Константин Заслонов (стр. 3 )

— Я назначаю вас в угольный склад, — быстро сказал шеф.

«Отвалил, — нечего сказать! Это он по одежке встречает… Угольный склад… На худой конец возьмем и это, но надо поддержать престиж советского инженера»!

— Благодарите шефа, Генрих Густавович, но я не буду… Поищу другой работы: я ведь инженер.

Эти две фразы Манш переводил что-то очень долго.

Когда Манш окончил говорить, шеф чуть сощурил глаза и сказал:

— Хорошо. Господин Сацлоноф, назначаю вас начальником русских паровозных бригад. Завтра явитесь на работу!

Он встал, показывая, что разговор окончен.

Заслонов поклонился и вышел. Манш остался в кабинете шефа.

Константин Сергеевич шел и ликовал: «Теперь мы тут рубанем!»

V

В эту ночь Заслонову не спалось. Он лежал и думал.

Сегодня он начнет работать в депо. Константин Сергеевич обдумывал свою будущую роль. С одной стороны, надо держать себя так, чтобы не возбудить подозрений. Несмотря на любезность Манша, за каждым шагом нового начальника паровозных бригад будут зорко следить десятки глаз.

А с другой, — душа рвется к борьбе с врагом. Руки чешутся — мстить, мстить и мстить фашистам!

Но прежде чем он найдет способ, как удобнее и действеннее вредить врагу, надо подобрать людей. Всех, кого знал раньше, надо пересмотреть заново: не доверять своим прежним представлениям о них. «Протереть его наждачком!»

«Нужно действовать крайне осмотрительно, не спеша, но всё-таки нужно торопиться. Дорог каждый час, дорога каждая минута. Надо помочь Красной Армии: ведь железнодорожник — родной ее брат! Надо сделать так, чтобы сорвать, застопорить этот непрерывный бег фашистских поездов, — тех, что день и ночь мчатся на восток, тех, что везут на фронт под Москву солдат в грязно-зеленых шинелях, длинноствольные пушки и неуклюжие громады танков с черными пауками на бортах.

Под откос их!»

С такими мыслями лежать было невмочь.

Заслонов пришел в нарядческую раньше всех. Оказывается, для него уже было приготовлено место: посреди двух нарядческих столов стоял третий.

Следом за Константином Сергеевичем пришел на работу Штукель. Сегодня Штукель сразу узнал Заслонова, первым ему поклонился и назвал: «господин Заслонов».

Пришел и фриц. Он изобразил на своей унылой физиономии некоторое подобие улыбки и отрекомендовался: «Фрейтаг»[3].

Глядя на него. Заслонов невольно вспомнил белорусскую поговорку: «Сморщился, как худая пятница».

«Вот уж действительно по шерсти и кличка!»

День начался.

В нарядческую входили немецкие и русские паровозники. Фашисты были вооружены карабинами или пистолетами.

Русские бригады — старые знакомцы Заслонова, — неожиданно увидев его тут, не знали, что и подумать и как себя с ним держать.

Первое, что ясно отражалось на лице каждого при виде дяди Кости, была радость, смешанная с удивлением. Но это длилось только короткий миг. Удивление так и оставалось, а радость быстро уступала место презрению, насмешке, которая вспыхивала в глазах, а у более молодых и непосредственных — прямой ненависти.

Константин Сергеевич Заслонов, их ТЧ, их дядя Костя которого они так уважали и любили, Заслонов-патриот работает у фашистов! Сидит рядом с презренным предателем Штукелем!

О том, что Заслонов вернулся в Оршу, что кто-то видел его на улице, уже говорили в нарядческой.

Выходило так, что фактически каждый из них пока что работал на врагов. Но они работали не по своей воле, а по принуждению, присланные в депо из концентрационного лагеря, откуда всех железнодорожников отправляли по месту прежней работы. Они терзались тем, что вынуждены тут работать, презирали себя, но люто ненавидели фашистов и только ждали удобного случая, чтобы посчитаться с врагом.

Но в их представлении Заслонов ни в коем случае не мог остаться у фашистов. Значит, он добровольно перешел к врагу.

Они были ошеломлены…

Это представлялось чудовищным, невероятным.

А Заслонов сидел за своим столом — невозмутимый, неторопливый. И, кажется, не всматриваясь в лица, он видел всю эту смену чувств.

Часу в десятом в нарядческую вошел по-всегдашнему сутулый Норонович.

Заслонов сговорился с товарищами, что для начала он в первый же день примет на работу двух своих — Нороновича и Алексеева. Остальные должны были прийти через день-два.

У перегородки задержалась группа немецких машинистов. Они кончали разговор со своим нарядчиком и заслонили Нороновичу сидящих за перегородкой. Норонович обошел их слева и увидел перед собою за перегородкой Штукеля. Они встретились глазами — и быстро разошлись.

Норонович протиснулся к Заслонову. Его лицо посветлело.

— Здравствуйте, това… — разлетелся он, — и осекся.

Штукель хитро покосился на Заслонова, но начальник русских паровозных бригад остался непроницаемым.

— Здравствуйте, господин Норонович, — сухо ответил Заслонов. — Что вам угодно?

Каждый оршанский паровозник знал эту интонацию Заслонова. Дядя Костя говорил так, когда собирался отчитывать механика за какую-либо тяжелую провинность: задержку в пути, опоздание к поезду.

Норонович помрачнел, насупился. Он мысленно посылал себе «чорта-дьявола» за свою оплошность.

«Конспиратор, партизан!» — колол он себя.

Не поднимая головы, он вялым голосом стал просить принять его на службу. Заслонов повел его к шефу.

Норонович еще не опомнился от недоразумения, был зол на себя и смотрел угрюмо.

Шеф не возражал против принятия его на работу, но спросил:

— А он не заснет в будке?

— Нет, нет! — улыбнулся Заслонов. Машинист был принят.

Когда вышли в коридор, Норонович хотел было что-то сказать в свое оправдание, но Константин Сергеевич так взглянул на него («тоже нашел место!»), что тот поперхнулся.

Немного спустя пришел Алексеев.

Флегматичный Норонович не мог внушать по виду никаких опасений. Глядя на него, думалось: это спокойный человек, исправный машинист. За Нороновича Заслонов не боялся, что он не придется по вкусу немцам.

Но молодой, бойкий Алексеев, с живыми глазами, быстрыми движениями, слишком напоминал красноармейца. Сговариваясь накануне. Заслонов предупредил Алексеева, чтобы он, хоть для первого знакомства, держал себя косолапее, что ли. И теперь, когда Алексеев вошел и звонко сказал, не обращаясь ни к кому лично, «Здравствуйте!», — это старинное общерусское приветствие прозвучало очень по-советски.

Штукель сразу поднял от стола голову и насторожился.

Алексеев, не обращаясь ни к кому, спросил:

— Как поступить на работу?

Заслонов повел и его к шефу.

— Вот хороший машинист. Гут машинист! — аттестовал он Алексеева.

Контенбрук недоверчиво посмотрел на вошедшего.

Этот паренек не понравился Контенбруку: в нем было что-то очень большевистское. Шеф спросил:

— А сколько ему лет?

— Двадцать пять.

— Он не может быть машинистом.

— Почему?

— У нас машинист должен иметь не менее тридцати лет.

— Он уже пять лет ездит машинистом.

Но шеф упрямо стоял на своем: «Нет, нет! Это мальчишка!»

«Если бы ты знал, как этот «мальчишка» вывел из Борисова последний поезд!» — подумал Заслонов.

Пришлось зачислить Алексеева помощником машиниста.

VI

Заслонов назначил Нороновича и Алексеева в разные паровозные бригады, чтобы через них узнать побольше народа. Нороновичу он дал в помощники молодого паренька Васю Жолудя.

Вася был отрезан с эшелонами под Ярцевом, попал в концентрационный лагерь, а оттуда в депо.

— Парень, по всей видимости, наш, подходящий, — сказал Нороновичу Заслонов. — Его можно иметь в виду, но всё-таки надо проверить: был у фашиста в лапах.

— Не успеет парень у меня полтонны угля сжечь, как я увижу, чем сегодня Вася дышит. Он с Капустиным когда-то ездил. Тот смеялся, что Вася очень любит покушать и знает наперечет, на какой станции много яблок, где хорошая рыба, а в общем парнишка, говорят, неплохой. — ответил Норонович.

Сегодня Норонович после большого перерыва впервые пришел в комнату при депо, где паровозники обычно ожидали назначения в очередную поездку. Комната осталась та же: три окна, выходящие на тракционные пути, но вид ее сильно изменился. Раньше это был чистый, уютный уголок со столом, стульями, занавесками на окнах. А теперь здесь не было никакой мебели. Полкомнаты отгораживали простые нары, на которых валялась тертая, грязная солома.

Да и самочувствие, с которым Норонович сегодня входил сюда, было совершенно иное, чем прежде. Тогда он широко распахивал дверь, входил хозяином, а теперь шел робко.

— Здорово, механики! — негромко сказал Норонович, входя. (Он уже хорошо запомнил, где и кому можно говорить «товарищ»).

— Здорово! — ответил кто-то из угла. Остальные не обратили на него внимания, были заняты своим.

В комнате ждало много народа. Несколько человек спали на нарах. Трое машинистов — Мамай, Игнатюк и Ходасевич — разговаривали лежа. У топившейся печки собралось несколько человек: кто сидел на корточках, кто на полу. Среди них Норонович увидал стариков машинистов: Куля — он вечно кашлял — и Островского. Возле них собралась молодежь.

К Нороновичу подошел невысокий, но плотный Вася Жолудь. Его улыбающееся, приветливое лицо было из тех, о которых говорят: «Бледный, как пятак медный».

— Здравствуйте, Василий Федорович!

— Ну, что, тезка, собираемся в путь-дорогу? — спросил Норонович.

— Придется.

— А ты уже на немецком паровозе ездил?

— Как же, ездил с Капустиным. У них, Василий Федорович, на товарном не по три человека, как у нас, а по двое, без кочегара.

— А паровозы какие?

— Серия «52» и «54».

— Лучше наших?

— Где-е там! — махнул рукой Вася. — Ихние паровозы небольшие. Далеко немецким до нашего «ФД», как моське до слона! Когда немецкие паровозники увидали наш негодный, поврежденный бомбежкой «ФД» возле депо, они не верили, что он сделан в Советском Союзе. Мотают головами и лопочут: «Америка, Америка!» А Капустин показал на дощечку, на которой выбито по-русски, где построен паровоз. «Не верите, — говорит, — прочтите!» Нашелся один грамотей, прочел: «Ворошиловоградский завод». Так потом немцы стоят и только белками ворочают: «О, руссише! Колоссаль!» — смеялся Вася. — В ихнем паровозе одно хорошо: на лобовом листу ящик такой есть: в нем можно пищу подогревать!

Норонович сощурился: Вася Жолудь верен себе.

— Было бы что, браток, подогревать, мы и без ящика найдем где! А кроме ящика, особых отличий нет?

— Нет. Вот разве пресс-масленка. Она у них внутри, слева, вот так, — показал рукой Вася. — А водяной насос у немцев смешно называется: «вассер-пумпа»…

— Ладно, разберемся во всем. Объездим и немецкого коняку. Справимся!

Норонович сощурился в улыбке и, секунду помедлив, негромко переспросил:

— Как, тезка, думаешь: справимся… с немцем?

— Справимся, Василий Федорович! — уверенно ответил Вася.

Норонович уже чувствовал: парень не изменился и не изменит.

— А если так, тогда давай закуривать.

И Норонович полез в карман за табаком.

— Спасибо, я только что курил.

— Ну, как хочешь.

Норонович отошел к стенке. Он стал между нарами и печкой, чтобы слышать, что говорят и там и тут.

А разговоры с обеих сторон велись интересные: на нарах обсуждали положение на фронте, а у печки — промывали косточки Заслонова.

«Только бы Вася не помешал!» — подумал Норонович, неторопливо принимаясь свертывать папироску.

Но Вася уже был увлечен другим. Он поставил на подоконник сумку от противогаза, которая у всех паровозников служила дорожным мешком, и доставал оттуда вареную картошку и огурцы, собираясь подкрепиться на дорогу.

Норонович слушал, что говорят слева. С нар доносилось:

— Да, а Гитлер уже под Москвой, вот как!

Сказано это было не то с сокрушением, не то с удивлением.

Норонович, не поворачивая головы, узнал по голосу: это говорил Мамай.

— И Наполеон под Москву ходил а что толку? — с жаром возразил Ходасевич.

— Теперь не при Наполеоне!

— Вот то-то, что Гитлер не Наполеон!

— Я вломлюсь нахалом в чужой дом, — скажешь, мне не дадут по шеям? — вмешался в спор Игнатюк.

— Будет сила — дадут, а не будет — и так останется! — возражал Мамай.

— Не будет, а е с т ь!

— Что-то не видно!

— Увидишь!

Норонович подошел с папироской к печке, собираясь прикуривать. У печки говорили о Заслонове.

— Смотрю вчера и глазам своим не верю: дядя Костя! — с возмущением рассказывал Пашкович.

— Да-а, вот тебе и дядя Костя! — протянул Куль и сразу закашлялся.

— И из-за чего пошел к ним?

— Известно из-за чего: из-за денег! — ответил Пашковичу молодой кочегар.

— А мне думается, как это… Я не знаю… Не верю… — выпалил Белодед.

— Не веришь? Вот пойдешь к нему за маршрутом, поверишь. Кто тебе подпишет наряд вести немецкий поезд, как не Заслонов?

Норонович протиснулся к печке. Разговор на секунду прервался, — Василий Федорович разобщил говорящих.

«Хворостят бедного Константина Сергеевича ни за что! Вот бы сам он послушал!» — думал, прикуривая, Норонович и отошел на прежнее место.

— Да-а, запрягли. Как им удалось это, не знаю, а запрягли! — кашлял, но продолжал интересный разговор Куль. — Теперь Заслонов повезет!

— Повезет! — поддержало несколько голосов.

— Сидит, только брови хмурит.

— Он и раньше никогда горлом не брал.

— Это и верно. А лучше, если бы брал. Если б кричал, как другой, ругал бы. Вот у меня был такой случай в прошлом году в январе, — начал Островский. — Возвращаюсь я из Лепеля с товарным на «щуке» 726. В пути порвал основную стяжку между тендером и паровозом и одну запасную. В Оршу прибыл на одной запасной. Докладываю Заслонову: так, мол, и так. И сам думаю: «Ну, сейчас начнется!» А он спрашивает: «А прибыл во-время?» «На семнадцать минут. — говорю, — раньше срока». Заслонов усмехнулся: «Самое основное — оповести поезд по расписанию. Бить тебя, — говорит, — Александр Мартынович, — он ведь всех по имени-отчеству помнит — не буду, а сколько стоит ремонт, с тебя же удержу. Чтоб в другой раз был повнимательнее!»

— Справедлив, слов нет! — поддержал Куль. — Кого из машинистов бывало переведет в помощники, тот никогда не скажет: «Дядя Костя неправ!»

— К чорту теперь его справедливость! Что нам с нее, если он предатель! — вспыхнул Сергей Пашкович. — Если такие, как Заслонов, за них, то…

Он не окончил, только безнадежно махнул рукой.

«Хорошо, что верят, будто Константин Сергеевич за немцев, — думал Норонович. — А с Сергеем придется осторожно поговорить: огонь-парень, да слишком прям!»

В это время в дверь просунулась плешивая голова Штукеля. Он подозрительно осмотрел всех и позвал:

— Норонович, Жолудь, за нарядом!

Жолудь собрал в противогаз недоеденную картошку и огурцы и, продолжая что-то дожевывать, пошел вслед за Нороновичем в нарядческую.

Норонович вошел и молча поклонился. Заслонов сидел озабоченный. Улыбался только тогда, когда оборачивался к Фрейтагу.

«Молодец, держится хорошо! Ну, Константин Сергеевич, не подкачаем и мы!»

У перегородки перед фашистским нарядчиком стоял пожилой железнодорожник — немец. На одном плече у него висела винтовка. Норонович догадался, что это и есть их «филька», как паровозники прозвали немца, сопровождавшего в поездке русскую паровозную бригаду.

Фашистский нарядчик передал маршрут Заслонову. Константин Сергеевич что-то приписал в нем и, вручая наряд «фильке», сказал Нороновичу и Жолудю:

— Поедете с ним. Паровоз «52-1114». Получите продукты.

Немцу выдали большую банку мясных консервов и буханку хлеба, а Нороновичу и Жолудю — по триста граммов хлеба и по пятьдесят граммов консервов.

Жолудь не стал даже укладывать свой паек, а тут же отправил в рот консервы и заел их хлебом.

— Ну, и отвалили, нечего сказать! — даже плюнул от негодования Норонович, пряча паек в сумку. — Крохоборы проклятые!

— Вы еще не знаете, Василий Федорович, до чего фашисты жадные и мелочные. Вот угостит он товарища сигаретой и ждет, чтобы тот заплатил ему за нее, — шептал Жолудь.

— Да ну? — удивился Норонович. — Вот так угощение!

— Честное слово! Увидите сами.

«Филька» не дал им долго задерживаться, — подгонял, приговаривая:

— Ком, ком!

Пришлось итти к паровозу.

Норонович и Жолудь шли впереди, а немец за ними сзади, покуривая трубочку.

Норонович, с ненавистью поглядывая через плечо на «фильку», бурчал:

— Ведет, как арестантов. Кочегаришка паршивый, а толкает машиниста первого класса. Что, Вася, разве можно терпеть? — наклонился он к помощнику.

— Нельзя, Василий Федорович! Никак нельзя! — горячо шептал Вася Жолудь.

VII

Заслонов уже проработал в депо целую неделю. На службе он ни с кем из железнодорожников не входил в разговоры, держал себя сухо, официально.

Было бы наивно думать, что фашисты так легко и просто доверились ему. Разумеется, за каждым шагом начальника русских паровозных бригад смотрели в оба глаза. Приходилось всё время быть начеку.

Заслонов знал, что возле Орши работает подпольный райком, — так ему сказали в Москве, — но пока он еще не мог установить с ним связь.

Наконец райкомовский связной дал о себе знать.

К Алексееву подошла на улице жена дежурного по станции — Надежда Антоновна Попова. Она сказала, что является связной секретаря райкома Ларионова, который организует на Оршанщине партизанское дело. Сообщила, что райком получил по рации с «Большой земли» сведения о группе Заслонова, и Ларионов хочет встретиться с Константином Сергеевичем.

Алексеев передал всё это дяде Косте.

В воскресенье Заслонов шел из нарядческой обедать. Соколовская варила ему жиденький картофельный суп, заправленный подсолнечным маслом. Больше у него ничего не было.

Как обычно, он прошел мимо Застенковской улицы, где шумел базар. минул базар, то услыхал, что за ним кто-то торопливо идет.

Заслонов обернулся и увидел: его нагоняла Попова. В коротеньком кожушке, повязанная старым пуховым платком, — ее было не узнать. Он чуть сбавил шаг и зорко посмотрел вокруг: навстречу им никто не шел.

— Товарищ Ларионов ждет вас послезавтра. Он в Дрыбине, — вполголоса сказала Попова, нагнав его.

Константин Сергеевич остановился, словно уступал Поповой дорогу.

— Приду. Будьте осторожны! — ответил он и свернул к себе на Буденновскую улицу.

«Иван Тарасович здесь. Отыскался след Тарасов… Это чудесно! Хозяин района на месте — значит, заработаем по-настоящему!» — думал он.

VIII

Константин Сергеевич заранее подготовил всё и попросил разрешения у Контенбрука не являться во вторник на службу: Заслонов еще не имел ни одного выходного дня.

Шеф охотно отпустил его.

Во вторник ранним утром Заслонов пошел в Дрыбино.

Каждый день кто-либо из оршанских железнодорожников уходил в деревню за продуктами, и немецкие постовые уже привыкли к этому. Часовой издалека смотрел на удостоверение личности с фашистскими печатями и спрашивал:

— Кольхоз, я?

— Я, я, — ответил и Константин Сергеевич, проходя мимо.

Заслонов встретил секретаря райкома на улице, еще не доходя до хаты Куприяновича. Ларионов возвращался домой. Был он в коротком кожушке и валенках.

В первую секунду Иван Тарасович не узнал Заслонова, но, когда Константин Сергеевич окликнул, секретарь райкома бросился к нему:

— Товарищ Заслонов, здравствуйте, дорогой! — жал он руку Константину Сергеевичу, вглядываясь в него. — Представьте, я вас не узнал: борода сильно меняет лицо. Ну, пойдемте, пойдемте, поговорим!

И они направились к Куприяновичу.

Старик-железнодорожник жил вдвоем с женой. Дочери выросли и разлетелись в разные стороны, сын служил в Красной Армии.

Увидя ТЧ, Куприянович не знал, как и принять дорогого гостя. Он уже дал команду жене — жарить яичницу, но Константин Сергеевич взмолился:

— Антон Куприянович, позвольте нам сначала поговорить, а потом уж и за стол можно!

— Ну, ладно. Женка, пойдем, не будем мешать!

И хозяева вышли из хаты, оставив гостей одних.

Заслонов рассказал Ивану Тарасовичу о переходе линии фронта, о пути из Москвы к Орше, о том, как население везде помогало заслоновцам.

— Во всякой работе самое главное — народ. Разве мог бы я жить и действовать тут, если бы на каждом шагу не чувствовал народной поддержки и помощи? — сказал секретарь райкома, внимательно слушавший рассказ. — А что же, товарищ Заслонов, вы намечаете делать в ближайшее время?

— Пока подбираем людей. Чутеньки осмотримся, пусть к нам привыкнут, а тогда дадим фашистам копоти!

— Правильно. Диверсии на железной дороге — наша самая лучшая помощь Красной Армии. Фашисты рвутся к Москве, — надо сорвать подвоз их подкреплений.

— Сделаем. Будут помнить Оршу!

— А как относятся к вам те рабочие, которые не знают о том, что вы вернулись сюда с определенной целью?

— Плохо, — улыбнулся Заслонов. — Считают меня предателем… Но это нам на руку…

— Конечно, чем меньше у фашистов будет подозрений, тем лучше. Зима нынче ожидается лютая, — так говорят все старики. Постарайтесь возможно дольше продержаться в Орше!

— Постараемся, чтоб нас не раскрыли!

— И всё-таки не забывайте, что рано или поздно вам с товарищами придется уходить в лес.

— Я готовлю отряд. Подбираю людей, собираю оружие и боеприпасы.

— Как жаль, что тогда, в июне, мы не успели приготовить лесные базы! Но ведь после речи товарища Сталина у нас в распоряжении оказывалось всего чуть побольше недели. К тому же, началась эвакуация…

— Ничего, Иван Тарасович, еще создадим базы! — сказал Заслонов.

— Сноситься будем через Попову. Она — человек преданный, энергичный.

— Да, это удобно.

— Чем вам помочь, в чем нуждаетесь?

— Хорошо бы достать рацию…

— Попрошу, чтоб прислали с «Большой земли». Обещали. Что еще?

— Больше пока ничего.

Минуту помолчали.

— Ну, знаете, товарищ Заслонов, чудесно, что вы в Орше! — весело потирал руки Иван Тарасович.

Секретарь райкома повеселел.

— Что ж, теперь, пожалуй, можно и хозяина пригласить? Куприянович уже заглядывал в окно, — сказал Иван Тарасович и пошел из хаты.

Заслонов понял его переживания. вновь пришел в свой район, положение секретаря райкома в первый момент оказалось затруднительным. Партийцев, которых оставили для подпольной работы, было мало.

В своем районе Иван Тарасович создал партизанские группы быстро, но в самой Орше, на крупном железнодорожном узле, такой группы еще не было.

А теперь в Орше, в самом логове врага, нежданно-негаданно появился Заслонов. И у него, оказывается, есть уже крепкая, сплоченная группа, готовый костяк партизанского отряда. Этому ли было не порадоваться!

______ В Оршу Заслонов вернулся поздно вечером. В доме Соколовских все спали. Константин Сергеевич легонько постучал пальцем в окно своей комнатушки, — он так условился с Михаилом Евдокимовичем. Соколовский тихонько открыл дверь.

Но наутро любопытный обер-фельдфебель всё-таки спросил у Заслонова:

— Где вы так пузьно гуляйт?

— Хожу к старушке-учительнице учить немецкий язык.

— О, вьеликольепно-карашо! — расцвел немец.

IX

Заслонов и Алексеев сговорились пойти вечерком к Птушке. Иван Иванович уже работал на старом месте в механическом цехе простым токарем. Заслонов хотел сколотить свое ядро среди ремонтников, и потому надо было поразузнать о настроении токарей.

В этот раз они у Птушки не отказались от скромного угощения, — ели и разговаривали о том, о сем.

Когда окончили ужин и Марья Павловна унесла на кухню посуду, Заслонов спросил:

— Как чувствует себя Островский?

— Плохо, — ответил Птушка.

— Он ведь работает, — спокойно, как бы невзначай, вставил сбоку Алексеев.

— Да, работает. Но как может чувствовать себя советский человек, работая у врага?

Алексеев, потупив голову, что-то чертил ногтем по скатерти и сдержанно улыбался. Заслонов, наоборот, был серьезен и пытливо смотрел на Ивана Ивановича.

— А Мамай? — спросил Заслонов.

— Ну, Мамай — предатель. Тому что? Мамай прекрасно себя чувствует: он ждал фашистов!

— А много ли прежней молодежи у вас, Иван Иванович? — перевел Заслонов разговор на то, что особенно его интересовало.

— Кое-кто: Коренев, Пашкович, Домарацкий, Шмель.

— А они как?

— Молодежь-то? — переспросил Птушка.

Он оглянулся кругом. В обоих окнах были вставлены зимние рамы, к счастью, сохранившиеся на чердаке.

— У молодежи, Константин Сергеевич, — понизив голос, начал Птушка: — настроение, — он еще раз оглянулся и выпалил решительно, — боевое! — И потом затворил, всё больше и больше оживляясь: — Чего тут сидеть сложа руки, когда вся страна отбивается от проклятых фашистов! Помочь надо, а не ждать, когда за нас сделает кто-то другой! Сколотить отряд. Вот машинист Ходасевич, старый буденновец. Ему команду — и всё. А мы чего-то ждем!

Иван Иванович выпалил всё одним духом и, откинувшись на спинку стула, смотрел прямо в глаза Заслонову.

Константин Сергеевич всегда уважал его. Птушка привык ему верить. Сейчас он высказал самое свое сокровенное, разволновался и вдруг с ужасом спохватился: «А что, если Заслонов выдаст меня? Нет, нет! Не может быть!»

Кровь бросилась ему в лицо. Иван Иванович сидел, ожидая удара. Константин Сергеевич понял переживания Птушки. Лицо его утратило прежнюю настороженность, и посветлело. Он обернулся к Алексееву:

— Анатолий, ты еще ничего не говорил Ивану Ивановичу?

Алексеев понял: этот вопрос Константин Сергеевич задает ради Птушки, чтобы показать ему, будто они и раньше доверяли Ивану Ивановичу. Заслонов прекрасно знал, что Алексеев, без его разрешения, ничего никому сказать не мог.

— Нет еще.

— Ну, так вот, дорогой Иван Иванович… — сказал Заслонов, придвигаясь со стулом к Птушке.

Он опасливо покосился на дверь.

— Никто не войдет. Жена моет посуду, — успокоил Иван Иванович. — Говорите смело!

X

Прошло две недели. Контенбрук и Фрейтаг были довольны Заслоновым. Начальник русских паровозных бригад оказался точным, аккуратным, выдержанным. Он не кричал, но паровозники слушали его. Он не суетился, не бегал, но работа кипела.

Шеф в своем кругу хвастался:

— О, я психолог! Я знаю людей! Я взглянул и сказал: этот инженер — прирожденный командир!

За последние дни депо Орша заметно улучшило работу. Теперь уже не случалось никаких проволочек с паровозными бригадами. Машинисты и кочегары продолжали возвращаться на прежнюю работу.

Вернулся в депо заведующий водоснабжением узла — Петр Шурмин.

Контенбрук сиял.

Заслонов ходил мрачный.

С большой осторожностью, очень осмотрительно выбирая по человеку, он постепенно расширял круг своих, надежных людей.

В депо выросла молодежная группа: она создалась вокруг Жени Коренева.

Люди были готовы в любой момент начать борьбу с оккупантами и только ждали от Заслонова указаний и сигнала к действию.

Особенно не терпелось молодежи.

В субботу вечером к Заслонову пришел Птушка.

Обер-фельдфебель Шуф сидел как раз дома. Говорить при немце было опасно, — услышит. Шептаться — покажется подозрительным.

Иван Иванович был заранее предупрежден о том, что немец понимает по-русски.

Пока Птушка говорил о погоде, Заслонов написал на бумажке: «Что случилось?» и передал и бумажку и карандаш гостю.

«Хлопцы просят Вас поговорить с ними завтра в двенадцать часов», — написал Иван Иванович.

«Какие хлопцы?»

«Наши, надежные. Комсомольцы. Человек пяток».

«Где?»

«У Шмеля».

— Хорошо, хорошо, я всё сделаю! — сказал вслух Константин Сергеевич и бесцеремонно выпроводил из дома Птушку.

В этот же вечер обер-фельдфебель Шуф пригласил Заслонова сыграть в шахматы.

— Который это до вас ходиль? — вдруг во время игры спросил Шуф.

Он через стол смотрел в упор на Заслонова.

Заслонов спокойно обдумывал ход на доске.

— Наниматься на работу в депо, — не торопясь, ответил Константин Сергеевич, побил своей пешкой неприятельского коня и только тогда поднял на противника глаза. Но обер-фельдфебель уже был поглощен тем, что произошло на доске:

— А-а, вьеликольепно-карашо! — машинально сказал он, хотя его конь был потерян.

И на этом разговор окончился, но Заслонов всё намотал себе на ус.

На следующий день Заслонов с утра был в нарядческой, а в половине двенадцатого ушел как будто бы на обед. Он заглянул ненадолго домой и направился на Чугуночную улицу.

У Шмеля в доме собралась одна комсомолия. Алесь выпроводил мать к соседям, а старенькая, глухая бабушка сидела на кухне.

Молодежь сделала вид, что собралась на танцы — патефон играл разудалую «лявониху».

Константина Сергеевича сразу все обступили. Большинство не имело еще возможности близко видеть Заслонова и говорить с ним после его возвращения в Оршу.

Тут были Алесь и его сестра Вера, Домарацкий, Белодед, Пашкович, Женя Коренев и его приятель, центр нападения деповской футбольной команды, Леня Вольский — молчаливый, серьезный парень.

Каждый хотел пожать Константину Сергеевичу руку.

— А знаете, как меня Сергей в депо разделывал? — кивнул на Пашковича Заслонов.

Пашкович смутился.

— Знаем, знаем! — смеялись кругом.

— Под орех! — Ну, хлопчики, — перешел на серьезный тон Константин Сергеевич: — Прежде всего надо выставить посты, чтобы нас не накрыли тут, как воробьев.

— Сколько человек надо? — забеспокоились все.

— Человечка два.

— А нас всего семь, — оглянулся Женя.

— Делать нечего, а надо!

— Пусть она уходит, — показал на свою сестру.

— Ишь ты, а я разве не хочу послушать? — запротестовала Вера.

— Алесь, сестру обижать не годится, — улыбнулся Заслонов. — у меня есть двоюродная сестренка Катя Заслонова, она в Ленинграде живет. Мы с ней когда-то пасли в деревне коров. Девчушка очень боялась Перуна. Так я в грозу отпускал Катю домой, а сам оставался один, хоть и мне было страшно. А ты ишь какой! — улыбнулся Заслонов.

— Пойдем с тобой, Алесь, — взглянул на Шмеля Домарацкий.

И они ушли.

В комнате остались вшестером.

Заслонов стоял у печки, Вера и Женя сидели в углу у патефона, Белодед и Пашкович на стульях меж окон, а Вольский курил, прислонясь к дверному косяку.

— Ну, что накипело? — спросил Заслонов, обводя глазами небольшое, необычное собрание.

— Иван Иванович говорит, вы читали советские газеты. Как там у нас, в Союзе? — спросил Пашкович.

— Правда, что немцы Ленинград взяли? — прибавил Коренев.

— Сначала про положение на фронте, а потом о наших здешних делах, — попросил Вольский.

— Вчера мне рассказали последнюю сводку Информбюро…

— А кто рассказал? — живо спросила Вера, но сама сразу почувствовала, что спрашивать не стоило бы.

Заслонов строго взглянул на нее.

— Кто сделал — лишь бы сделал. Запомните: излишнее любопытство вредно! — Секунду помолчал и начал: — Фашистские собаки брешут, будто Ленинград взят, Ленинград не взят. Не видеть немцам Ленинграда, как своих ушей! Вспомните, товарищ Ленин сказал: «Даже на один день нельзя сдать Питер врагу!» От Москвы фрицев уже хорошо гонят, прогонят и отовсюду. Весь советский народ сплотился вокруг товарища Сталина и помогает Красной Армии бить фашистов. Надо и на тут, во вражеском тылу, начать борьбу с захватчиками.

— Константин Сергеевич, так приказывайте!

— Давайте работу!

— Чего же мы ждем?

— Хоть эшелоны станем пускать под откос! — зашумели все сразу.

Заслонов улыбнулся:

— Сидя в Орше, вы не больно много эшелонов спустите под откос. Ну, взорвете один-другой паровозишко. Ну, удастся вам какой-либо товарный состав осей на сто сковырнуть, а дальше что? Вас сразу же сцапают — и делу конец! Важно выводить из строя не один, а десятки паровозов и не только по воскресеньям, а каждый день! Да чтоб самому при этом не попадаться фашистам в лапы!

— Так никогда не будет! — угрюмо сказал Пашкович и даже отвернулся к окну.

— Нет, будет! Добьемся! А пока нашу задачу подпольный районный комитет партии определяет так: подготовить кадры, раздобыть оружие, боеприпасы, взрывчатку, медикаменты. Надо быть готовыми в любой момент уйти в лес. Оттуда мы не по одному эшелону будем спускать под откос и действовать не только в пределах оршанского узла! Давайте дней с десяток плотно и займемся этим. А там получим указания, что делать дальше.

— Константин Сергеевич, на Орша-Западная пять цистерн с бензином стоят. Вот бы взорвать их! — выпалил Пашкович.

— Если сможешь, рви — дело доброе!

— Мы с Алесем Шмелем…

— Ну, комплексную бригаду ради пяти цистерн собирать не надо!

Все улыбнулись.

— Нет, Константин Сергеевич, больше никого!

— Ни пуха, ни пера!

— Константин Сергеевич, а что если бы пожарный сарай спалить? — спросил Женя. — Там немецкие машины стоят. Ух, шикарно было бы! — Женя даже потер руки, предвкушая это удовольствие.

— Как же ты его подожжешь? — спросил Белодед.

— Слыхал, Константин Сергеевич сказал: «Излишнее любопытство вредно!» Сожгу, — тогда изволь, поделюсь опытом! Значит, можно, Константин Сергеевич, можно? — обернулся к Заслонову Женя.

— Валяй жги! Только с одним условием: всё обдумать и рассчитать хорошенько!

— Да мы уже давно всё обдумали!

— Погоди, выслушай до конца. Действовать осмотрительно. Семь раз примерь, один — отрежь. Чтоб без провала!

— Не провалимся! — уверенно ответил Коренев.

— Женя, а если б я… Может, меня… — начал Петрусь Белодед.

— Много будет. Я с Леней Вольским надумал!

Белодед, огорченный, насупился.

— Не печалься, Петрусь, я и тебе работенку дам, — сказал Заслонов. Он подошел к столу и начал высыпать изо всех карманов брюк и своего синего ватника, отовсюду железные четырехножки.

Молодежь кинулась к столу рассматривать невиданную вещь.

— Что это? — робко спросила Вера.

— Это четырехножка. Ее как ни бросай, она всё вверх острием ляжет. Автомобиль на нее наедет — шину проколет; конь наступит — коню не поздоровится.

— Ловко придумано!

— Мирово!

— Хитрая штука! — хвалили комсомольцы четырехножку, рассматривая ее.

— Разбросать их надо на шоссе, где больше движения. Пусть этим займутся двое: Петрусь и Вера, — при казал Заслонов.

Белодед и Вера стали делить четырехножки.

— Итти надо вечером и засеять как следует. Вот всё, хлопцы! Будьте осторожны!

Заслонов еще раз оглядел всех.

— Что же, кажется, и добавочная работа всем есть. На этом сегодня кончим. Я выйду один, а вы посидите тут чутеньки, поиграйте, а потом расходитесь, — обратился к молодежи Заслонов. — И не все сразу, а по одному, по двое.

Дядя Костя пожал всем руки и вышел.

Патефон уже выводил ему вслед:

«Бывайте здоровы, живите богато!..»

XI

Женя Коренев и Леня Вольский давно присматривались к пожарному сараю, который одиноко стоял на площади.

С одной стороны к плошали подходили опустевшие, заброшенные дворы и огороды, среди которых торчали трубы домов, уничтоженных во время бомбежек в первые дни фашистских налетов. С другой — пролегала улица. На ее противоположной стороне был расположен госпиталь. Двери сарая были обращены к улице. Фашисты приспособили пожарный сарай под гараж.

Женя и Леня как-то днем проходили мимо сарая. Женя обратил внимание на чердачное окно сарая. Воздушная волна от сброшенной неподалеку бомбы вынесла все стекла в раме, но одно из двух верхних как-то уцелело.

Пока Леня находил объяснение такому странному физическому явлению, Женя взглянул на это с иной стороны.

— А ведь на чердак можно взобраться, — смекнул он.

Отсюда и возникла мысль поджечь гараж.

Друзья перебрали много всяких вариантов поджога и наконец остановились на том, который показался наиболее легко осуществимым.

У гаража ходил часовой. Он, как заводной, обходил сарай кругом.

План ребят был прост: надо успеть влезть по стене к окну и бросить на чердак зажженную паклю, пока часовой не придет к окну с противоположной стороны сарая.

Улучить момент казалось возможным. Женя два раза сидел в воронке от авиабомбы и подолгу наблюдал за часовым. Он подсчитал, что солдат обходит сарай кругом в семьдесят секунд. Значит, в их распоряжении есть около минуты.