, что я с 11 на комиссии (у меня) и что я прошу Сталина дать мне его телефоны (если Сталин уйдет), ибо мне надо по телефону поговорить с ним» [там же].

  Вообще, пристальное внимание к бытовым «мелочам» в жизни близких людей очень характерно для Ленина. Целиком  поглощенный государственными заботами, он посчитал не менее важным 15 ноября 1921 года обратиться к коменданту московского Кремля  со следующей, казалось бы, пустяковой просьбой: «У Сталина такая квартира в Кремле, что не дают ему  спать (кухня – слышно с раннего утра).

  Говорят Вы взялись перевести его в спокойную квартиру. Прошу Вас сделать это поскорее и написать мне. Можете-ли это сделать и когда» [там же].

  Еще одна записка по тому же поводу была адресована секретарю Президиума ВЦИК : «Нельзя ли ускорить освобождение квартиры, намеченной Сталину? Очень прошу Вас сделать это и позвонить мне … удается ли или есть препоны»  [49, с.428].  13 февраля 1922 года он, помимо прочего, вновь напоминает Енукидзе: «Квартира Сталина. Когда же? Вот волокита!» [26, т.54, с.162] .

  Все эти давно опубликованные материалы, казалось бы, не оставляют места для псевдоисторических спекуляций. Но охота, говорят, пуще неволи. Какой-то нездоровый и неуемный азарт Славина-«игрока» все время превалирует над разумом Славина-ученого. Временами он так «заигрывается», что и вовсе опускается до тривиальной лжи: «Летом 1917 года Сталин допускал возможность явки Ленина на суд по поводу его обвинения в связи с Германией, и это не смотря на то, что Временное правительство хотело и могло его арестовать» [3, с.64]. Такое можно было написать разве что в расчете на весьма невысокий уровень исторического образования своего читателя. Славин настолько одержим страстью к фальсификациям, что готов, по всей вероятности, «поставить на карту» даже собственную научную репутацию. А как еще надо понимать историка, готового «опровергнуть» любой источник, не вписывающийся в «прокрустово ложе» выдуманных им схем?

  Спустя годы напишет о тех невероятно напряженных днях: «7-го мы были у Ильича на квартире Аллилуевых вместе с Марией Ильинишной (так в тексте – И. М.). Это был как раз у Ильича момент колебаний. Он приводил доводы за необходимость явиться на суд. Мария Ильинишна горячо возражала ему. Каменев в это время находился на другой квартире поблизости. Я заторопилась. «Давай попрощаемся, - остановил меня Владимир Ильич, - может не увидимся уж». Мы обнялись. Я пошла к Каменеву и передала ему поручение Владимира Ильича. Вечером т. Сталин и другие убедили Ильича на суд не являться и тем спасли его жизнь» [36, с.283-284].  

  еще более конкретен: «Ногин довольно робко высказался за то, что надо явиться и перед гласным судом дать бой. Таково было мнение значительной части московских товарищей. Владимир Ильич со свойственной ему ясностью сказал, что никакого суда не будет. Сталин решительно против явки к властям. «Юнкера до тюрьмы не доведут, убьют по дороге», - говорит он (выделено мной – И. М.)» [52].  Буквально о том же  свидетельствует и : «В первый же день по переезде Ильича в нашу квартиру к нему вместе со Сталиным зашел Серго Орджоникидзе. Был тогда и Ногин, была Стасова. Обсуждали, следует ли Ильичу отдать себя в руки временного правительства. Сталин и Серго возражали единодушно – для них было ясно, что обещаниям Керенского верить нельзя.

  - Юнкера убьют Ленина, прежде чем доставят его в тюрьму, - сказал Сталин»  [47, с.181].   

  Столь же непроходимый «частокол» из собственных нелогичных обобщений и абсурдных умозаключений возводит Славин и вокруг ленинской статьи  «Как нам реорганизовать Рабкрин?». Оказывается, задумав ее, Ленин руководствовался отнюдь не великой целью упрочения рабоче-крестьянской власти, которой он, без остатка, посвятил всю свою жизнь, а всего лишь мелочным желанием найти хоть какой-нибудь повод «подмочить» деловую репутацию Сталина: «Отсюда вытекало и его (Ленина – И. М.) общее требование к качеству работников нового аппарата: «лучше числом поменьше, да качеством повыше». Но именно данному требованию не удовлетворял наркомат Рабкрина, которым руководил Сталин. В нем было много случайных людей, он не справлялся со своей главной функцией – ревизией других аппаратов, в нем господствовали бюрократизм и очковтирательство. Ленин считал, что «хуже поставленных учреждений, чем учреждения нашего Рабкрина нет и что при современных условиях с этого наркомата нечего спрашивать»» [3, с.29].   

  Процитированные выше строки были надиктованы Лениным 2 марта 1923 года.  Но вся штука в том, что к тому времени Сталин уже, без малого, год не являлся наркомом Рабоче-крестьянской инспекции! Сразу после избрания генеральным секретарем  ЦК РКП (б) он оставил этот пост, передав его . В протоколе Пленума ЦК РКП (б), состоявшегося 3 апреля 1922 года, по предложению Ленина на этот счет было особо отмечено: «Тов. Сталину поручается немедленно приискать себе заместителей и помощников, избавляющих его от работы (за исключением принципиального руководства) в советских учреждениях.

  ЦК поручает Оргбюро и Политбюро в 2-х недельный срок представить список кандидатов в члены коллегии и замы Рабкрина с тем, чтобы т. Сталин в течение месяца мог быть совершенно освобожден от работы в РКИ» [53].   

  Возглавив Рабоче-крестьянскую инспекцию, Цюрупа совмещал еще и должности заместителя председателя Совнаркома, председателя Госплана СССР. Больше того, во время болезни Ленина ему пришлось фактически руководить всей текущей работой Советского правительства. Потому и неудивительно, что дела в отдельно взятом наркомате пришли в запустение. Но Славину непременно нужно «повесить» всё это на Сталина.  Экий путаник этот Славин! Недаром еще Энгельс полушутя предупреждал: имеешь дело с профессором, приготовься к самому худшему.

  Когда наш «известный политолог и публицист» пытается взяться за трагическую и морально тяжелую тему последних дней и смерти , то своим несуразным, сбивчивым и путанным ее изложением невольно вызывает жалость к себе. Порой он расписывается в совершенной беспомощности что-либо понять: «Здесь есть какое-то необъяснимое противоречие в свидетельствах Крупской» [3, с.94].  Ещё бы! Неточности и противоречия встречаются не только в литературном наследии Надежды Константиновны. Вот характерный отрывок из мемуаров : «Помню, 21 января, во второй половине дня, я зашел на квартиру к Сталину, чтобы посоветоваться с ним пот ряду вопросов, связанных с нашими северокавказскими делами… Не прошло и 30-40 минут нашей беседы, как вдруг, неожиданно, в комнату ворвался крайне взволнованный и возбужденный Бухарин  и не сказал, а как-то выкрикнул, что из Горок позвонила Мария Ильинична и сказала: «Только что, в 6 часов 50 минут, скончался Ленин» [54, с.235].   

  А вот как прозвучал тот же эпизод на Пленуме ЦК ВКП (б) в феврале 1937 года из уст самого : «Вот же они были при смерти Ильича: Мария Ильинична, Надежда Константиновна, доктор и я» [55].   

  Закономерно возникает вопрос: так кто же из них прав?! 

  И тут, лет эдак через девяносто, вдруг появляется некто с претензией не только «поправить» запутавшихся «недотеп» - соратников Ленина, но и заодно растолковать нам, несмышленым своим современникам, как все обстояло на самом деле! Однако в том-то и соль, что историческая правда ему малоинтересна. Во что бы то ни стало, «не мытьем, так катаньем», требуется доказать лишь одно: Сталин – хладнокровный убийца. Здесь Славину все абсолютно ясно. Из множества «версий» главной он рекомендует считать ту, по которой Ленин был отравлен.  Только вот незадача – вновь и вновь упорно мешают факты и очевидцы.

  Вопреки рекомендациям врачей, специальному решению Политбюро, стремлению друзей и соратников оградить тяжелобольного от всех политических сложностей и неурядиц, негативная информация все равно просачивалась к нему. Смертельную развязку явно ускорило ознакомление Ленина с документами XIII партийной конференции, завершившей свою работу 18 января 1924 года. Снова вчитаемся в воспоминания  : «Суббота и воскресенье ушли у нас на чтение резолюций. очень внимательно, задавая иногда вопросы. Чувствовалось, что содержание материалов очень его огорчило. Наблюдавшие его в эти последние часы отметили, что он перестал смеяться, шутить, погрузился в какие-то думы» [56]. Непосильные в таком состоянии интеллектуальные и психологические нагрузки совпали с резкой переменой погоды. Необычайно усилился мороз. В те январские дни 1924 года он доходил до минуса сорока. Подобные перепады температуры и атмосферного давления, как известно, провоцируют лавину смертей людей, страдающих сердечно-сосудистыми заболеваниями. Именно от кровоизлияния в мозг скончался и Ленин.