Олонецкiе корелы и Ильинскiй приходъ (стр. 2 )

С. 179

отъ ратнаго дѣла. Образованiю подобныхъ деревень не было, кажется, другихъ причинъ, какъ исканiе безопасности и отбыванiе отъ налога и ратничества, а если и были, то маловажные, но движущими можно признать только эти.

V.

Живя между двухъ племенъ финскаго и славянскаго и находясь въ постоянныхъ сношенiяхъ съ тѣми и другими, корелы, по необходимости, какъ племя слабѣйшее, должны были подчиняться влiянiю того и другаго; эта зависимость должна была отразиться на ихъ домашнемъ бытѣ, на образѣ жизни и даже на складѣ ума. Она видна во всемъ, но съ различiемъ, которое замѣтно съ перваго же взгляду. Что заставляло враждовать корела и финна между собою, тогда какъ извѣстно, что эти племена родственны между собою[2] и языкъ ихъ есть одна изъ безчисленныхъ отраслей, на которомъ говорили первоначально народы симитическаго племени? Корелъ финна въ разговорѣ понимаетъ и финнъ знаетъ, что говоритъ корелъ, но выговоръ финна грубѣе, тогда какъ корелъ говоритъ мягче и плавнѣе. Нужды и потребности этихъ племенъ были тоже общiя: сѣверная природа, не щедрая на дары, ставила оба эти народа иногда въ такiя безвыходныя положенiя, которыя были причинами многихъ переворотовъ въ ихъ жизни, и переворотовъ тѣмъ болѣе важныхъ, что сосѣднiя племена – скандинавское и русское часто принимали участiе въ нихъ. Такимъ образомъ, финномъ съ незапамятныхъ временъ владѣли шведы, а корелъ, и особенно Олонецкiй, давно подпалъ подъ власть славянъ, что могло быть даже еще до образованiя княжества въ Новгородѣ. По призванiи славянами норманновъ, здѣсь княжили Рюрикъ, Олегъ и Владимiръ – люди, которые были не изъ таковыхъ, чтобы упустить въ чужiя руки выгодныя мѣста, бывшiя у нихъ подъ рукою, упрочивавшiя отчасти ихъ владѣнiя съ сѣвера и дававшiя имъ перевѣсъ надъ владѣтелями сосѣднихъ земель. Но какъ-бы корелъ ни былъ по душѣ терпѣливъ и миролюбивъ, власть Новгорода не была-бы прочна надъ нимъ, если-бы сюда не вмѣшалась, кромѣ наружной силы, сила религiи и совѣсти, или то духовное оружiе, которое способно удерживать человѣка въ повиновенiи болѣе, чѣмъ все другое. Изъ исторiи видно, что объ Олонцѣ, какъ христiанскомъ мѣстѣ, упоминается въ уставѣ Новгородскаго князя Святослава о церковной дани только подъ 1137 году, а раньше указанiй

С. 180

нѣтъ, но вѣроятно, что первые благочестивые епископы Новгородскiе и князья – ревнители православной вѣры постарались и раньше 1137 года обратить жителей Олонца, какъ ближайшихъ по мѣсту жительства къ нимъ, въ правую вѣру. Соединяя съ собою узами духовнаго родства Олончанъ, Новгородъ въ тоже время дѣлалъ для своихъ единовѣрцевъ все, что только могло вести ихъ къ улучшенiю ихъ быта, и первое, что видимъ въ этомъ родѣ – была защита ихъ отъ внѣшнихъ враговъ, а далѣе все необходимое – устройство порядка въ землѣ завоеванной, и обученiе жить, какъ живутъ люди, сознающiе свое человѣческое достоинство. О влiянiи, какое оказалъ русскiй элементъ на корела, и какъ глубоко онъ проникъ въ его жизнь, можно больше всего судить по языку корельскому, ‑ этому, такъ сказать, вѣковому памятнику каждаго человѣка и племени: будучи по своему развитiю бѣднымъ и безжизненнымъ, на которомъ, какъ мы выше замѣтили, только и можно было выразить лишь необходимыя принадлежности быта и насущныя мысли человѣка, онъ обогатился по времени множествомъ русскихъ словъ, передѣланныхъ только на ладъ корельскiй, словъ старинныхъ, которыя и въ русской рѣчи не употребляются нынѣ*. Такимъ образомъ, надо думать, что все, что поставило корела на степень человѣка, что познакомило его съ удобствами жизни, принадлежитъ собственно славянскому племени; его уму, его изобрѣтенiямъ онъ обязанъ всѣмъ, можетъ быть, даже до самыхъ мелкихъ принадлежностей домашняго быта, что даже отчасти и видно съ перваго же взгляда наблюдателя. Можно сказать, что пока только одинъ языкъ и отличаетъ корела отъ русскаго, но вся бытовая сторона жизни есть ни больше, ни меньше, какъ сколокъ съ жизни обще-русской. Даже самыя вѣрованiя корела, какъ мы раньше замѣтили, переродились на ладъ великорусскiй, но были же вѣдь у него когда-либо свои, потому что того требовали самая жизнь, религiя и положенiе корела, разнящееся многимъ отъ русскаго, и потому, что онѣ выработываются самою жизнiю людей. Да, и у корела были съ заблужденiями свои вѣрованiя, какъ и у всѣхъ вообще языческихъ народовъ, живущихъ среди

С. 181

дикой природы, гдѣ вѣковые лѣса, громадныя недосягаемыя скалы и темныя ущелья горъ наводятъ дикаря на мысль, что это есть ничто иное, какъ обители духовъ, имѣющихъ непосредственную власть надъ человѣкомъ, которыхъ онъ старался умилостивить дарами и наружными знаками благоговѣнiя предъ ихъ изображенiями. Много надо было потрудится проповѣдникамъ слова Божiя, которыхъ высылали къ кореламъ Новгородскiе князья и епископы; много стоило имъ отвлечь дикаря отъ его вѣковаго обычая приносить моленiя въ рощахъ, производить чары и кудесничества, такъ что этотъ обычай въ корелахъ не могъ искорениться еще при Новгородскомъ епископѣ Макарiи, который, посылая къ нимъ монаха Илiю, повелѣлъ «раззорять обычаи земли корельской – женамъ ихъ власовъ не постригати, и ризъ яко мертвечьихъ на главахъ и на раменахъ не носити, и кудесы своя прокляти: таковъ бѣ обычай злый по всей корельской землѣ».

Мы, впрочемъ, не можемъ достовѣрно знать, въ чемъ состояли вѣрованiя, кудесы и злые обычаи кореловъ до введенiя между ними христiанской вѣры: въ преданiяхъ народа, по этому случаю, тоже не осталось ничего, кромѣ имени Бога, котораго корелъ называлъ Iюмалъ и разумѣлъ подъ нимъ болѣе что-то карающее, чѣмъ милующее. Остатки дубравъ, которыя окружаютъ нынѣшнiя часовни и кладбища Олонецкихъ[3] корелъ, даютъ знать, что подобныя же рощи ни больше, ни меньше были святилищемъ и при идолопоклонствѣ ихъ, и есть остатокъ древнихъ временъ, точно также, какъ остатки тѣхъ же временъ – различные заговоры, причитанья, таинственные обряды при разныхъ случаяхъ[4] и неудачахъ на охотѣ и рыбной ловлѣ, вѣра въ лѣсовыхъ и другихъ индивидуумовъ народной фантазiи, разныя повѣрья, которыхъ начало можно искать только въ языческомъ перiодѣ корела; къ этому же можно отнести священные, уважаемые на родинѣ камни, горы и источники, которые еще и теперь служатъ предметомъ страха и благоговѣнiя между ними.

При всѣхъ своихъ заблужденiяхъ, корелъ представляетъ человѣка религiознаго. Христiанская вѣра, прикрѣпляя его къ великой русской семьѣ, сдѣлала для него то, что она можетъ дать истиннымъ своимъ послѣдователямъ. Не хвастая, можно сказать объ Олончанинѣ, что онъ представляетъ и въ настоящее время, въ

С. 182

большинствѣ, типъ нетронутаго человѣка, до котораго современная лжецивилизацiя еще не коснулась и не простерла надъ нимъ своей прокаженной руки, не изгладила изъ сердца тѣхъ добрыхъ началъ, которыя были когда-то вложены ихъ предкамъ вмѣстѣ со свѣтомъ евангельскаго ученiя; плодъ, брошенный политикою Новгорода на добрую землю, не пропалъ даромъ и принесъ свою пользу.

VI.

Трудно представить, какимъ себя выказывалъ корелъ по отношенiю къ русскому въ первое время зависимости своей отъ него, но по теперешнему понятiю его, русскiй всегда чуждъ его душѣ. У него есть даже особое названiе русскому «Лажетъ», которымъ онъ зоветъ всякаго, говорящаго русскимъ языкомъ. Въ присутствiи русскаго корелъ дѣлается молчаливъ и скученъ и даже уходитъ отъ него. Это показываетъ не дикость, но чувство не родственное, отталкивающее, чувство давнишнее, непрошедшее съ годами.

Нельзя также въ этомъ отчужденiи Олонецкаго корела ставить въ вину незнанiе имъ русскаго языка и его застѣнчивости, въ которой вообще его укоряютъ, потому что рѣдкiй изъ нихъ незнаетъ кое-какъ говорить по русски, но понимать разговоръ – понимаетъ непремѣнно всякiй; а главное онъ очень словоохотливъ и любитъ поговорить о всемъ. Собравшiеся два, три корела въ избу толкуютъ на своемъ языкѣ безъ умолку; даже подивишся, откуда у нихъ возьмется столько матерiала для разговора. Но, разговаривая на русскомъ нарѣчiи, корелъ бываетъ забавенъ и смѣшенъ, такъ какъ онъ никогда не можетъ примѣниться къ согласованiю и сочетанiю словъ этого языка; вмѣсто мужескаго рода въ прилагательныхъ и глаголахъ ему непремѣнно приходится ставить женскiй, и на оборотъ. Кромѣ того, въ звукахъ его природнаго языка не достаетъ много звуковъ противъ языка русскаго, а съ другой стороны у нихъ есть особые звуки, которыхъ въ русской азбукѣ нѣтъ. Отъ этого выходитъ, что употреблять буквы русской азбуки для перевода корельскаго текста совершенно нѣтъ возможности, а тѣмъ болѣе удержать всѣ оттѣнки произношенiя; пожалуй, корельскую рѣчь, написанную русскими звуками, если ее читать кореляку, онъ не пойметъ. Но страннѣе всего тотъ фактъ, что выучившiйся

С. 183

говорить по корельски русскiй никогда не будетъ владѣть языкомъ въ совершенствѣ, какъ природный житель Олонца; равнымъ образомъ, обрусѣвшiй природный корелъ, даже часто образованный, всегда говоритъ по русски такъ, что сейчасъ же видно изъ его произношенiя, что онъ вполнѣ знакомъ и съ языкомъ корельскимъ.

Предѣлы разъединенiя, которые лежатъ въ основанiи корельскаго и русскаго племени, не близки. Корелъ, какъ и русскiй, упрямъ и настойчивъ въ своихъ привычкахъ и манерахъ, что тоже есть плодъ славянскаго влiянiя: онъ и теперь крѣпко помнитъ свое происхожденiе, говоритъ постоянно на своемъ природномъ языкѣ, строго соблюдаетъ свои обычаи и обряды и, не смѣшиваясь съ русскимъ элементомъ вполнѣ, долго будетъ особнякомъ въ народностяхъ Россiи. Было время, что олончанинъ былъ совершенно замкнутымъ отъ всего свѣта, видѣлъ только однихъ своихъ односельцевъ и умиралъ, какъ говорятъ, не выходя дальше своей деревни никуда, но теперь дѣло стало проще: сношенiя съ Петербургомъ и другими городами по торговымъ дѣламъ, и сближенiя съ кулаками – прасолами, заѣзжающими покупать сюда рыбу, сѣно, дрова, дичь и другiя принадлежности крестьянскаго промысла, заставили корела немного перемѣниться. Но и при большой перемѣнѣ, если что только можно отъ него ждать, такъ это только то, что изъ него выработается особнякъ, неподходящiй ни къ великороссiйской рассѣ, ни къ финской.

Отношенiя корела къ финну еще дальше, чѣмъ, кажется, къ русскому; по крайнѣй мѣрѣ, у него, по видимому, не осталось ничего, чтобы могло служить памятникомъ, что и этотъ элементъ тоже втискивался когда-то и былъ замѣшанъ въ дѣла его. Есть люди, которые смышленность олончанина, его честность и добросовѣстность и старанiе въ дѣлахъ приписываютъ влiянiю послѣдняго: ни порицать, ни отвергать мы этого не можемъ, хотя знаемъ, что честнѣе и добросовѣстнѣе природнаго корела найти трудно, не смотря даже на полное его невѣжество. Когда же и гдѣ корелъ снималъ съ финна примѣры добросовѣстности, и въ какое время? Первые вѣка образованiя общественной жизни обильны только безпощадными и безполезными драками между тѣмъ и другимъ племенемъ, а въ нынѣшнее время финнъ удаленъ отъ Олонца;

С. 184

развѣ, сказать можно, только то, что многое для улучшенiя быта точно перенято отъ финляндцевъ, потому что того требовали самая мѣстность и положенiе обоихъ народностей, но въ дѣлахъ хозяйственныхъ корелъ изъ вѣку былъ смышленъ самъ по себѣ, что составляло неотъемлемую черту его быта, и эта смышленность, соединенная съ его добросовѣстностiю, поднимаетъ его высоко въ Олонецкой губернiи надъ уровнемъ русскаго и чудина, населяющихъ этотъ край. Можно привести этому примѣры. Мы говорили въ началѣ статьи, что олончане славились своими серебряными и золотыми издѣлiями, но эта отрасль искусства почти уже кончилась; не много осталось такихъ, которые еще работаютъ серьги и кольца и особенно серьги, обсаженныя жемчугомъ, что носить въ ушахъ у олончанъ въ большой модѣ и до сихъ поръ. Сосѣдство Петербурга и соперничество другихъ близкихъ городовъ сдѣлало не выгодною и выгнало совершенно эту промышленность изъ Олонца. Кромѣ этого, увядшаго уже искусства, есть много другихъ, которыми корелы могутъ вполнѣ похвалиться, напримѣръ: гдѣ въ Олонецкой губернiи работаютъ лучше Олонецкихъ корелъ телѣги, кабрiолеты, повозки и сани? кто можетъ въ губернiи такъ выдѣлывать овчинные полушубки и кожу сапожную, какъ приготовятъ ихъ въ Олонцѣ? или кто понимаетъ удачнѣе олончанина построить галiотъ и сойму и оснастить ихъ? Можемъ сказать утвердительно, что никто и нигдѣ. Но это лишь малая часть его знанiя. Тамъ дѣлаютъ на заводахъ славящiеся во всей губернiи шины къ санямъ и для обтяжки колесъ; работаютъ въ кузницахъ топоры и лопаты, которые съ удовольствiемъ покупаетъ всякiй, зная, что они постоятъ за себя; выковываютъ разныхъ калибровъ, очень дешевыя, но съ силинымъ боемъ охотничьи винтовки, охотничьи ножи и рогатины и много другихъ вещей, которыя можно прiобрѣтать за ихъ прочность и хорошiя качества, но не за красоту, которой въ нихъ нѣтъ, и о которой мастера не стараются вообще. Для строенiя мостовъ, гатей и плотинъ Олонецъ можетъ дать тоже очень хорошихъ мастеровъ и работниковъ. Трудолюбiе жителей Олонца видно даже въ его безконечныхъ поляхъ и необозримыхъ пожняхъ, обчищенныхъ и удобренныхъ на славу. Здѣсь вездѣ проведены канавы для стока воды, и мѣста, бывшiя въ старинное время, можетъ быть, болотомъ, превращены въ прекрасные гладкiе луга, которые безконечною равниною, на много верстъ, легли вокругъ Олонца. Хорошiя и крѣпко укатанныя дороги со

С. 185

множествомъ мостовъ пролегаютъ изъ села въ село и дѣлаютъ сообщенiе удобнымъ во всякое время года. Что же все это, какъ не плодъ смышлености и трудолюбiя корела, котораго привыкли считать полудикаремъ? Природа, не одарившая мѣстности его никакими особенными дарами, заставила его искать или вырывать у ней насильно все, что можно только взять.

Олонецкiй корелъ не наживаетъ денегъ на сторонѣ; онъ крѣпко держится дому, и все его богатство – въ поляхъ, покосахъ, извозѣ, мастерствѣ и домашней трудовой работѣ. Но есть изъ нихъ люди, занимающiеся торговлею, промыслами и денежными операцiями, которые нажили себѣ большое состоянiе. Эти изворотливые люди, которыхъ по Олонцу можно считать десятками, служатъ яснымъ примѣромъ, что и изъ кореляковъ можетъ быть не хуже другаго, да и не лучше любаго русскаго кулака, живущаго на счетъ другихъ и на плечахъ его зиждущаго свое благосостоянiе.

Вообще вся матерiальная сторона жизни у корела основана на строгой расчетливости и аккуратности. Всякая лишняя копѣйка мало уходитъ на бездѣлье и особенно на водку, но и не сберегается и не хранится гдѣ-либо въ темныхъ подвалахъ, но идетъ, или на улучшенiе хозяйства, или на показъ, потому что корелъ тоже любитъ при времени хорошо и чисто одѣться, пощеголять своею кровною шведскою лошадью и ея упряжью, а женщины и дѣвушки и еще того больше хлопочутъ о нарядахъ. Имѣть много платья, жемчужныя серьги, жемчужную поднизь и коронку, парчевое или сканаго шелку платье и сарафанъ, а также множество золотыхъ колецъ и перстней на рукахъ – составляетъ верхъ богатства и счастья корелки, которыми она дорожитъ, какъ дорожитъ своими черными, какъ смоль, зубами, потому что бѣлые здѣсь не въ модѣ*.

С. 186

VII.

Все, что было сказано объ Олонецкихъ корелахъ, ихъ заселенiи и объ ихъ давнишней судьбѣ, тоже можно отнести вообще къ жителямъ Ильинскаго прихода, который составляетъ одно общее и состоитъ въ одной общей связи со всѣми деревнями Олонца; одна только численность населенiя заставила имѣть здѣсь особый приходъ. Жители прихода тоже всѣ безъ исключенiя принадлежатъ къ корельскому племени, ‑ русскихъ между ними нѣтъ, и говорятъ на своемъ природномъ нарѣчiи.

Названiе свое Ильинскiй приходъ получилъ, какъ признаютъ, отъ своей церкви въ честь пророка Илiи, начало существованiя которой относится за 250 лѣтъ до настоящаго времени. Въ писцовыхъ книгахъ Панина объ ней упоминается, какъ о второй церкви прихода, устроенной вновь. Но почему же эта только еще устроенная церковь могла послужить основанiемъ для названiя прихода? Изъ тѣхъ же писцовыхъ книгъ извѣстно, что раньше Ильинской церкви подлѣ нея стояла церковь въ честь Iоанна Предтечи, а еще раньше существовалъ храмъ во имя Благовѣщенiя Богородицы съ придѣломъ великомученику Георгiю; приходъ же въ писцовыхъ книгахъ помѣченъ Ильинскимъ, уже по вновь устроенной церкви, описанiя которой, а равнымъ образомъ и перечня вещей не написано, вѣроятно, потому, что въ ней еще не было никакой утвари; но объ образѣ «огненное восхожденiе пророка Илiи на небо», который въ нынѣшнее время составляетъ мѣстный образъ церкви, говорится, что онъ помѣщался въ церкви Предтечинской. По этому надо думать, что, вѣрнѣе всего, съ этимъ самимъ образомъ и соединено названiе Ильинскаго прихода. Означенная икона, какъ мы замѣтили, существуетъ и теперь и, обложенная серебромъ, составляетъ древнюю рѣдкость прихода. Нѣкоторые полагаютъ не безъ основанiя, что она есть даръ какого-либо епископа Новгородскаго новопросвѣщенной паствѣ. Въ этомъ смыслѣ приходъ могъ быть названъ между русскими Ильинскимъ. Сами же корелы называютъ его «Алавойнѣ», т. е. понизовый, низовскiй,

С. 187

что дано отъ того, что онъ приходится уже послѣднимъ къ устью Олонки. Это названiе прихода древнѣе русскаго и дано деревнямъ, входящимъ въ составъ Ильинскаго прихода, ранѣе образованiя самаго прихода.

Изъ писцовыхъ книгъ 1628 года видно, что землею Ильинскаго прихода владѣли новгородскiе митрополиты, и только малая ея часть принадлежала государю; жители безъ исключенiя приписаны были къ софiйской казнѣ, а послѣ уже обращены въ пашенныхъ государевыхъ крестьянъ, каковыми всегда послѣ и числились, незная никогда барской зависимости. Здѣсь, во времена владѣнiя митрополитовъ, построенъ былъ даже владычный домъ для прiѣзда чиновниковъ. Мѣсто этого дома указываютъ не вдалекѣ отъ церкви, которая впрочемъ стояла на государевой землѣ; причтъ церковный жилъ на другой сторонѣ рѣки, въ деревнѣ Платчученской (Платчула), а на погостѣ помѣщались только четыре кельи для призрѣнiя убогихъ, кормившихся, какъ говорятъ писцовыя книги, отъ Божiихъ церквей.

Говоря о землѣ Ильинскаго прихода и указывая на жителей его, какъ приписныхъ къ Новгородскому владыкѣ, писцовыя книги умалчиваютъ о деревняхъ прихода, исчисляя только малую ихъ часть; даже не упоминаютъ о томъ, были-ли какiя села раззорены шайками литовцевъ или нѣтъ, хотя это событiе было свѣжо въ тогдашнее время и должно-бы было быть извѣстно составителямъ книгъ. Давая вѣру преданiямъ народа, мы можемъ сказать, что эти шайки не причиняли почти никакого вреда селенiямъ Ильинскаго прихода и что составъ и число деревень было почти тоже, что и въ нынѣшнее время, хотя нѣкоторыя изъ нихъ тогда были не больше нѣсколькихъ дворовъ, а другiя образовались изъ переселенцевъ или выходцевъ изъ нихъ же, смотря потому, кто куда считалъ удобнѣе для себя селиться. Въ теперешнее время здѣсь насчитываютъ тридцать шесть деревень, а въ нихъ двѣсти тридцать три двора съ населенiемъ въ 1183 души обоего пола.

Деревни прихода слѣдующiя*:

1. Погостъ 9 дворовъ, 37 жителей.

С. 188

2. Углойла 4 дворовъ, 21 жителей.

3. Зубаттала 3 13

4. Герпяла 12 71

5. Пирпула 7 24

6. Слобода 3 11

7. Ругойла 2 13

8. Мартойла 4 22

9. Якойла 12 59

10. Упойла 3 25

11. Зивчила 12 54

12. Корвила 3 15

13. Кирила 3 11

14. Кярбяла 1 7

15. Тихоновъ-ручей 1 6

16. Гошкила 2 15

17. Котчила 12 66

18. Ексела

19. Керкела 4 24

20. Сямоева 8 44

21. Антула 6 26

22. Гомела 8 33

23. Михалевская 9 38

24. Большакова 7 35

25. Платчила 7 28

26. Кунейла 4 21

27. Малая горка 3 11

28. Большая горка 4 18

29. Теркула 5 23

30. Игатчила 4 28

31. Киройла 6 27

32. Чутчула 4 28

33. Исаккала 7 30

34. Праккила 12 63

35. Алаксала 14 70

36. Еройла 6 53

VIII.

Исчисленныя тридцать шесть деревень, умѣщаясь на протяженiи девяти верстъ по ту и другую сторону рѣки Олонки, показываютъ,

С. 189

что населенiе здѣсь не очень густо, или, по крайнѣй мѣрѣ, не такъ, какъ въ другихъ приходахъ около Олонца. Здѣсь было больше свободнаго мѣста для человѣка[5], что давало ему возможность обратить больше вниманiя на землю – главную кормилицу Ильинскаго жителя, отъ которой онъ, можно сказать, получаетъ большую часть доходовъ на свои нужды; распашка же большихъ полей и расчищенiе сѣнокосовъ на почвѣ не слишкомъ плодородной требуетъ большаго пространства, чѣмъ въ другихъ мѣстахъ, тѣмъ больше, что удобною землею мѣсто похвалиться вообще не можетъ. Почва здѣсь, по преимуществу, суглинокъ; но есть мѣста торфяныя и состоящiя изъ сплошныхъ камней. Суглинокъ, на которомъ распаханы поля и нивы крестьянъ, за неимѣнiемъ почвы черноземной, почитается здѣсь лучшимъ для посѣвовъ, потому что онъ не боится сырости, а главное – хлѣбъ, посѣянный на немъ, не страдаетъ отъ засухи даже въ самые сильные жары. Этимъ отчасти можно объяснить то, что здѣсь рѣдко бываютъ неурожайные годы, на которые-бы жители жаловались. Полоса суглинка, служащая для хлѣбопашества, тянется довольно широкимъ пластомъ чрезъ всѣ деревни Олонца, по краямъ рѣки, по ту и другую ея сторону, съуживаясь къ Ладожскому озеру больше и больше. Подпочва въ этихъ мѣстахъ постоянно глинистая, но за глиною слѣдуетъ крупный песокъ и торфъ. Пласты песчаника, выбиваясь по мѣстамъ наружу, образуютъ бугры или конусообразныя горки, поросшiя тощей травой; ближе къ Ладожскому озеру, онѣ выявляются наружу, а у берега замѣняются уже каменистою формацiею, состоящею изъ сплошныхъ камней. Очень замѣтно, что каменная порода, расположившаяся у берега, идетъ по немъ узкою, длинною грядою, отъ которой въ стороны, какъ вѣтви, выходятъ менѣе узкiя гряды, и, скрещаясь во многихъ мѣстахъ между собою, идутъ во внутрь материка. Гряды состоятъ изъ сплошныхъ валуновъ всѣхъ возможныхъ породъ. Въ нѣкоторыхъ мѣстахъ можно ясно наблюдать, какъ огромныя глыбы, перетрескиваясь отъ мороза или жару, обращаются въ мелкiе щебни, которые въ свою очередь, отъ тѣхъ же причинъ, теряютъ силу сцѣпленiя атомовъ и разваливаются въ мелкiй песокъ отъ одного прикосновенiя руки. По дорогѣ къ Ладожскому озеру, которая идетъ мимо небольшаго озерка Реддозера, на одномъ камнѣ видно нѣсколько слѣдовъ коровы или молодаго лося, ясно отпечатавшихся на немъ; послѣднiй показываетъ признаки поскользнувшагося копыта. Въ другомъ

С. 190

мѣстѣ есть камень, на которомъ ясно отпечатлѣлась стопа человѣка. Послѣднiй находится на тропинкѣ, ведущей прямо въ Андрусову пустынь.

Торфяный слой, по преимуществу, залегаетъ по берегамъ рѣки гдѣ лучше всего видны и наслоенiя породъ. Олонка, какъ мы замѣчали, течетъ, по преимуществу, въ глубокомъ ложѣ съ крутыми, отвѣсными берегами; наиболѣе обрывистыя берега выставляются за шесть верстъ отъ прихода. Здѣсь по правой сторонѣ рѣки, очень ясно выказывается геологическое строенiе. Первый слой, песокъ, болѣе чѣмъ на восемьнадцать футовъ, лежитъ на пластѣ торфа въ толщину около трехъ аршинъ. Въ немъ постоянно попадаются камешки, доходящiе величиною до куринаго яйца, обточенные всегда въ шарообразную продолговатую форму. Торфъ, лежащiй подъ пескомъ, принадлежитъ къ очень древнему образованiю; въ немъ съ перваго раза трудно даже отличить органическiе остатки. Чрезъ торфъ постоянно просочивается наружу вода, отчего онъ кажется темнымъ, но, высушенный, принимаетъ цвѣтъ бѣловатосиней глины съ маленькими кусочками голубой краски и дѣлится на тонкiя продольныя пластинки. За торфомъ слѣдуетъ опять крупный песокъ, а далѣе – глина. Смотря на такое расположенiе породъ, можно догадываться, что первый слой, т. е. песокъ, есть порода наносная, раньше которой здѣсь были болота: если отыскивать причины образованiя пласта намойнаго песку, то можно предполагать, что это произошло отъ дѣйствiя воды Ладожскаго озера, имѣвшаго когда-то предѣлы болѣе широкiе, чѣмъ оно занимаетъ нынѣ.

IX.

Впрочемъ не менѣе ясное предположенiе о протяженiи озера въ материкъ въ прежнее время даютъ и болота, окружающiя Ильинскiй приходъ. Болота тянутся по лѣвой сторонѣ рѣки Олонки и окружаютъ приходъ съ западной и южной сторонъ. Онѣ очень обширны и на югъ доходятъ до устья рѣки Свири, а на западѣ окаймляютъ Олонецкую почтовую дорогу. Обросшiя по мѣстамъ мелкимъ чахоточнымъ лѣсомъ, эти болота представляютъ широкiя моховыя равнины съ вѣчно сырымъ, зараженнымъ разными мiазмами воздухомъ, а въ другихъ мѣстахъ – голыя, лишенныя всякой растительности и жизни пространства, тянущiяся на десятки

С. 191

верстъ. Среди ихъ, какъ оазисы въ степяхъ, стоятъ въ отдаленiи острова съ густою хвойною растительностiю, служащiе убѣжищемъ волковъ, лосей, медвѣдей и другихъ животныхъ, гдѣ они пользуются совершенною безопасностiю. Много тамъ также гнѣздится птицъ – тетеръ, рябовъ и куропатокъ, которыя тоже пользуются полною свободою и, можно сказать утвердительно, что никогда не видали лица человѣка и не слыхали выстрѣла ружейнаго, потому что доступъ до нихъ очень труденъ, по причинѣ множества трясинъ, или топкихъ мѣстъ, встрѣчающихся на пути, и старыхъ полузаглохшихъ рѣчекъ, которыя въ разныхъ направленiяхъ пересѣкаютъ безжизненное болото и дѣлаютъ путь по немъ совершенно непроходимымъ. Эти рѣчки, пробираясь разными зигзагами и, скрываясь, по временамъ, подъ мхомъ, или неожиданно теряются въ землѣ, или кончаются въ озеркахъ, тоже полузаросшихъ съ зыбкими моховыми берегами; такiя озерка называютъ бездонными за ихъ глубокое и вязкое дно. Въ нихъ, также какъ и на островахъ, таится жизнь: онѣ кишатъ рыбою всѣхъ сортовъ и пресмыкающимися въ несмѣтномъ количествѣ, которые, ни кѣмъ не тревожимые, свободно гуляютъ по безчисленнымъ подземнымъ проходамъ, образовавшимся въ незапамятныя времена и зарастающимъ все больше и больше. Самое громадное болото извѣстно подъ именемъ Сярмяжскаго, на которомъ находится деревня Сярмяги. Весною и осенью, оно всплошь покрывается водою и заливаетъ всѣ низменныя прибережныя окраины, такъ что кажется громаднымъ озеромъ. На сторонѣ, которая прилегаетъ къ Ладожскому озеру, часто на мѣстностяхъ боровыхъ и возвышенныхъ, которыя тоже, по преимуществу, состоятъ изъ пласта песку, нанесеннаго озеромъ, попадается много довольно большихъ и глубокихъ озеръ продолговатой формы: главныя изъ нихъ – Реддозеро, Велгозеро, Герпельское и многiя другiя, тоже съ тинистыми глубокими берегами. Продолговатая форма озеръ, кажется, есть общая форма всѣхъ здѣшнихъ водныхъ вмѣстилищъ; замѣчательно, что даже самыя маленькiя изъ нихъ, сколько удалось ихъ видѣть, имѣютъ туже форму, не говоря уже о большихъ озерахъ, протяжность которыхъ доходитъ до десятковъ верстъ и, по преимуществу, направлена съ сѣвера на югъ. Въ этомъ же самомъ мы еще больше убѣдимся, если посмотримъ на карту Финляндiи и Олонецкой губернiи, вся сѣверная часть которой испещрена изображенiями озеръ, имѣющими

С. 192

показанное направленiе. Судя по подобному направленiю озеръ, можно полагать, что всѣ они образовались, какъ будто, вслѣдствiе одной какой-либо причины, ‑ кажется, какъ будто какое-то особое стремленiе воды съ сѣвера на югъ или обратно сдѣлало въ землѣ вымоины, гдѣ она и осталась. Впрочемъ о катастрофѣ передвиженiя воды съ сѣвера на югъ, когда-то бывшей, положительно говорятъ многiе изслѣдователи сѣвера, а форма нашихъ сѣверныхъ озеръ можетъ служить тому нѣкоторымъ доказательствомъ.

Если взять во вниманiе, что лучшая часть земли въ Ильинскомъ приходѣ, лежащая по берегамъ рѣки Олонки, занята подъ пашнями и частiю подъ сѣнокосами, то болѣе удобной земли здѣсь найти трудно въ другомъ мѣстѣ. Возвышенныя боровыя мѣста, состоящiя изъ голаго песку или камня не могутъ дать ничего: на нихъ даже не можетъ расти порядочный лѣсъ, который-бы можно было употреблять на строенiе, но по преимуществу онъ достигаетъ такого роста, въ которомъ только и можетъ идти на дрова. Береза въ такихъ мѣстахъ, а равнымъ образомъ и другой лиственный лѣсъ рѣдкость; однѣ хвойныя породы, да бѣлый оленiй мохъ покрываютъ продолговатые пласты наносныхъ песковъ Ладожскаго озера. Изъ другихъ же менѣе мелкихъ породъ растенiй, напримѣръ кустарниковъ, встрѣчается тоже очень мало, потому что сила растительности здѣсь вообще очень слаба. Еще болѣе почвы растенiямъ не благопрiятствуетъ здѣшнiй климатъ, совершенно зависящiй отъ условiй мѣстности. Зимнiе холода, соединенные съ вьюгами, которымъ полный просторъ представляетъ ровная, открытая со всѣхъ сторонъ мѣстность безъ горъ и лѣсовъ, студеная весна, зависящая отъ вскрытiя озера, а еще больше широкiя болота, заставляющiя человѣка и въ iюнѣ грѣться въ шубѣ, дѣлаютъ, что лѣто бываетъ здѣсь не очень долго и не очень тепло. Если при этихъ условiяхъ хлѣбъ родится порядочно, такъ это, кажется, зависитъ отъ того, что здѣшнiе посѣвы весною сплошъ покрываются на три дня или болѣе водою отъ вскрытiя рѣки Олонки, которая съ трудомъ можетъ пропускать всю ее въ Ладожское озеро. Съ убылью же воды растаявшая и освѣженная земля съ охотою выпускаетъ ростки посѣянныхъ сѣмянъ и травъ, а наступающее тепло поддержитъ будущiй кормъ человѣка и скота. Болота, такъ много занявшiя мѣста, даютъ отчасти ту пользу, что на нихъ косится довольно много сѣна, составляющаго не малую отрасль промышленности

С. 193

жителя Ильинскаго прихода и другихъ сосѣднихъ деревень; но они же, по нашему мнѣнiю, распространяютъ и поддерживаютъ ежегодно сибирскую язву на скотѣ, которая нигдѣ въ Олонецкой губернiи не свирѣпствуетъ такъ, какъ здѣсь. Много годовъ Олонецкiй корелъ несетъ этотъ тяжелый для него крестъ и каждогодно долженъ отдавать эпизоотiи лѣтомъ и осенью полную дань. Нерѣдко бываютъ здѣсь такiе случаи, что крестьянинъ долженъ послѣднюю корову или лошадь вывозить за поле и зарывать ее тамъ. Всѣ мѣры, какiя только принимаетъ начальство для пресѣченiя бѣдствiя, какъ-то: глубокое закапыванiе въ землю палыхъ животныхъ, карантины, обкуриванiя и друг. остаются безъуспѣшными – язва каждогодно пройдетъ изъ конца въ конецъ по Олонцу и слѣды ея замѣтны на много годовъ. Она отнимаетъ у крестьянина охоту заводиться вновь скотомъ, потому что если не нынѣ, такъ въ слѣдующее лѣто непремѣнно падетъ его лошадь или корова, а тамъ опять ихъ покупай. Что всего страннѣе, язва переходитъ постепенно изъ деревни въ деревню, поочередно, и начинается первоначально, Богъ знаетъ, отъ какихъ причинъ: случится ли коровѣ побывать на могилѣ зарытаго животнаго или попить изъ ручья, гдѣ полощутъ въ кожевняхъ кожи, между которыми могутъ быть и зачумленныя – никто не знаетъ, только чуть-ли нельзя считать, что эти кожевенные заводы больше всего влiяютъ на зарожденiе болѣзни; такъ, по крайнѣй мѣрѣ, говоритъ гласъ народа. Кожи для выдѣлки на кожевняхъ собираются повсемѣстно, и самое тщательное изслѣдованiе не покажетъ никакихъ признаковъ скрывающагося въ нихъ яда. Достаточно этому яду отъ выквашенной кожи проникнуть въ воздухъ, какъ уже бѣдствiе готово вполнѣ, а сырой климатъ Олонца поддержитъ его*. Не будь такого несчастiя, олончанинъ, при своемъ трудѣ и усердiи къ дѣлу, былъ-бы одинъ изъ исправнѣйшихъ жителей. Нѣтъ, кажется, тяжелѣе для его быта потерять, какъ говорится, съ доброй воли свое достоянiе, нажитое трудами и временемъ, гдѣ онъ лишается