, студентка V курса з/о, 2008.
Статья «Не могу молчать»: актуальная аналитика в журналистике
« – лучше петля или тюрьма, нежели продолжать безмолвно узнавать об ужасных казнях, позорящих нашу Родину, и этим молчанием как бы сочувствовать им. Миллионы, десятки миллионов людей, несомненно, подпишутся теперь под письмом нашего великого гения, и каждая подпись выразит собою как бы вопль измученной души. Прошу редакцию присоединить мое имя к этому списку».
– Илья Репин о статье Л. Толстого «Не могу молчать»[1].
«Господи, умиротвори Россию ради нищих людей Твоих, прекрати мятеж и революцию, возьми с земли хулителя Твоего, злейшего и нераскаянного Льва Толстого и всех его горячих последователей…»
– о. Иоанн Кронштадтский[2].
Такой реакции на публикацию могли бы позавидовать все, кто хоть раз в жизни обращался к перу и бумаге. Все, кроме Льва Николаевича Толстого, для которого в высшей степени активное внимание к своим произведениям, публичным и печатным выступлениям было скорее естественным фоном, непременным условием его творческой и общественной жизни. На самом деле вовсе не честолюбие и не тщеславие двигали великого (что признавали и враги Толстого) русского и мирового писателя высказываться практически по всему спектру актуальных философских, нравственных, политических, общественных, социальных проблем, не подразделяя их на главные и второстепенные.
Вся публицистика пронизана огромной энергией гения; для обозначения понятия «актуальная аналитика в журналистике» можно выделить статью «Не могу молчать», как пример работы писателя в этом жанре.
Немногие аналитические материалы в периодической прессе способны стать событием в общественно-политической жизни целой страны, а, применительно к масштабам , и в европейском и мировом общественном мнении, тоже. В отличие от серьезной и резонансной журналистской аналитики, присущей, к примеру, к Герцену, реакция на выступления Толстого была не только широкой, но и оперативной. Причем характеристики статьи «Не могу молчать» в большей степени отвечают критериям журналистики, чем иные публицистические выступления, как самого графа, так и его предшественников и современников.
Статья четко структурирована и, отталкиваясь от информационного повода, исследует системно и всесторонне заявленную проблематику, используя весь комплекс доказательных средств: от общего анализа до конкретного примера, включая проведение журналистского эксперимента (хотя едва ли Толстой задумывался о терминологии).
Применение понятия «актуальная аналитика в журналистике» призвана выявить основные принципы построения текста, работы с источником, предпосылок, сути и последствий описываемых явлений, а так же авторской позиции по отношению к ним. Симптоматично, что заглавный термин имеет свои подтверждения и в последующие исторические периоды, и может быть применим к некоторым современным публикациям. Самое удивительное (и характерное), что эти примеры прямо или косвенно отсылают к личности и позиции Льва Николаевича Толстого.
Основными принципами выявления критериев «актуальной аналитики» являются:
1. Собственно актуальность темы и информационного повода (информационная востребованность).
2. Всестороннее исследование причин, состояния и последствий описываемых событий (объективный анализ).
3. Сознательное включение авторской позиции и отношения к теме повествования (субъективность, как доказательство заинтересованности автора в теме).
4. Вовлечение в тему персоналий, классов и категорий, напрямую несвязанных, или отказывающихся быть причастными к описываемым событиям и их анализу (неформализированное отношение).
5. Резонанс всех целевых аудиторий, затронутых в публикации (обратная связь).
6. Последствия публикаций для адресных и сопряженных с ними категорий целевых аудиторий (мотивация действий).
7. Историческое закрепление эффекта исследования (фактическое подтверждение / опровержение выводов и позиции автора).
Как известно, информационным поводом для подготовки статьи «Не могу молчать» стали репрессии против участников первой русской революции 1905–1907 гг. Участниками революции крестьяне, рабочие и солдаты стали намного позже – благодаря советской пропаганде, а в указанные годы, с точки зрения властей (да и подавляющего большинства населения России), это были, в лучшем случае, мятежники, в худшем, бандиты. Если же подходить объективно, то период обозначенный в истории как первая русская буржуазная революция, характеризуется значительным количеством масштабных, но не координированных протестных выступлений представителей разных классов против: а) работодателей, б) арендодателей, в) командиров, г) представителей властей с различными, в большей степени экономическими и в меньшей – политическими требованиями. Примечательно, что социальный и политический кризисы были спровоцированы самими властями, допустившими «Кровавое воскресенье» (хотя предполагалось, что мирное шествие рабочих Санкт-Петербурга к Зимнему дворцу будет единовременным выпуском пара народного недовольства с последующим всеобщим выражением поддержки Императору Николаю II.
Несогласованность действий полиции, армии и правительства привела прямо к обратному результату. Расстрел мирной демонстрации кардинально срезал уровень доверия к высшей власти, а поскольку за ним не последовало никаких фактических действий по решению проблем ни одного из классов, то объективно послужил детонатором для новых выступлений, стачек, восстаний и сопутствующих им убийств и грабежей.
Как известно, итогами событий гг. стал политический Манифест Императора о предоставлении подданным части политических и гражданских свобод и реформы премьер-министра Петра Столыпина, которые, с одной стороны, объективно способствовали резкому подъему экономики, а с другой – радикально изменили привычный уклад жизни миллионов жителей огромной Империи. Неизбежность коллапса была предопределена поляризацией и радикализацией позиций представителей как «правящих», так и просто «образованных» классов России, которая стремительно окрасилась в цвета монархического флага: или белое, или черное, а желтый цвет неумолимо превращался в красный, который, в конце концов, залил все остальные…
Предчувствие катастрофы витало в российском обществе, которое жестко и необратимо раскололось на два лагеря: «охранителей» и «ниспровергателей» существующего режима власти. В свою очередь внутри этих лагерей шла беспощадная борьба друг с другом консерваторов и либералов, революционеров и конституционалистов, черносотенцев и анархистов, всех против всех.
И был Лев Толстой. «Матерый человечище», который не примыкал ни к одному политическому лагерю, но чей голос был слышен всеми и повсюду.
Общепринятым стало мнение, что в последние десятилетия своей жизни Лев Толстой переживал тяжелый мировоззренческий кризис. Современный российский писатель и публицист Дмитрий Быков в свойственной ему остроумной манере вообще называет Льва Николаевича ни больше, ни меньше, виновником русской революции:
«Господь, как всякий истинный художник, преследует главным образом эстетические цели. Во второй половине прошлого века Господу было угодно, чтобы на свет появился роман-эпопея, отражающий состояние тогдашнего человечества с той же пугающей объективностью, с какой «Одиссея» отражала мир древнего грека. Чтобы подобное сочинение появилось на свет, потребен был физически крепкий человек с опытом военной службы и светской жизни, болезненно чувственный и обостренно чувствительный, проницательный, самолюбивый, рефлектирующий даже во сне, знакомый с народным бытом и вдобавок владеющий пером.
Господень выбор остановился на яснополянском помещике, у которого были все эти качества плюс материальная независимость. Господь для начала его женил, чтобы окружить совершенным комфортом и направить в одно легальное русло его бешеные вожделения. Невзирая на сотрясавшие его имение приступы рьяного хозяйствования, он сделал так, что «Ясная Поляна» приносила стабильный доход, а вокруг были расположены соответствующие охотничьи угодья, ибо охота разгоняет кровь. Обозрев плоды трудов своих, Господь нашел, что это хорошо, и стал ждать – как выжидает биолог, создавший в чашке Петри условия для размножения бактерий.
Долго ждать ему не пришлось. Через год после женитьбы исключительно удачливый офицер и помещик Лев Толстой принялся писать роман века и за четыре года его доломал-таки.
Дальнейшее Господа не интересовало. Он думал получить русский роман, а получил русскую революцию. Он совершенно не подумал о том, что будет дальше с помещиком, который послужил только орудием. Кого заботит судьба лопаты, когда огород вскопан?»[3].
Примечательно, что месседж современного писателя повторяет (вернее продолжает) бесконечную дискуссию о причинах огромной общественной активности Толстого. То, что для самого Льва Николаевича было очевидным и о чем абсолютно рассказал в своей «Исповеди», для многих его современников, исследователей, критиков и даже последователей, стало основным аргументом обоснования его правоты/неправоты. От обывательского «исписался», до категорического «порождение ехидны» (о. Иоанн Кронштадтский) или «зеркало русской революции» () или «Толстой прожил свои восемьдесят лет и стоит теперь перед нами как огромный, покрытый мхом, скалистый обломок другого исторического мира» (Л. Троцкий)[4] …
И критиков, и сторонников объединяло непререкаемое признание его как великого художника и определенное непонимание того, зачем граф Толстой полностью посвятил себя публицистической общественной деятельности. Судя по статье Д. Быкова «Революция как зеркало Льва Толстого», эта загадка не разгадана и по сегодняшний день. Хотя если назвать вещи своими именами и принимать смысл сказанного слова, а не его домысливание, то период создания статьи «Не могу молчать» для ее автора был наполнен активным сопереживанием за народ, и в этом плане не отличался кардинально от предыдущих и последующих, уже немногих лет жизни писателя. И в этот раз проявилось поразительное одиночество Льва Николаевича, несмотря на 80-летний юбилей.
В циркуляре Министерства внутренних дел, подписанном принципиальным оппонентом Столыпиным:
«18 Марта 1908 г.
№ 000.
Замѣчаемое за послѣднее время усиленное обсужденіе періодической печатью вопроса о способахъ и формахъ чествованія 80-тилѣтней годовщины со дня рожденія одного изъ виднѣйшихъ представителей русской литературы графа Л. Н. Толстого, въ связи съ всемірною извѣстностью этого писателя и тѣми особыми условіями, въ которыхъ онъ стоитъ, благодаря своимъ произведеніямъ, къ Православной церкви и существующему въ Имперіи государственному строю, приводитъ Министерство Внутреннихъ Дѣлъ къ необходимости высказать свой взглядъ на вышеуказанный вопросъ и свое отношеніе какъ къ предстоящему юбилейному торжеству непосредственно, такъ, въ частности, и къ тѣмъ внѣшнимъ проявленіямъ со стороны разныхъ слоевъ общества, которыми оно неминуемо будетъ сопровождаемо.
Въ этихъ видахъ Министерство считаетъ нужнымъ разъяснить, что предстоящее чествованіе помянутаго писателя само по себѣ, конечно, не можетъ и не должно быть поводомъ къ принятію со стороны мѣстныхъ административныхъ органовъ какихъ либо репрессивных мѣръ до тѣхъ поръ, пока тѣ или другія формы и способы этого чествованія не будутъ выходить изъ предѣловъ законности и принимать попутно характеръ демонстративный по отношенію къ существующему госудрственному строю и мѣропріятіямъ Правительства. Посему мѣстная администрація, относясь къ предстоящему событію вполнѣ спокойно и отнюдь не придавая ему государственнаго и даже вообще оффиціальнаго значенія, но вмѣстѣ съ тѣмъ и не препятствуя общественнымъ кружкамъ, органамъ прессы и частнымъ лицамъ въ обсужденіи и подготовленіи празднованія, должна лишь внимательно наблюдать за тѣмъ, чтобы какъ предварительная газетная агитація и предварительная разработка помянутаго вопроса въ собраніяхъ городскихъ и общественныхъ учрежденій, отдѣльныхъ общественныхъ, литературныхъ и другихъ кружковъ, такъ и самое осуществленіе чествованія въ формѣ торжественныхъ засѣданій, спектаклей, чтеній, банкетовъ, посылки депутацій, адресовъ, привѣтственныхъ телеграммъ и проч., не сопровождались нарушеніемъ существующихъ законовъ и распоряженій правительственной власти, а въ случаѣ нарушенія твердо и неуклонно прекращать такія незакономѣрныя проявленія всѣми зависящими средствами, привлекая виновныхъ къ законной отвѣтственности. При этомъ особенно пристальное вниманіе правительственныхъ органовъ должно быть направлено къ прекращенію всякихъ попытокъ къ использованію со стороны неблагонадежныхъ элементовъ населенія настоящаго событія въ цѣляхъ противоправительственной агитаціи, каковыя попытки тѣмъ болѣе возможны, что проповѣдуемыя графомъ Л. Н. Толстымъ идеи представляютъ для подобной агитаціи самый широкій просторъ. Имѣющіяся уже на сей предметъ указанія общаго закона и отдѣльныя распоряженія Министерства и, въ частности, законоположенія и распоряженія относительно періодической прессы и публичныхъ и частныхъ собраній несомнѣнно дадутъ представителямъ мѣстной власти полную возможность поступить въ соотвѣтственных случаяхъ сообразно съ интересами государственнаго порядка и общественнаго спокойствія.
Подписалъ: Министръ Внутреннихъ Дѣлъ, Статсъ- Столыпинъ; скрѣпилъ: Директоръ Трусевичъ.
Вѣрно: Помощникъ Дѣлопроизводителя В. Гороховскій»[5].
Изумительно, что в то время, когда Лев Толстой истово сопереживал страданиям народных масс, его главные враги : разрешать или запрещать празднование юбилея писателя. Документ поражает своим страхом перед авторитетом Толстого в российском обществе и по существу констатирует беспомощность и невозможность властей воспрепятствовать или нивелировать значение Льва Толстого и как писателя, и как общественного деятеля.
Что касается собственно позиции в отношении событий первой русской революции, то она так же хорошо известна – он выступает с призывом в неповиновению правительству и к неучастию в насилии, как правительственном, так и в том, к которому призывают революционеры: «Деятельность участников прежних революций состояла в насильственном свержении власти и захвате ее. Деятельность участников теперешнего переворота должна и может состоять только в прекращении потерявшего смысл повиновения какой бы то ни было насильнической власти и в устроении своей жизни независимо от правительства»[6]. И далее: « Русскому народу, большинству его, крестьянам, нужно продолжать жить, как они всегда жили – своей земледельческой, мирской, общинной жизнью и без борьбы подчиняться всякому, как правительственному, так и неправительственному насилию, но не повиноваться требованиям участия в каком бы то ни было правительственном насилии, не давать добровольно податей, не служить добровольно ни в полиции, ни в администрации, ни в таможне, ни в войске, ни во флоте, ни в каком бы то ни было насильническом учреждении. Точно так же, и еще строже, надо крестьянам воздерживаться от насилий, к которым возбуждают их революционеры»[7].
Разумеется, такая позиция вызывала гнев и истерики из обоих политических лагерей. Это напоминает недавнее высказывание бывшего Президента России Владимира Владимировича Путина: «После смерти Махатмы Ганди и поговорить уже не с кем»[8]. Да, непротивление злу насилием было принципиальным для Толстого и, очевидно, предвосхитило, а точнее, подготовило, в европейском и мировом сообществе восприятие личности, философии и поступков борца за независимость Индии.
Общественная и мировоззренческая позиция Льва Толстого поистине носила не космополитический, а космический характер.
Обличение жестокостей самодержавия проходит красной нитью через все позднее творчество Толстого. Оно звучало полным голосом и в таких творениях Толстого, как драма «Живой труп», повестях «Хаджи Мурат», «За что?», «После бала», в статьях «Не убий», «Царю и его помощникам», «Солдатская памятка», «Одумайтесь» и др.
Можно без преувеличения сказать, что эта тема занимает одно из первых мест в художественном и публицистическом наследии Толстого последних трех десятилетий.
С какой огромной силой описаны тюрьма, ссылка и каторга в «Воскресении» – романе, который потряс русское общество острой критикой всей казенно–бюрократической системы самодержавия, страстным обличением «правительственных насилий, комедии суда и государственного управления». Уже в этом произведении Толстой обрисовал политический строй царской России, как строй насилия над миллионами простых людей. «Людоедство начинается не в тайге, а в министерствах, комитетах и департаментах»[9], – утверждает он в романе.
В годы первой русской революции критика самодержавия стала преобладающей темой в публицистике писателя. Известны те суровые слова, которыми Толстой в 1905 году в статье «Об общественном движении в России» осудил расстрел рабочих у Зимнего дворца. Памятны и его отклики на произвол властей, которые запечатлены в таких статьях, как «Единое на потребу», «Конец века», «Обращение к русским людям» и др.
Цензура дошла до нелепостей запрещений, которых не было даже во время 40–х гг. Религиозные гонения никогда не были столь часты и жестоки. В городах и фабричных центрах сосредоточены войска, которые высылаются с боевыми патронами против народа. Во многих местах уже были братоубийственные кровопролития.
И как результат всей этой напряженной и жестокой деятельности правительства, земледельческий народ – те 100 миллионов, на которых зиждется могущество России, – несмотря на непомерно возрастающий государственный бюджет или, скорее, вследствие этого возрастания, нищает с каждым годом, так как голод стал нормальным явлением. И таким же явлением стало всеобщее недовольство правительством всех сословий и враждебное отношение к нему.
И причина всего этого, по мнению Толстого, до очевидности, одна: та, что помощники Императора уверяли его, что, останавливая всякое движение жизни в народе, они этим обеспечивают благоденствие этого народа и императорское спокойствие и безопасность. Но ведь скорее можно остановить течение реки, чем установленное Богом всегдашнее движение человечества вперед. «Понятно, что люди, которым выгоден такой порядок вещей и которые в глубине души своей говорят: «après nous le deluge»[10], могут и должны уверять вас в этом; но удивительно, как вы, свободный, ни в чем не нуждающийся человек, и человек разумный и добрый, можете верить им и, следуя их ужасным советам, делать или допускать делать столько зла ради такого неисполнимого намерения, как остановка вечного движения человечества от зла к добру, от мрака к свету <…> Что же касается самодержавия, то оно точно так же, если и было свойственно русскому народу, когда народ этот еще верил, что царь – непогрешимый земной бог и сам один управляет народом, то далеко не свойственно ему теперь, когда все знают или, как только немного образовываются, узнают – во–первых, то, что хороший царь есть только «un heureux hasard»[11] а то, что цари могут быть и бывали и изверги и безумцы, как Иоанн IУ или Павел, а во–вторых, то, что какой бы он ни был хороший, никак не может управлять сам 130–миллионным народом, а управляют народом приближенные царя, заботящиеся больше всего о своем положении, а не о благе народа. Вы скажете: царь может выбрать себе в помощники людей бескорыстных и хороших. К несчастью, царь не может этого делать, потому что он знает только несколько десятков людей, случайно или разными происками приблизившихся к нему и старательно загораживающих от него всех тех, которые могли бы заместить их. Так что царь выбирает не из тех тысяч живых, энергичных, истинно просвещенных, честных людей, которые рвутся к общественному делу, а только из тех, про которых говорил Бомарше: «Mediocre et rampant et on parvient a tout»[12]. И если многие русские люди готовы повиноваться царю, они не могут без чувства оскорбления повиноваться людям своего круга, которых они презирают и которые так часто именем царя управляют народом»[13].
Удивительна активность приведенной сентенции применительно к современной действительности, тем не менее, она оставляет и определенное сомнение: автор сознательно «упрощает» свое обращение к главе государства, пребывая в прекрасной осведомленности о личности как адресата, так и всего института, по–современному выражаясь, администрации царской власти.
«Вас, вероятно, приводит в заблуждение о любви народа к самодержавию и его представителю – царю то, что везде при встречах вас в Москве и других городах толпы народа с криками «ура» бегут за вами. Не верьте тому, чтобы это было выражением преданности вам, – это толпа любопытных, которая побежит точно так же за всяким непривычным зрелищем. Часто же эти люди, которых вы принимаете за выразителей народной любви к вам, суть не что иное, как полицией собранная и подстроенная толпа, долженствующая изображать преданный вам народ, как это, например, было с вашим дедом в Харькове, когда собор был полон народа, но весь народ состоял из переодетых городовых»[14].
Приведенный пример как раз отсылает к осведомленности автора не только о фактической информации организации царских визитов, но и понимании восприятия адресата (гарантии того, что он услышит) конкретного примера поведения двора и его собственного (Императора) отношения к происходящему.
«Самодержавие есть форма правления отжившая, могущая соответствовать требованиям народа где–нибудь в центральной Африке, отделенной от всего мира, но не требованиям русского народа, который все более и более просвещается общим этому миру просвещением. И потому поддерживать эту форму правления можно только, как это и делается теперь, посредством всякого насилия: усиленной охраны, административных ссылок, казней, религиозных гонений, запрещения книг, газет, извращения воспитания и вообще всякого рода дурных и жестоких дел.
И таковы были до сих пор дела вашего царствования. Начиная с вашего возбудившего негодование всего русского общества ответа тверской депутации, где вы самые законные желания людей назвали «бессмысленными мечтаниями»[15], все ваши распоряжения о Финляндии[16], о китайских захватах[17], ваш проект Гаагской конференции, сопровождаемый усилением войск[18], ваше ослабление самоуправления и усиление административного произвола, ваша поддержка гонений за веру, ваше согласие на утверждение винной монополии, то есть торговля от правительства ядом, отравляющим народ, и, наконец, ваше упорство в удержании телесного наказания, несмотря на все представления, которые делаются вам об отмене этой позорящей русский народ бессмысленной и совершенно бесполезной меры, – все это поступки. Которые вы не могли бы сделать, если бы не задались, по совету ваших легкомысленных помощников, невозможной целью – не только остановить жизнь народа, но вернуть его к прежнему, пережитому состоянию <…> И те желания, которые выскажет теперь русский народ, если ему будет дана возможность это сделать, по моему мнению, будут следующие: Прежде всего рабочий народ скажет, что желает избавиться от тех исключительных законов, которые ставят его в положение пария, не пользующегося правами всех остальных граждан; потом скажет, что он хочет свободы передвижения, свободы обучения и свободы исповедания веры, свойственной его духовным потребностям; и главное, весь 100-миллионный народ в один голос скажет, что он желает свободы пользования землей, то есть уничтожения права земельной собственности[19].
И вот это-то уничтожение права земельной собственности и есть, по моему мнению, та ближайшая цель, достижение которой должно сделать в наше время своей задачей русское правительство»[20].
До «кровавого воскресенья» оставалось 3 года и 1 неделя. Приведенные фрагменты из письма Толстого к Императору имеют большое значение для понимания динамики развития отношений Толстого и высшей власти. Еще в своих Дневниках Толстой отказывает государству в праве на существование. Главным злом современного общественного устройства, писатель считал государство, власть – любую – от монархии и деспотии до республики:
«Много было жестоких и губительных суеверий: и человеческие жертвы, и инквизиции, и костры, но не было более жестокого и губительного, как суеверие отечества – государства. Есть связь одного языка, одних обычаев, как, например, связь русских с русскими, где бы они ни были, в Америке, Турции, Галиции и англо-саксонцев с англо-саксонцами в Америке, в Англии, в Австралии; и есть связь, соединяющая людей, живущих на общей земле: сельская община или даже собрание общин, управляемых свободно установленными правилами жителей; но ни та, ни другая связь не имеет ничего общего с насильственной связью государства, требующего при рождении человека его повиновения законам государства. В этом ужасное суеверие. Суеверие в том, что людей уверяют, и люди сами уверяются, что искусственно составленное и удерживаемое насилием соединение есть необходимое условие существования людей, тогда как это соединение есть только насилие, выгодное тем, кто совершает его»[21].
Еще в 1908 году Толстой задумывает произведение о современности, в котором предполагает изобразить сцены расправы царизма с революционерами. Для этого он читает газеты, накапливает материал. Русская действительность того времени – увы! – богата фактами этого рода, и замысел писателя, обогащаясь ими, все более вызревает.
10 марта 1908 года Толстой записывает в Дневнике: «Читаю газету «Русь». Ужасаюсь на казни». Через неделю в доме писателя зашел разговор о волне преступности, которая захлестывает страну. «Говорили, – вспоминает секретарь Гусев, – о часто происходящих теперь убийствах из-за нескольких рублей».
«Я, – сказал Лев Николаевич, – прямо приписываю это действиям правительства. Как же, каждый день 5-6 смертных приговоров». 27 марта в Ясную Поляну приехала монахиня «матушка Анна» с целью обратить Толстого в официальную веру. Ее миссия, разумеется, успеха не имела, и она спокойно уехала бы восвояси, если бы не резкое столкновение, которое произошло между нею и Толстым по вопросу о смертных казнях. «Матушка», позабыв о своей христианской миссии, принялась ругать революционеров, оправдывать правительство. И тогда Толстой, выйдя из себя, взволнованно вскрикнул: «Каждый день десятки казней!... И все это сделала церковь!».
8 апреля Лев Толстой обратился к своим помощникам с просьбой собрать литературу по вопросу смертной казни. Гусев записал в Дневнике: «Сегодня после обеда Лев Николаевич сказал: Русь мне дала несколько материала; а я бы еще хотел таких сведений. – О чем, Лев Николаевич? – О казнях, – с каким-то ужасом выговаривая это слово, ответил Лев Николаевич[22].
Одновременно Толстой направил Н. Гусева за материалом в Москву. Работа началась.
22 апреля Гусев вернулся и привез Льву Николаевичу ценнейшие сведения. «Я привез, – записал он в Дневнике, – все книги о смертной казни, какие я мог достать в Москве в магазинах и у знакомых. вернулся с прогулки, я рассказал ему то, что нашим друзьям удалось узнать о смертных казнях в Москве. Место, где казнят, находится в Хамовнических казармах. Это что-то вроде каретного сарая. Дверь этого помещения выходит в Несвижский переулок. Она выделяется в старом пожелтевшем каменном здании своей недавней светло-серой окраской. У двери нет никаких скобок или ручек, видны только большие петли. Заметны следы какой-то сделанной мелом и потом стертой надписи; ниже – другая надпись, так же стертая, от которой уцелели только три буквы: ве а (вешалка). Эту надпись сделал, вероятно, кто-нибудь из обывателей, знающих о назначении этого помещения.
Лев Николаевич слушал меня молча, смотря на меня с выражением ужаса на лице и барабаня пальцами по столу»[23].
Весьма ценные материалы прислал Толстому из Москвы его друг художник , автор любимых писателем картин «Недоимка», «Освящение монополии», «Переселенцы» и др. Узнав, что Толстой нуждается в описании внешности и быта «настоящего» палача, Орлов под выдуманным предлогом проник в квартиру к некоему дворнику Игнату, выполнявшему тайно обязанности палача, и подробно описал свою встречу с ним.
«Он, – писал Н. Орлов о палаче, – не высокого, а среднего роста, вершков шесть, особенно ничего не представляет, плотный, держится сурово, вошел он с опущенной головой, тон его разговора властный, а по отношению ко мне даже дерзко-властный. Встретиться с таким человеком запросто я бы не желал… Общий вид его лица на меня произвел впечатление человека озабоченного, недовольного, и я уверен, что его страшно мучает такое занятие. Это же впечатление дает и его жена, и гостья, может быть даже родственница. Они, вероятно, чувствуют это и как-то хоронятся, боятся людей»[24].
Этим детальным описанием жилья и быта палача, чертами его внешнего и внутреннего облика впоследствии Толстой воспользовался, создавая статью «Не могу молчать».
Тем временем подготовительная деятельность шла полным ходом. Толстой изучал все новые и новые материалы. Но непредвиденное обстоятельство круто изменило его планы. Вместо художественного произведения он, неожиданно для самого себя, но с огромным увлечением, начал писать публицистический манифест, воззвание к общественному мнению. Это и была потрясшая вскоре весь мир статья «Не могу молчать».
10 мая 1908 года Толстой прочитал в «Русских ведомостях» следующую заметку:
«Херсон (8 мая). Сегодня на Стрельбищенском поле казнены через повешение двадцать крестьян, осужденных военно-окружным судом за разбойное нападение на усадьбу землевладельца Лубенко в Елисаветградском уезде» (Позднее выяснилось, что казнено не двадцать, а двенадцать крестьян).
Сообщение произвело на Толстого удручающее впечатление. Н. Гусев записал в этот день: «Вот оно, – сказал мне Лев Николаевич, прочитав вслух это известие. – Да, хорошо устроили жизнь… Я убежден, что нет в России такого жестокого человека, который бы убил 20 человек. А здесь это делается незаметно: один подписывает, другой читает, этот несчастный палач вешает».
В это же утро Толстой, волнуясь, глотая слезы, подошел к фонографу и произнес следующие слова, которые били им почти дословно повторены в статье «Не могу молчать»: «Нет, это невозможно!.. Нельзя так жить!.. Нельзя так жить!.. Нельзя и нельзя. Каждый день столько смертных приговоров, столько казней. Нынче 5, завтра 7, нынче двадцать мужиков повешено, двадцать смертей <...> А в Думе продолжаются разговоры о Финляндии, о приезде королей, и всем кажется, что это так и должно быть»[25].
День 11 мая был для Толстого тяжелым. В дневниковой записи следующего дня: «Вчера мне было особенно мучительно тяжело от известия о 20 повешенных крестьянах. Я начал диктовать в фонограф, но не мог продолжать».
О тяжком настроении писателя сообщает и Н. Гусев: « был в подавленном состоянии, удрученный прочитанным в газетах известием <...> Кажется, никогда еще я не видел его таким добрым, кротким, участливым, смиренным. Видно, что ему хочется умереть»[26].
На следующий день в Ясную Поляну приезжал известный московский адвокат , многократно выступавший в качестве защитника на политических процессах. Он много рассказывал о судебных делах и произволе царских властей. После одного из рассказов Толстой с горячей убежденностью сказал: «Признаюсь, мне раньше были противны эти легкомысленные революционеры, устраивающие убийства, но теперь я вижу, что они святые в сравнении с теми».
Об обстоятельствах, приведших Толстого к началу работы над статьей, красочно рассказал : «Лев Николаевич после вчерашнего впечатления от рассказов Муравьева о смертных приговорах и казнях написал статейку в 10 ремингтонных страниц. Это вроде открытого письма, горячий, сам собой вырвавшийся у него выстраданный вопль против смертных казней. Он резко нападает на Щегловитова (министра юстиции), и Николая Романова. Не могу себе представить, как они отнесутся к Льву Николаевичу за такое уличение в бесчеловечности и глупости. Думаю, что, по крайней мере, сделают обыск и домашний арест»[27].
Свою статью о смертных казнях Толстой писал больше месяца – с 13 мая по 15 июня 1908 года. О том, в какой состоянии он находился в эти дни, рассказывает в своем дневнике Н. Гусев, на глазах у которого проходила работа. Вначале Толстой был крайне подвален услышанным: страшные известия повергли его в глубокое уныние. Но с того дня, как он начал писать статью, настроение его резко повысилось.
«Помню, – свидетельствует Гусев, – с каким радостным выражением лица, едва сдерживая слезы, он в тот день, когда начал эту статью, молча показал мне исписанные его размашистым почерком листки бумаги и, когда я спросил: «Это новое?», он с тем же значительным и радостным выражением лица и с теми же слезами на глазах, молча, кивнул головой. Как только Лев Николаевич начал писать эту статью, с первого же дня то безнадежное, подавленное состояние, в котором он находился до этого, сменилось бодрым, уверенным. Помню, как через несколько дней за завтраком, на слова Софьи Андреевны о том, что ничем нельзя помочь тому, чтобы казни прекратились, он твердым и уверенным голосом возразил: «Как нельзя? Очень можно».
В эти дни перед нами уже не слабый, подавленный человек, а страстный бой, ринувшийся в ой против ненавистного врага. Толстой снова уверовал в силу своего слова. Он предвидит, какой большой резонанс его статья получит в России и во всем мире. Он верит: слово правды дойдет до людей, остановит руку палача. И это морально воскрешает его»[28].
Статья «Не могу молчать» поражает заключенной в ней силой факта, мысли и чувства. Пожалуй ни в одной из предыдущих статей писателя накал обличения и протеста не достигал такой высоты, как в этой. Она как бы вобрала в себя всю десятилетиями накопленную страсть души Толстого, весь жар его сердца.
Статья начинается с нарочито нейтральных информационных сообщений о казнях: «Семь смертных приговоров; два в Петербурге, один в Москве, два в Пензе, два в Риге. Четыре жизни: две в Херсоне, одна в Вильне, одна в Одессе». И это в каждой газете. И это продолжается не неделю, не месяц, не год, а годы. И происходит это в России, в той России, в которой народ считает всякого преступника несчастным, и в которой до самого последнего времени по закону не было смертной казни. Помню, как гордился я этим когда-то перед европейцами, и вот второй, третий год неперестающие казни, казни, казни.
Беру нынешнюю газету.
Нынче, 9 мая, что-то ужасное. В газете стоят короткие слова: «Сегодня в Херсоне на Стрельбищенском поле казнены через повешение двадцать крестьян за разбойное нападение на усадьбу землевладельца в Елисаветградском уезде» (В газетах появились потом опровержения известия о казни двадцати крестьян. Могу только радоваться этой ошибке: как тому, что задавлено на восемь человек меньше, чем было в первом известии, так и тому, что эта ужасная цифра заставила меня выразить в этих страницах то чувство, которое давно уже мучает меня, и потому только, заменяя слово двадцать словом двенадцать, оставляю без перемены все то, что сказано здесь, так как сказанное относится не к одним двенадцати казненным, а ко всем тысячам, в последнее время убитым и задавленным людям»[29].
Обращает на себя авторская ремарка, когда Толстой сознательно признается в допущенной в газете ошибке, именно для того, чтобы подчеркнуть (акцентировать) внимание не к цифрам, а сути творящегося произвола.
переходит к торжественному спокойному эпическому и страшно реалистическому описанию процедуры смерти: «Двенадцать человек из тех самых людей, трудами которых мы живем, тех самых, которых мы всеми силами развращали и развращаем, начиная от яда водки и до той ужасной лжи веры, в которую мы не верим, но которую стараемся всеми силами внушить им, – двенадцать таких людей задушены веревками теми самыми людьми, которых они кормят, и одевают, и обстраивают и которые развращали и развращают их. Двенадцать мужей, отцов, сыновей, тех людей, на доброте, трудолюбии, простоте которых только и держится русская жизнь, схватили, посадили в тюрьмы, заковали в ножные кандалы. Потом связали им за спиной руки, чтобы они не могли хвататься за веревку, на которой их будут вешать, и привели под виселицы. Несколько таких же крестьян, как и те, которых будут вешать, только вооруженные и одетые в хорошие сапоги и чистые мундиры, с ружьями в руках, сопровождают приговоренных. Рядом с приговоренными, в парчовой ризе и в эпитрахили, с крестом в руке идет человек с длинными волосами. Шествие останавливается. Руководитель всего дела говорит что-то, секретарь читает бумагу, и когда бумага прочтена, человек, с длинными волосами, обращаясь к тем людям, которых другие люди собираются удушить веревками, говорит что-то о боге и Христе. Тотчас же после этих слов палачи, – их несколько, один не может управиться с таким сложным делом, – разведя мыло и намылив петли веревок, чтобы лучше затягивались, берутся за закованных, надевают на них саваны, взводят на помост с виселицами и накладывают на шеи веревочные петли.
И вот, один за другим, живые люди сталкиваются с выдернутых из-под их ног скамеек и своею тяжестью сразу затягивают на своей шее петли и мучительно задыхаются. За минуту еще перед этим живые люди превращаются в висящие на веревках мертвые тела, которые сначала медленно покачиваются, потом замирают в неподвижности <...> Врач обходит тела, ощупывает и докладывает начальству, что дело совершено, как должно: все двенадцать человек несомненно мертвы. И начальство удаляется к своим обычным занятиям с сознанием добросовестно исполненного, хотя и тяжелого, но необходимого дела. Застывшие тела снимают и зарывают»[30].
Писатель сознательно приводит малейшие подробности убийства человека буднично, лаконично и жестко обозначая всех участников: 1. Двенадцать мужей, отцов, сыновей, тех людей, на доброте, трудолюбии, простоте которых только и держится русская жизни; 2. Несколько таких же крестьян, как и те, которых будут вешать, только вооруженные и одетые в хорошие сапоги и чистые мундиры, с ружьями в руках; 3. В парчовой ризе и в епитрахили, с крестом в руке … человек с длинными волосами; 4. Руководитель всего дела… секретарь, читает бумагу; 5. Палачи, их несколько, так как один не может управиться с таким сложным делом; 6. Врач.
Описание прерывает крик автора, взрывающих оцепенение повседневного абсурда: «Ведь это ужасно!». Примечательно, что слова «ужас», «ужасный» используются Толстым в небольшом по объему материале 30 раз» И этот ужас передается, почти навязывается читателю. И обосновывается в каждом абзаце текста: «Возмутительно, когда один человек может отнять у другого его труд, деньги, корову, лошадь, может отнять даже его сына, дочь, – это возмутительно, но насколько возмутительнее то, что может отнять один человек у другого его душу, может заставить его сделать то, что губит его духовное «я», лишает его духовного блага. А это самое делают те люди, которые устраивают всё это и спокойно, ради блага людей, заставляют людей, от судьи до палача, подкупами, угрозами, обманами совершать эти дела, наверное лишающие их истинного блага.
И в то время как всё это делается годами по всей России, главные виновники этих дел, те, по распоряжению которых это делается, те, кто мог бы остановить эти дела, – главные виновники этих дел в полной уверенности того, что эти дела – дела полезные и даже необходимые, – или придумывают и говорят речи о том, как надо мешать финляндцам жить так, как хотят этого финляндцы, а непременно заставить их жить так, как хотят этого несколько человек русских, или издают приказы о том, как в «армейских гусарских полках обшлага рукавов и воротники доломанов должны быть по цвету последних, а ментики, кому таковые присвоены, без выпушки вокруг рукавов над мехом».
Да, это ужасно!»[31]
Вторая глава статьи посвящена теме о развращающем влиянии казней на простых людей. Здесь автор, отложив перо публициста, принимается за кисть художника. В качестве иллюстраций к тому, как люди, постепенно развращаясь, берутся за профессию палача, гоняясь за платой «с головы», Толстой приводит два выразительных факта. Орловский палач, «срядившись с заведующим правительственными убийствами за 50 руб. с человека», узнав, что в других местах платят дороже, остановился во время совершения казни и заявил: «Прибавьте, ваше превосходительство, четвертной билет, а то не стану». Другой человек, соблазнившись легким доходом палача, пришел к распорядителю казней и предложил: «Надысь какой-то с вас три четвертных взял за одного. Нынче, слышно, пятеро назначены. Прикажите всех за мной оставить, я по пятнадцати целковых возьму и, будьте покойны, сделаю как должно». Потрясающая обыденность, звучащая в «деловых» репликах палачей, в торгашеских интонациях их речи, с необыкновенной силой подтверждает мысль, заключающую главу: «Да, как ни ужасны самые дела, нравственное, духовное, невидимое зло, производимое ими, без сравнения еще ужаснее».
Последующие главы посвящены полемике с теми, кто оправдывает злодеяния царизма «интересами народа». «Вы говорите, что вы совершаете все эти ужасы для того, чтобы водворить спокойствие, порядок.
Вы водворяете спокойствие и порядок!
Чем же вы его водворяете? Тем, что вы, представители христианской власти, руководители, наставники, одобряемые и поощряемые церковными служителями, разрушаете в людях последние остатки веры и нравственности, совершая величайшие преступления: ложь, предательство, всякого рода мучительство и – последнее самое ужасное преступление, самое противное всякому не вполне развращенному сердцу человеческому: не убийство, не одно убийство, а убийства, бесконечные убийства, которые вы думаете оправдать разными глупыми ссылками на такие-то статьи, написанные вами же в ваших глупых и лживых книгах, кощунственно называемые вами законами.
Толстой отрицает верховенство Закона, оправдывающего ложь и убийство, тем самым, не смотря на жесточайшую критику Церкви, здесь Лев Николаевич практически выступает с позиций святого Иллариона, создавшего великий памятник духовной литературы «О Законе и Благодати»[32], в котором Благодать Совесть Бог ставятся выше Закона, придуманного грешными людьми.
Толстой беспощаден к организаторам и вдохновителям казней: «Все те казни, которые вы делаете – вы делаете для себя, для своих корыстных, честолюбивых, тщеславных, мстительных, личных целей, для того, чтобы самим пожить еще немножко в том развращении, в котором вы живете и которое вам кажется благом»[33].
И тут же, в очередной раз меняя тональность и апеллируя к простым ДЛЯ ВСЕХ чувствам, предлагает выход: «Но что же делать, говорите вы, что делать, чтобы теперь успокоить народ? Как прекратить те злодейства, которые совершаются?[34]».
Лев Николаевич использует безошибочный прием, ведь в самой постановке вопроса, мучавшего в тот период и казнивших, и казнящих, и казнимых, и просто всех думающих и неравнодушных жителей Империи, заключен единственный ответ: «Ответ самый простой: перестать делать то, что вы делаете»[35].
Характерно, что в перечне того, что должно перестать делать правительство, на первом месте стоит даже не ложь и репрессии, а решение земельного вопроса. Лев Толстой был последовательным противником введения института частной собственности на землю, которая, по его мнению, была основой народного недовольства.
Именно с этих позиций презумпции народной невиновности Толстой осуждает революционеров и террористов, указывая и доказывая, что их действия ни чем не отличаются от действий властей: «Так что, если есть разница между вами и ими, то только в том, что вы хотите, чтобы всё оставалось, как было и есть, а они хотят перемены. А, думая, что нельзя всему всегда оставаться по-прежнему, они были бы правее вас, если бы у них не было того же, взятого от вас, странного и губительного заблуждения в том, что одни люди могут знать ту форму жизни, которая свойственна в будущем всем людям, и что эту форму можно установить насилием. Во всем же остальном они делают только то самое, что вы делаете, и теми же самыми средствами. Они вполне ваши ученики, они, как говорится, все ваши капельки подобрали, они не только ваши ученики, они – ваше произведение, они ваши дети. Не будь вас – не было бы их, так что, когда вы силою хотите подавить их, вы делаете то, что делает человек, налегающий всею силою на дверь, отворяющуюся на него»[36].
Статья заканчивается пророческим призывом: «Люди-братья! Опомнитесь, одумайтесь, поймите, что вы делаете. Вспомните, кто вы.
Ведь вы прежде, чем быть палачами, генералами, прокурорами, судьями, премьерами, царями, прежде всего вы люди. Нынче выглянули на свет божий, завтра вас не будет. (Вам-то, палачам всякого разряда, вызывавшим и вызывающим к себе особенную ненависть, вам-то особенно надо помнить это.) Неужели вам, выглянувшим на этот один короткий миг на свет божий – ведь смерть, если вас и не убьют, всегда у всех нас за плечами, – неужели вам не видно в ваши светлые минуты, что ваше призвание в жизни не может быть в том, чтобы мучить, убивать людей, самим дрожать от страха быть убитыми, и лгать перед собою, перед людьми и перед богом, уверяя себя и людей, что, принимая участие в этих делах, вы делаете важное, великое дело для блага миллионов? Неужели вы сами не знаете, – когда не опьянены обстановкой, лестью и привычными софизмами, – что всё это – слова, придуманные только для того, чтобы, делая самые дурные дела, можно было бы считать себя хорошим человеком? Вы не можете не знать того, что у вас, так же как у каждого из нас, есть только одно настоящее дело, включающее в себя все остальные дела, – то, чтобы прожить этот короткий промежуток данного нам времени в согласии с той волей, которая послала нас в этот мир, и в согласии с ней уйти из него. Воля же эта хочет только одного: любви людей к людям»[37].
Любви людей к людям не получилось и смерть, мучительная и бессмысленная продолжила свой кровавый пир в России, захватывая в свои жернова: «палачей, генералов, прокуроров, судей, премьеров, царей»[38].
Следует отметить, что в первом варианте статьи Лев Толстой называл их поименно: «Вы говорите, что революционеры начали, что злодейства революционеров могут быть подавлены только теми же мерами. Но как ни ужасны дела революционеров: все эти бомбы, и Плеве, и Сергей Александрович, и те несчастные, неумышленно убитые революционерами, дела их по количеству убийств и по мотивам их едва ли не в сотни раз меньше и числом, и, главное, менее нравственно дурны, чем ваши злодейства.
В большинстве случаев в делах революционеров есть, хоть и часто ребяческое, необдуманное, желание служения народу и самопожертвование, главное же, есть риск, опасность, оправдывающая в их глазах, глазах увлекающейся молодежи, оправдывающая их злодеяния. Не то у вас: вы, начиная с палачей и до Петра Столыпина и Николая Романова, руководимы только самыми подлыми чувствами: властолюбия, тщеславия, корысти, ненависти, мести»[39].
Исключение персоналий из окончательного варианта является еще одним очевидным свидетельством огромной внутренней работы писателя, который, зная поименно адресатов своей статьи, сознательно отказывает им в упоминании. Зло – это понятие, явление, а носители зла, по убеждению Льва Николаевича, также являются его жертвами.
По печальной многовековой традиции, чтобы быть услышанным в России – надо выступить за границей. Лев Толстой с самого начала знал, что в условиях жесткой цензуры его статья едва ли может быть напечатана на Родине, и разместил «Не могу молчать» на Западе. Тем не менее, отрывки и сокращенные варианты статьи были опубликованы в газетах «Русские ведомости», «Слово», «Речь» и ряде других. Все они были за это оштрафованы, а издатель в Севастополе, расклеивший ее по городу, был арестован. После этого статья в царской России печаталась только нелегально и, чаще всего, распространялась в рукописных и гектографированных списках. «Самиздат» в нашей стране имеет не только советскую историю. Московский градоначальник Адрианов разослал во все столичные редакции предостережение против любого упоминания о статье «Не могу молчать». В противном случае, пригрозил он, номера газет будут конфискованы, а издатели оштрафованы на 3 000 руб.
Удивительно другое. Статью, которой официально как бы не было, стали неистово обсуждать как охранительная печать, так и либеральная. Черносотенная газета «Колокол» обозвала Толстого лжецом, изменником, позером. В этом же тоне выступили и «Русское знамя», «Московские ведомости», «Вече» и др. От столичных газет не отстали и погромные листки провинции. Екатеринославская «Русская правда» опубликовала статью некоего Ф. Чеботарева под заголовком «Ложь великого старца», в которой содержалась неприкрытая угроза всероссийского погрома. «Если разбойников[40] свободно пустят разгуливать по стране <...> то страна тоже молчать не станет, и ее голос не будет так лжив, как лжив голос яснополянского отшельника»[41].
В одесских реакционных газетах была напечатана гнусная басня «Повесившийся лев», которая заканчивалась словами:
«Как жаль нам, что от Льва,
Который гением великим отличался,
Один лишь труп теперь остался»[42].
В погромном тоне было составлено и «архипастырское обращение» о. Гермогена Саратовского «по поводу нравственно-беззаконной затеи некоторой части общества приветствовать, чествовать, даже торжествовать юбилейный день анафемистов энного безбожного и анархиста революционера Льва Толстого»[43].
Многие реакционные газеты открыто призывали к физической расправе с Толстым, и писатель не исключал этого. «Возможно, что черносотенцы меня убьют», – сказал он в эти дни [44].
Такая же горячая, страстная, но уже одобрительная реакция была на статью и в либеральном лагере.
Статья «Не могу молчать» произвела большое впечатление и на Леонида Андреева, о чем можно судить по его письму в Ясную Поляну с просьбой разрешить ему посвятить Толстому «Рассказ о семи повешенных». «Я хорошо знаю, – писал Андреев, – крупные художественные недочеты рассказа, во многом сам решительно им недоволен, но в оправдание свое могу привести только то, что я был нездоров, когда писал и очень торопился. Думалось, что пусть лучше художественные недостатки, но только выпустить теперь же, так как молчать нельзя»[45].
На статью Толстого в той или иной форме с одобрением откликнулись А. Блок, В. Короленко, А. Серафимович, Б. Шоу, Ромен Роллан. Отзвуки толстовского манифеста можно встретить позднее в статьях А. Франса, А. Барбюса, Т. Драйзера, М. Андерсена Нексе,
А. Толстого, А. Фадеева, Л. Леонова, И. Эренбурга и многих других писателей. Мнение «профессиональных» революционных кругов России о статье Толстого выразил Г. Плеханов в одобренной Лениным статье «Карл Маркс и Лев Толстой» (1911 г.).
«Чем трогает читателя статья «Не могу молчать»? – писал он. – Художественным описанием казни двенадцати крестьян. Как и все «абсолютно последовательные» христиане, Толстой – крайне плохой гражданин. Но когда этот крайне плохой гражданин начинает со свойственной ему силой анализировать душевные движения представителей и защитников существующего порядка; когда он разоблачает все вольное или невольное лицемерие их беспрестанных ссылок на общественное благо, – тогда на его счет приходится занести огромную гражданскую заслугу. Он проповедует непротивление злу насилием, а те его страницы, которые подобны только что указанным мною, будят в душе читателя святое стремление выставить против реакционного насилия революционную силу».
И далее:
«Написанная великим художником яркая картина совершаемых палачами жестокостей возбудила против правительства общественное мнение и тем несколько увеличила шансы нового подъема у нас революционного движения[46].
А Лев Толстой писал не о революции, а любви. Можно ли тогда считать, что его статья достигла целей, поставленных художником? Или гражданином? Или журналистом? Как гражданин – остался «глыбой» одинокой и столь же великой. В известном исследовании И. Солоневича «Лев Толстой о самодержавии, конституции, революции и погромах», философ-монархист (что уже определяет его отношение к общественной деятельности Толстого) с нескрываемым удивлением приводит слова Л. Толстого из «Яснополянских записок»:
О САМОДЕРЖАВИИ:
Если спросите у русского народа, чего он хочет: самодержавия или конституции, то 90 процентов ват ответит, что они за самодержавие, то есть за ту форму правления, с которой свыклись. Народ ждет, что царь, как отнял у помещиков крепостных, так отнимет у них и землю. Если же будет конституция и у власти станут болваны-адвокаты, живодеры и прогоревшие помещики, то он скажет, что земли ему не получить[47].
О КОНСТИТУЦИИ:
Так и у нас (как во Франции – И. С.) конституция не будет содействовать уменьшению насилия, а скорее увеличению его[48].
О РЕВОЛЮЦИИ:
Если была бы революция, то выдвинулись бы такие люди, как Марат и Робеспьер, и было бы еще хуже, чем теперь[49].
О ПОГРОМАХ:
Они (черная сотня – И. С.) противодействуют насильственному разрушению существующего порядка. Не верю, что полиция подстрекает народ. Народ видит насилие революционной молодежи и противодействует ей, а ей нужны волнения[50].
И, наконец, О РАССТРЕЛЕ гапоновской рабочей демонстрации на площади Зимнего дворца 9 января 1905 года:
Царская власть – это известное учреждение, как и церковь, куда не пускают собак. К царю можно обращаться по известным, строго определенным формам. Все равно как во время богослужения нельзя спорить со священником, так и всякое обращение к царю, помимо установленного, недопустимо. Как же он будет принимать рабочих электрического завода? После них придут депутаты приказчиков, потом «Московских ведомостей» и т. д. Царь не может выслушивать представителей петербургских рабочих[51].
Солоневич констатирует гениальную проницательность графа, но пытается обвинить его в умолчании этих пророчеств в своих программных статьях. На самом деле политическая и мировоззренческая ангажированность в очередной раз помешала исследователю понять отсутствие противоречий в позициях Льва Толстого, где бы он не высказывался: в прессе, в письмах, записях и даже восковых пластинах подаренного ему фонографа. Толстой ВСЕ воспринимал ОБЪЕМНО и ЦЕЛОСТНО и именно поэтому последовавшие за статьей «Не могу молчать» события подтвердили ВСЕ предсказания Льва Николаевича.
Толстой гениально владеет всем инструментарием профессионального журналиста. Использует актуализацию, фактическую информацию, репортажные приемы, журналистский эксперимент и анализирует (раскрывает) тему не с точки зрения комментария, события или явления, а с позиции объективного анализа (доводы «за», аргументы «против», столкновение мнений, собственная позиция). Использование журналистских жанров сделало статью «Не могу молчать» ярким событием в общественно-политической жизни России и выделяет это произведение среди других выступлений Льва Толстого в периодической печати.
XIX и XX столетия подарили России и миру много Великих публицистических произведений. Но тем не менее немногие из них повлияли на представление людей о себе, о действительности, о мире. Как ни странно, несмотря даже на огромное количество ярких, страстных талантливых авторов, место Толстого после его кончины в 1910 году, которую ждали, приближали и одновременно боялись (!) власти, осталось свободным. Пожалуй только одна статья одного автора может быть названа в одном ряду с «Не могу молчать». Это работа «Как нам обустроить Россию»[52].
В монографии «После Льва Толстого» приводится подробный анализ влияния творчества и личности на актуальную российскую публицистику, в том числе и Солженицына, у которого были сложные отношения к мировоззрению «яснополянского отшельника».
Лурье заключает: «Но никакая редактура и самоцензура не может зачеркнуть тесные связи Солженицына с Толстым: многочисленные обращения к нему в «Раковом корпусе», «Архипелаге ГУЛаге» и др. произведениях; описание поражения в 1914 году как следствие кризиса всей системы, картины Февральской революции, никем не «сделанной» и стихийной. Из единоборства с Толстым Солженицын в «Красном колесе» явно не вышел победителем.
Но исход этого спора интересен не только для характеристики писателя. Гораздо существеннее другое. В отличие от Булгакова и Тынянова, умерших при Сталине, и Гроссмана, дожившего до Хрущева и Брежнева, Солженицын – наш современник. Как и мы – он дожил до падения многолетней деспотической власти и даже попытался – вопреки толстовскому отрицанию «суеверия устроительства» – выступить с советом: «Как нам обустроить Россию». И как и мы, он стоит теперь перед вопросами, столь близкими к тем, которые мучили людей, переживших «пасхальные настроения» марта 1917 (а теперь – и августа 1991 года). Что же будет дальше? На что нам надеяться?»[53].
Какова же сила мыслей Толстого, что они будоражат и влияют на людей спустя столетие? Может быть уникальность автора жанра актуальной аналитической журналистики является причиной того, что этот жанр по сей день не формализован как понятие. На самом деле важно не название. В отличие от просто публицистики, которая прежде всего задает вопросы, в творчестве Толстого всегда присутствует ответ. В письме болгарскому корреспонденту Шопову[54] (1902 г.) Лев Толстой пишет: «...ты не призван изменить мир во имя истины, не можешь даже в своей жизни осуществить истину, как бы тебе хотелось, но можешь... не заботясь о том, насколько ты представляешься последовательным людям, можешь по мере сил своих перед Богом осуществить истину, т. е. исполнять Его волю. И это одно дает полное спокойствие»[55].
В современном мире, именующимся информационной цивилизацией, стремительно меняется формат средств массовой коммуникации: телевидение, радио, он-лайн вещание, Интернет, блоги, социальные сети. С одной стороны, любой автор имеет возможность передать свое сообщение в любую точку мира. С другой – налицо размывание общего информационного поля, находящегося в жесткой и не пересекающейся специализации. Сегодня можно легко стать всемирно известным, разместив смешную, скандальную, неприличную статью или видеоролик. Знаменитым на час. В такой среде развитие жанра актуальной аналитической журналистики объективно затруднено, хотя целый ряд новых средств массовой коммуникации, вроде блогосферы, активно используют его приемы.
И все-таки главная проблема – соответствовать уровню, заданному Львом Николаевичем Толстым. А для этого необходимо иметь не только талант и навыки организации текста.
Нужно гореть его совестью и энергией, которые позволили Толстому стать тем, кем он был и навсегда останется для русской истории, мировой культуры и журналистики.
[1] Слово, 1908, 10 июля.
[2] Газета «Новости дня», Москва, 14 июля, 1908 г.
[3] Русская революция как зеркало Льва Толстого // Огонек. 1998 г.
[4] Лев Толстой. 1908
[5] Циркуляр министра внутренних дел П. А. Столыпина о праздновании юбилея Л. Н. Толстого // Толстой и о Толстом: Новые материалы / Толстовский музей. М., 1924–1928. [Сб. 1]. С. 81 – 83.
Источник: http://*****/feb/tolstoy/serial/tt1/tt1-081-.htm.
[6] Толстой века, 1905. ПСС: в 90 тт. Т. 36. С. 257.
[7] Там же. С. 259.
[8] После смерти Махатмы Ганди президенту Путину не с кем поговорить. Источник: http://www. *****/news/2007/06/04/mahatma. html.
[9] Ленин Толстой как зеркало русской революции. ПСС: в 90 тт. Т. 17. С. 209.
[10] После нас хоть потоп (фр.)
[11] Счастливая случайность (фр.)
[12] Будь ничтожен и подобострастен и всего достигнешь" (фр.). Толстой по памяти цитирует Бомарше ("Женитьба Фигаро"). Толстой не совсем точно цитирует Бомарше.
[13] Толстой . соч. в 22 т. Т.20. Письма. 46. Николаю II. 1902 г.
[14] Там же.
[15] В речи 17 января 1895 года перед представителями от земств и дворянства, Николай предостерег их от "бессмысленных мечтаний об участии в делах внутреннего управления" и заявил, что "будет охранять начала самодержавия".
[16] Правительство Николая II проводило политику разрушения традиционной автономии Финляндии и ее русификации: русский язык был объявлен там официальным языком, по новому закону финны должны были отбывать воинскую повинность в русской армии.
[17] Англия, Франция, Япония, Италия, Австро–Венгрия) в Китае в 1900–1901 гг., в которой Россия тоже приняла участие. Цель интервенции – подавление антиколониалистского "боксерского" восстания.
[18] В 1899 г. по инициативе России была подготовлена мирная конференция в Гааге. Провозглашая желательность всеобщего разоружения, царизм в то же время вел подготовку к новой войне на Дальнем Востоке и количественно усиливал армию.
[19] Обратите внимание на это утверждение. Оно весьма спорное. А каково ваше мнение? Как вы считаете, действительно ли такое желание преобладало в народе? Прогрессивно ли требование об уничтожении всякой земельной собственности?
[20] Толстой . соч. в 22 т. Т.20. Письма. 46. Николаю II. 1902 г.
[21] Толстой . соч. в 22 т. Т.20. Письма. 46. Николаю II. 1902 г.
[22] Гусев – человек // в воспоминаниях современников: В 2 т. - М.: 1978. Т. 2 . С. 353 – 363.
[23] Там же.
[24] Гусев – человек // в воспоминаниях современников: В 2 т. / Ред. . М.: Худож. Лит., 1978. Т. 2 / Сост., подгот. текста и коммент. . С. 353 – 363. (Сер. лит. мемуаров).
[25] Гусев – человек // в воспоминаниях современников: В 2 т. / Ред. . – М.: Худож. Лит., 1978. – Т. 2. - С. 353 – 363..
[26] Там же.
[27] Сергеенко . Изд. Книга, М., 1911. Т. 11. С. 159 – 160, 163 – 164.
[28] Гусев Толстой – человек // в воспоминаниях современников: В 2 т. / Ред. . М.: Худож. лит. 1978. Т. 2. / Сост., подгот. текста и комммент. . С. 353 – 363.
[29] Толстой произведения в трех томах. М., 1989. Т. 3. С. 589 – 601.
[30] Толстой произведения в трех томах / Художественная литература. М., 1989. Т. 3. С. 589 – 601.
[31] Толстой произведения в трех томах / Художественная литература. М., 1989. Т. 3. С. 589 – 601.
[32] Там же.
[33] Там же.
[34] Там же.
[35] Там же.
[36] Толстой произведения в трех томах / Художественная литература. М., 1989. Т. 3. С. 589 – 601.
[37] Там же.
[38] Там же.
[39] Не могу молчать (1-я редакция) / http://az. *****/t/tolstoj_lew_nikolaewich/text_0680-1.shtml.
[40] Имеются ввиду революционеры.
[41] Шифман – это целый мир. – Тула: Приокское кн. изд-во, 1976.
[42] Там же.
[43] Шифман – это целый мир. – Тула: Приокское кн. изд-во, 1976.
[44] Там же.
[45] Шифман – это целый мир. – Тула: Приокское кн. изд-во, 1976.
[46] Плеханов . Т. 24, Гос. изд., М., – Л., 1927 (статьи «Отсюда и досюда», «Смешение представлений (Учение ), «Карл Маркс и Лев Толстой», «Еще о Толстом», «Толстой и природа»).
[47] Яснополянские записки, Т. 1. С. 85.
[48] Там же.
[49] Там же. С. 86.
[50] Голос минувшего. 111, 26.
[51] Яснополянские записки. Т. 1. С. 81. // «Молчание и истина». Газета «Наша страна», № 9., 1949 г.
[52] Солженицын нам обустроить Россию (библиотечка «Комсомольской правды) / М., 1990.
[53] Лурье Льва Толстого. http://database. /library/cd_004/11/Lur`e, IA._S/text_0360.htm
[54] Георги Шопов – переводчик Толстого на болгарский язык.
[55] ПСС в 90 тт. Т. 73. С. 345.
