Приключения без путешествий (стр. 8 )

— Пройти его он не мог, — уверяла Оля. — Значит, зашел куда-то. Пошли по домам, я тут всех жильцов знаю.

— Погоди, — остановил ее Душенков и спросил у Шурика: — А ты точно узнал? По протезу?

Шурик смутился. Только сейчас он сообразил, что именно эта главная примета не сходилась. Человек, пропавший в переулке, шагал нормально, не хромая, свободно сгибая обе ноги. И еще вспомнил Шурик, что правый рукав его пальто был, как пустой, глубоко засунут в карман, а левая рука моталась в такт шагам.

Когда Шурик признался, что подозрительный мужчина отличался от Тихона, как однорукий — от безногого; Федоров затрясся от смеха. Даже Оля взглянула на Шурика укоризненно. Душенков чертыхнулся и повернул обратно.

— Постойте, ребята, постойте, — прошептала Оля. Глаза ее были устремлены куда-то поверх крыш. — Смотрите.

— Куда еще смотреть? — тоскливо спросил Душенков.

— Видите тот дом, третий с краю. Там живет одинокая тетка, противная баба, все по рынку шатается. Я у нее была. Во всем доме больше жильцов нет, а глядите на трубы.

Ребята посмотрели на печные трубы, чуть выглядывавшие из-под снега.

— Трубы как трубы, — удостоверил Федоров.

— А почему дым из обеих труб идет? У нее печка одна и живет одна. Откуда же второй дым? — шептала Оля. — Значит, еще печка топится, в мансарде, а зачем? Если просто кого приютила, держала бы у себя в комнате, а то в мансарде... Кто теперь будет зря две печки топить? Кого-то она прячет там.

Патруль молча смотрел на сизые, чуть дрожавшие над трубами дымки.

— Задача! — Федоров стал необычно серьезным и повернулся к Шурику: — А может, ты издали проглядел протез?

— Может, проглядел, — слукавил Шурик. — Это он, ребята, точно говорю, я его сразу узнал.

— Пошли в дом! — решительно двинулась Оля.

— Нет! — твердым голосом сказал Леня Федоров. — Если там и вправду немецкий шпион, то нам его не задержать. Он нас как цыплят перестреляет и скроется. Тут людям поопытней нужно действовать.

В решительные минуты Федоров брал на себя обязанности начальника патруля, и с ним не спорили.

— Мы с Шуриком останемся здесь, будем следить за домом, а ты, Душенков, с Олей валяйте во взвод, позвоните в штаб и доложите обстановку.

— Почему это, — возмутилась Оля, — мой дом...

— Потом! — пресек разговоры Федоров. — Шагайте быстрее. Всё!

Душенков и Оля завернули за угол.

— Теперь давай посмотрим все входы и выходы, — рассудительно предложил Федоров. — Пройдем мимо, только на дом не гляди, может, они наблюдают, гляди под ноги.

Домик оказался ничем не примечательным. Узенькая, чуть протоптанная тропочка вела к единственному подъезду. Окно мансарды было накрепко забито досками. Задняя стена домика выходила во двор, ограниченный высокими капитальными стенами. Со двора был второй выход на Лесной, через ворота большого нового дома. Здесь Федоров оставил Шурика:

— Подежурь на всякий случай. Ты его в лицо знаешь, если отсюда выйдет, сигналь мне. А я с переулка постерегу.

Прошло совсем немного времени, а Шурика словно подменили. Ведь он еле двигался, когда возвращался во взвод. Не будь рядом Оли, упал бы он, наверно, от изнеможения, от голода, сосавшего сердце, от холода, заморозившего кости. Только мечта о теплом общежитии заставляла передвигать ноги. А сейчас откуда-то появились новые силы, и желание схватить врага подавило все другие желания. Шурик терпеливо ходил У ворот и думал только об одном: «Не ушел бы».

Подъехала грузовая, закрытая со всех сторон машина. Из нее выскочил Виктор и еще несколько человек в полушубках. Один из них, видимо, был старший, — Виктор держался при нем как подчиненный.

Старший выслушал Шурика, отдал приказание своим людям, и они разошлись, оцепив домик со всех сторон. О Шурике словно забыли. Он с Федоровым держался поблизости, довольный, что их не отправили во взвод.

Старший с Виктором подошли к подъезду и постучались. Постояли и постучали громче. Послышался раздраженный женский голос:

— Кого нужно?

— Откройте, пожарная инспекция.

— Какая еще инспекция?

— Пожарная! Открывайте быстрее, холодно.

Женщина замолчала надолго, видимо, ушла. Снова стучали, сильно, с нетерпением. Дверь открылась.

— Долго ждать заставляете, гражданочка, — благодушно заметил Виктор, — не лето.

Вместе со старшим они вошли в дом, и дверь за ними захлопнулась.

Шурику стало страшно. А вдруг там никого нет? Или этот безрукий никакого отношения к Тихону не имеет? Вот стыд-то будет.

В домике что-то грохнуло, раздался женский визг, и в то нее мгновение один из приехавших бойцов вышиб прикладом фанеру из окна и вскочил внутрь. За ним кинулись еще двое. А еще через пять минут дверь открылась, и Виктор позвал:

— Орехов!

— Здесь!

— Входи.

По шаткой деревянной лестнице Виктор повел Шурика и Федорова наверх в мансарду. После яркого дневного света глаза не сразу разобрались в темноте, пробитой одним лучиком карманного фонаря. Было жарко. Остро пахло керосином.

Один из бойцов отбивал доски, закрывавшие оконный проем. Отлетела одна доска, потом вторая, и в комнату белыми клубами хлынули свет и мороз. Шурик сначала увидел только опрокинутый стул и осколки разбитой лампы.

— Узнаёшь? — спросил Виктор, показывая на угол, где спиной к стене на полу сидел человек с руками, туго схваченными ремнем.

Шурик шагнул вперед и увидел окаменевшее лицо Тихона Фомича. Их глаза встретились. Тихон передернулся и стиснул зубы.

— Он самый! — подтвердил Шурик.

— Больше от тебя ничего и не нужно, — весело откликнулся Виктор. — Отправляйтесь отдыхать.

Уже на лестнице их догнал старший. Он крепко пожал им руки и сказал:

— Благодарю за службу, товарищи комсомольцы!

Шурик смущенно молчал. Федоров ответил за обоих:

— Служим Советскому Союзу!

12

Позвонили из штаба: «Орехову в 15.00 явиться к командиру полка». Шурик с довоенных дней не был в управлении милиции. Последний раз он прибегал сюда после окончания восьмого класса, чтобы похвастаться перед Виктором отметками и договориться с ним о летних «мероприятиях».

Предъявив часовому свое удостоверение, Шурик темными коридорами прошел к указанной ему двери. Он постучался, услышал голос Виктора и, переступив порог, отрапортовал:

— Товарищ командир полка! Боец Ленинградского комсомольского полка Александр Орехов явился по вашему приказанию.

— Здравствуй, боец Орехов! Как здоровье богатырское? Остался еще порох в пороховнице?

— Есть, — улыбнулся Шурик. — Как там этот Тихон?

— Какой он Тихон! Такой же, как ты Ганс. Старый немецкий шпион... Это, друг, мы крупную рыбину вытащили, с твоей помощью, так и записано.

— Да разве я один? Если бы не Оля, мы бы ушли.

— Знаю и про Олю, обо всем патруле доложено начальству.

— А как это он?..

— Тонко работал... Адрес ленинградский он у вашего жильца выпытал, когда тот уже в плен попал. А потом — дело техники. Протез ему изготовили хитрый, накладной, со скрипом. А документы все — и заключение медицинской комиссии, и белый билет — сработали по первому классу точности. Вот он с беженцами сюда и пожаловал. И в военкомат заявился, все честь честью. А потом развернул свою рацию, но действовал осторожно. Ракетницей только один раз воспользовался, во время первого налета, и то чуть не попался, но сумел тебе очки втереть...

— Так разве я мог... Он так здорово зажигалки гасил.

— Еще бы! Доверие завоевывал. К тому же он вовсе не хотел, чтобы такая удобная квартира сгорела, — невыгодно было. А вот во время последней бомбежки у него сорвалось. Тут ты ему здорово помешал. Хотел он тебя с пятого этажа сбросить — несчастный случай инсценировать, надеялся, что в такие дни никто разбираться не будет, — да не вышло. Он и драпанул. И опять ему протез помог. С ноги-то он сбросил, а на руку у него запасной был. Стал одноруким, только в большие холода прятал руку за пазуху, боялся отморозить. Этот фокус недолго его выручал. Его рация уже на крючке крепко висела, круг сжимался. А тут кстати и патруль бдительность проявил. За что тебе и награда полагается.

Виктор вытащил из ящика стола помятый конверт и протянул Шурику.

Такими круглыми красивыми буквами мог писать только один человек на свете — мама. Шурик держал листок, вырванный из тетради в клетку, и смотрел на буквы, как на чудо. Буквы никак не хотели складываться в слова, они существовали каждая отдельно и твердили одно и то же: «Мама пишет! Мама жива! Мама пишет!»

Письмо было адресовано Виктору. Елена Николаевна кратко сообщала, что долго выбиралась с нашими частями из окружения и что на ее два письма она не получила от Шурика никакого ответа. Она умоляла Виктора разыскать следы Шурика и написать ей. Жила она недалеко от Ленинграда, за Волховстроем, и служила в госпитале сестрой.

Долго читал Шурик эти несколько строчек и не мог начитаться.

— Почему же я ее писем не получил?

— Ничего удивительного. Либо в пути пропали под бомбой, либо здесь почтальон умер, не донес. Да и дома твоего уже давно нет.

— А вы уже написали ей?

— Нет еще... Напишу, а ты поедешь и сам передашь.

— Куда поеду?

— К матери...

— Не хочешь?

— Когда поеду к ней?

— Завтра.

Шурик с недоумением посмотрел на Виктора:

— Как это я поеду?

— Очень просто. За хорошую работу во взводе даю тебе десять дней отпуска, а поскольку отпуска сейчас не в моде, выпишу тебе командировку в Волховстрой. Завтра на ту сторону пойдет наша машина, с ней и поедешь.

— А как же взвод?

— Взвод взводом и останется. Или, думаешь, без тебя мы тут не справимся?.. Я тебе вот что еще хочу сказать... По годам ты у нас в полку вроде как внештатная единица. Поэтому возвращаться тебе не обязательно. Если мать будет настаивать и самому там понравится, оставайся, — я в обиде не буду, наоборот — советую.

— Дядя Витя, — чуть не заплакал Шурик, — что ж, вы избавиться от меня хотите? Не нужен я вам... Ребята останутся, а я...

Виктор присел рядом с ним на ручку кресла и самым добрым голосом сказал:

— Слово даю, не потому посылаю, что не нужен ты. Сам знаешь, что работал не хуже других. Но, во-первых, тебе нужно подкормиться, отощал ты больно. Ребята повзрослев, повыносливей, а ты свалиться можешь. Во-вторых, мама твоя беспокоится, — шутка ли, сколько ей досталось! А сердце у нее больное. Так что ехать тебе обязательно. А насчет возвращения там видно будет. Посоветуешься с матерью. Вернешься — примем. Останешься — тоже за тебя рады будем. Ясно?

Шурик кивнул головой.

— Теперь отправляйся во взвод, доложи Игореву, а завтра в это время приходи, документы будут оформлены, и поедешь.

— А письмо можно с собой взять?

— Конечно, бери. Там и адрес указан, пригодится.

Забыв по-военному повернуться, Шурик вышел из кабинета.

Во взводе сообщение о том, что нашлась мать Шурика и что он едет к ней на свидание, вызвало такой веселый переполох, как будто была одержана победа над немцами. Ребята хотели было качать Шурика, но сил не хватило, и его только повалили на койку и изрядно помяли. Совсем нехорошо вели себя девушки. Они обнимали и целовали Шурика как маленького и начали собирать со всего взвода самые целые и теплые вещи, чтобы снарядить его в дорогу.

Оля Светленькая бегала вокруг него, как курица вокруг последнего цыпленка, и озабоченно приговаривала:

— Ой, замерзнешь, боец Орехов, честное-пречестное, замерзнешь. Я тебе свои рейтузы отдам...

Шурик отмахивался от нее обеими руками. А Леня Федоров подзуживал:

— Ты, Оленька, сшей ему из своего одеяльца набрюшничек. Знаешь, как тепло от набрюшничка.

Оля на миг остановилась, обдумывая это предложение, и только смех всего взвода подсказал ей, что Федоров шутит.

— Шурик, ты оттуда сухарей привези, — наставлял Душенков. — Там знаешь какие сухари — ржаные! Как сахар!

— А еще концентрат есть такой, суп гороховый, — подхватывал Леня, — в таблетках. Одну таблетку на ведро воды — мировой борщ получается, с мясом! Не забудь.

Шурик впервые подумал, что по ту сторону Ладоги он сможет досыта наесться, и почувствовал себя виноватым перед товарищами.

— Я, ребята, все привезу, — обещал он. — Все, что достану, привезу, вот увидите.

— Ладно, брось, — похлопал его по плечу Федоров, — разыгрываем тебя. Сам хоть поправляйся.

— Нет, правда, привезу, — повторял Шурик и словно просил: «Вы не сердитесь на меня, я бы не поехал, да так случилось...»

13

Рано утром Шурик позвонил Виктору по телефону.

— Уже готов? — спросил Зубов. — Не терпится? Приходи часа в три.

— Я, товарищ командир, с одним вопросом. Помните, я вам о Славике рассказывал?

— Ну.

— Они умрут здесь, товарищ командир полка, Нельзя ли их вместе со мной перевезти? У них в деревне родственники есть.

Зубов ответил холодно:

— Трудное дело... Позвони через час. Я не уверен, будут ли места в машине.

Мысль о Славике и его бабушке пришла ночью, когда Шурик ворочался с боку на бок и никак не мог заснуть. Он представил себе, как обрадуется Ирина Васильевна, мать Славика, и решил уговорить Виктора. «В крайнем случае, — думал он, — я им свое место уступлю, а сам в другой раз поеду».

Но на эту крайнюю меру идти не пришлось. Минут через сорок позвонил сам Зубов и сказал:

— Собирай их и приводи на площадь.

Пришла пора прощаться со взводом. Игорев внимательно осмотрел «заправочку» и разрешил:

— Можешь ехать! Будь жив.

— Я скоро вернусь, — пообещал Шурик.

Эту фразу он повторял всем, кому протягивал руку, хотя никто его ни о чем не спрашивал.

Оля заставила его натянуть поверх ватника старую красноармейскую шинель и подала ему чем-то набитый рюкзак.

— А это зачем? — нахмурился Шурик.

— Как зачем? — всплеснула руками Оля. — Зубной порошок зачем? Полотенце зачем? Белье? Стыдись, боец Орехов. Я там еще твоей мамы халатик положила, привези ей, больше в твоем драгоценном чемодане ничего не нашлось. А здесь, в газетке, хлеб, я тебе за два дня получила.

И опять она полезла целоваться. Но на этот раз Шурик ее не оттолкнул, а только отвернулся, и она чмокнула его в ухо.

На квартире у Славика ничего не изменилось. Бабушка все так же лежала на кровати. Славик сидел около железной печурки и аккуратненько рвал книжки. В квартире, куда их переселили, раньше жил какой-то чудак, собравший целую гору книжек. Они очень хорошо горели. Особенно удобными были толстые тома с золотой надписью на корешках: «Свод Законов Российской Империи». Двух таких томов хватало, чтобы обогреть комнату.

Славик очень обрадовался Шурику. Он улыбнулся, и лицо у него стало как у старичка.

__ Давайте собираться, — бодро приказал Шурик. — Сейчас я повезу тебя и бабушку через Ладогу в деревню.

Бабушка безучастно повернула голову на подушке. В глазах ее не было никакого интереса к словам Шурика.

— Поедем в деревню, бабушка, на машине. Там молока сколько захотите.

— А мама? — спросил Славик.

— Мама останется. Без вас ей пайка хватит, и ей будет хорошо. Верно, бабушка? А так вы все помрете. Собирайся, Славка, одевайся потеплее, живей ворочайся, а то машина уйдет.

У Славки не было ни ватника, ни ватных штанов, но зато он ходил в валенках и еще нашлись три пары теплого белья и свитер. Все это Шурик заставил его напялить на себя, и со спины он опять стал похож на того упитанного Славика, который за один присест мог сжевать целую коробку конфет.

Труднее оказалось собрать в дорогу бабушку. Она все еще не понимала, куда ее хотят везти, но покорно позволила ребятам поднять себя с постели. Стоять она не могла. Шурик это предвидел.

— Тащи салазки, — крикнул он Славику. Узенькие детские салазки, на которых так весело

было спускаться с ледяных горок, поставили посреди комнаты. Но, чтобы усадить в них бабушку, пришлось немало потрудиться. Закутанная в толстое ватное одеяло, она сваливалась то в одну сторону, то в другую. Шурик перехватил снизу ее ноги полотенцем и завязал концы узлом.

— А ты, — сказал он Славику, — будешь сзади поддерживать ее за спину.

Они уже подтолкнули салазки к дверям, когда Шурик вспомнил, что нужно оставить записку Ирине Васильевне, чтобы она не удивилась, когда придет в пустую комнату. На клочке бумаги он написал: "Тетя Ира! Вы не беспокойтесь. Я повезу бабушку Славика через Ладогу, в деревню, на милицейской машине. Кушайте свой паек спокойно. Я скоро приеду и все расскажу. Шурик».

С лестницы салазки спускали медленно, на каждую ступеньку отдельно. Зато по улице они заскользили совсем легко. Шурик тянул за веревочку, а Славик подталкивал сзади, придерживая бабушку. Снег сильно скрипел и слепил глаза. На бабушку никто не обращал внимания. Часто встречались такие же салазки с лежавшими или сидевшими людьми.

Приходилось останавливаться, потому что Славик уставал и садился на снег. Шурик поднимал его, тихонько похлопывал по спине, и они двигались дальше.

Наконец-то салазки вкатили в широкие двери управления милиции. После объяснения с часовыми въехали в большую комнату, где уже толпилось много людей. У стенки, по соседству с теплой печкой, сидело еще несколько женщин и детей. Шурик придвинул салазки поближе к печке и пошел к Виктору.

И здесь было много народу. Но Виктор увидел его издали, подозвал и вручил большой конверт:

— Спрячь. Здесь командировочное удостоверение, справка взамен карточек и письмо твоей матери. Друзей своих привез?

— Ага. А их пропустят?

— Их в общий список эвакуированных занесут. Скоро поедете. Давай руку. Наш разговор запомнил?

— Помню.

— То-то же! Счастливо добраться. Иди.

Ирина Васильевна, испуганная и заплаканная, появилась перед самой посадкой в машину. Она, оказывается, очень расстроилась, прочитав записку Шурика, и с трудом нашла их в милиции. Она привезла с собой на саночках большой узел с вещами и, опустившись на него, чуть слышным голосом выговаривала Шурику:

— Ты ведь большой мальчик. Как же ты мог увезти их без документов, без белья, без чашек и ложек? Да и адреса деревенского у тебя нет. Куда бы ты их повез? — Потом, ухватившись за него обеими руками, она добавила: — Родной ты мой.

Подъехал грузовик с фанерной крышей. Его кузов был устлан старыми тюфяками и еще тяжелым брезентом. На этой машине эвакуировалось несколько милицейских семей, и разместиться в ней было не так просто. Бабушку удалось пристроить спиной к кабинке водителя. Рядом с ней, на узле, сидел Славик. Когда задний борт был уже поднят, Шурик еще раз попрощался с Ириной Васильевной и влез последним. Он просунул ноги под брезент, поднял воротник шинели, глубоко засунул руки в рукава и сжался в тугой комок.

Ехали быстро. На окаменевших сугробах резко встряхивало. У Марсова поля застряли в глубоком снегу. Водитель подавал машину то вперед, то назад. Шурик видел, как задние колеса бешено вертелись на одном месте, стреляя мерзлыми белыми дробинками.

На правом берегу Невы по накатанной дороге поехали еще быстрее. Мороз пробрался сквозь все одежки и проник внутрь, в живот, в грудь, Ресницы на глазах слипались и примерзали друг к дружке. В кузове никто не шевелился. Никто ничего не говорил.

«Может быть, все умерли?» — думал Шурик. Он с трудом расклеивал тяжелые ресницы и снова видел белую дорогу позади и темные бесформенные фигуры людей по бокам и в глубине кузова. Он шевелил ногами под брезентом, поводил плечами, чувствуя холод задубевшей рубахи, сжимал и разжимал пальцы. «Скоро приедем... Мама встретит... У нее тепло и хлеб на столе...»

Проехали редкий лесок, и машина остановилась. Шофер вылез и стал стучать заводной ручкой по скатам. Сидевший рядом с ним в кабине пожилой человек в милицейской шинели подошел к кузову и охрипшим голосом спросил:

— Живы, братцы-ленинградцы? Послышались голоса, похожие на стоны раненых.

Какая-то женщина спросила:

— Скоро ли, Прокофьич? Замерзаем. Скоро. Теперь скоро погреемся...

Мотор нехотя завелся, машина дернулась, и снова белыми рельсами побежали назад следы ее колес.

Стемнело. Показались деревенские домики, — черные, без единого огонька, заваленные синим снегом.

Шурика дрожало все тело. Замерзла голова. Пальцы не разгибались. Никогда еще не было так больно от холода.

Машина остановилась неожиданно. Шофер отбил крючки заднего борта и со стуком опустил его.

— Слазьте! Обогрев!

Шурик попробовал выбраться из-под брезента и не мог. Он перевалился через край и упал бы головой, если бы его не поддержал сопровождающий милиционер.

— Закоченел? — участливо спросил он. — Беги в избу. — И стал снимать других.

Переставляя ноги как палки, Шурик добрел до темневшего на бугорке дома, толкнул плечом набухшую дверь и упал куда-то в душную спасительную теплоту. Его подхватили сильные руки, потащили к свету, к печке, и тысячи тоненьких иголочек впились в кончики пальцев.

Маленькая женщина причитала над ним, стягивала с него шинель, ватник, развязывала узелки ушанки. Потом она растирала ему ноги и лицо, сунула в руки горячую кружку с горячей водой. А в избу вносили и вносили людей.

Прошло много времени, пока тепло побороло засевший внутри мороз, согрело сердце и прояснило голову. Шурик увидел заполнивших избу женщин и детей. Они лежали всюду — на широких лавках, на полу. Через них перешагивали. Шурик поискал глазами Славика и бабушку и увидел их у окна. С ними возилась та же женщина, которая растирала ему ноги. Шурик вгляделся в нее и узнал. Когда она проходила мимо, он тихонько окликнул ее:

— Тетя Любаша...

Женщина приблизила к нему лицо и с удивлением спросила:

— Ты откуда знаешь, как меня звать-то?

— Тетя Любаша, я — Шурик, помните, мы у вас рыбу ловили с папой.

Любаша схватила его за плечи, подвела ближе к керосиновой лампе, висевшей под потолком, и открыла рот, будто собираясь закричать во все горло.

— Павла Петровича сынок? — спросила она чуть слышно. — Ой, горе мое. Как же ты так... Пойдем, родимый.

Она повела его к большой русской печке, от которой волны теплого воздуха расплывались по всей избе.

Широкая занавеска из линялого ситца отгораживала хозяйскую лежанку от забитой людьми комнаты. Туда и подталкивала Любаша слабо сопротивлявшегося Шурика.

_ Полезай, сынок, полезай, отпаришь косточки.

Она легко приподняла его ноги и втолкнула под занавеску. Мягкая жаркая постель прижалась к нему со всех сторон. Любаша укрыла его толстым одеялом.

— Тетя Любаша, они без меня не уедут?

— Спи, сынок, разбужу. Раньше чем в ночь не поедут, стреляет, сатана.

— А муж ваш тоже на фронте?

— На трассе служит — шоферам дорогу прокладывает. А в избе, вишь, обогревательный пункт устроили, я и верчусь. Спи, пойду.

— Тетя Любаша, там у меня в ватнике, в кармане, хлеб. Вы его на три пайка поломайте. Там бабушка с мальчиком у окна, это с нашего двора. Вы им по кусочку и мне.

Любашина голова скрылась, а минут через пять снова вынырнула, как в кукольном театре.

— Вот, кушай на здоровье. — Любаша сунула ему кусочек хлеба и большую печеную картофелину в мундире. — А тут соль в бумажке, макай и кушай. — И она опять исчезла.

Шурик осторожно надкусывал холодную рыхлую картошку, рассыпавшуюся во рту мелкими сладкими комочками, и ковшиком держал руку у подбородка, чтобы ни одна крошка не упала мимо.

14

От обогревательного пункта машина отъехала, когда небо над озером стало совсем черным. Поперек дороги словно лежали толстые ледяные шпалы, и машину высоко подбрасывало. Кроме милицейского грузовика по ней двигалось в обе стороны еще много других. Стекла фар были замазаны синим и отбрасывали снег мутный призрачный свет. Но Шурик опять сидел у заднего борта и все смотрел по сторонам, стараясь узнать места, где он летом ловил рыбу. Все изменилось. Это был другой мир, другой век, и поездка с отцом на рыбалку выглядела как давным-давно виденный сон.

Дорога пошла в гору, потом свернула и оборвалась. Все машины остановились. Сопровождающий милиционер куда-то ушел и пропал надолго. Холод снова пробрался внутрь, но Шурик уж не боялся замерзнуть. Он знал, что нужно только перетерпеть, не поддаваться страху и все кончится хорошо. Опять попадет он в тепло, к добрым, заботливым людям.

К машине вместе с сопровождающим подошел боец в полушубке и валенках. Он высоко поднял ручной фонарь, посветил в лицо Шурику, заглянул в глубину кузова и глухо сказал:

— Можете ехать.

Машина медленно развернулась и стала осторожно спускаться по отлогому склону. Под колесами деревянно заскрипели доски настила, машину встряхнуло, и вдруг она плавно покатилась по прямой гладкой дороге. По обе стороны тянулись высокие снежные валы, а за ними раскинулась необозримая пустыня, края которой терялись в ночи. Сильный ветер летал по ее простору, расстилая тонкий кисейный полог. Кисея вырывалась, ветер снова ее подхватывал, встряхивал, тянул за собой, а она опять вырывалась и опадала, засыпая дорогу мелкой серебристой пылью.

Шурик догадался, что они едут по Ладожскому озеру, может быть, по тому самому месту, где стояла их лодка, когда они ловили окуней. Внизу была вода, глубь, — а здесь по льду мимо Шурика проносились машины, груженные мешками, ящиками, тушами замороженного мяса. Они торопились в город.

Иногда машина замедляла ход и совсем останавливалась. Шофер с кем-то разговаривал, потом сворачивал, и машина долго подпрыгивала на неровно примерзших льдинах, пока снова не выбиралась на ровную дорогу. А сзади оставался сложенный из крупных снежных кирпичей домик и около него человек, с головы до ног закутанный в белое и с железнодорожным фонарем в руках.

После одного такого объезда Шурик увидел машину, наполовину провалившуюся под лед. Ее задние колеса висели в воздухе. Справа бухнули пушки — одна, вторая... Над машиной высоко в небе, курлыча, пролетели снаряды и разорвались в стороне. Все чаще и чаще стреляют пушки, ближе и ближе разрывы. А машины всё идут, идут сквозь мороз и огонь по единственной дороге, связывающей осажденный Ленинград с большой советской землей.

Преодолели небольшой подъем, и озеро осталось позади. Показались редкие избы, кусты, деревья. Машину остановили. Сопровождающий с кем-то поговорил, и опять человек с фонарем осветил кузов.

Длинная улица привела их к высокому деревянному дому. Здесь машину обступили люди. Они откинули борт и стали снимать всех по очереди. Распоряжался низенького роста старичок в белом халате, надетом поверх шинели. Появились носилки. На них унесли бабушку и Славика. Старичок в халате посмотрел в лицо Шурику и спросил:

— Дойдешь сам или помочь?

— Зачем? Я не больной. Я в командировке.

Шурика беспокоило и обижало, что никто не спрашивал у него командировочного удостоверения. Старичок смешливо сморщил нос и с одобрением сказал:

— Ну, герой! Иди тогда сам, на второй этаж... Есть хочешь?

Вместе с другими ходячими пассажирами Шурик поднялся по крутой лестнице и очутился в большой комнате, где пахло давно забытыми мамиными обедами. Ему помогли раздеться, усадили за стол, и он забыл обо всем. Перед ним лежал огромный кусище, с полбуханки, светлого, как солнце, высокого, ноздреватого хлеба.

Глубокая миска была до краев полна густым супом, один лишь запах которого захватывал дух. Шурик схлебал его без передышки, очистил миску корочкой хлеба, облизал ложку и хотел уже вставать. Но тут ему поднесли тарелку с вареной картошкой, облитой соусом с кусочками мяса. Он застенчиво оглянулся. В дверях столпились женщины в белых передниках. Они смотрели на него с испуганными лицами.

Это была одна из первых машин, перебравшихся через озеро, и женщины с горестным любопытством наблюдали, как едят люди из осажденного города.

И после второго, и после сладкого чая остался еще порядочный кусок хлеба. Шурик сунул его в карман и вышел из-за стола. Сопровождающий милиционер, сидевший за соседним столом, увидел его и сказал:

— Мы поедем в Тихвин, а ты здесь переночуй, а завтра пойдет машина на Колчаново и тебя захватит, я договорился.

Шурик стоял перед ним и счастливо улыбался. От обильной еды он опьянел — голова приятно кружилась, ноги подкашивались. Его увели в другую, маленькую комнату, где стояло несколько железных коек. Потом он уже не мог вспомнить, как разделся, лег и заснул. Проснулся он ночью. В комнате было совсем темно. Хотелось есть. Он вспомнил суп, картошку и решил, что это ему приснилось. Он пошарил по табуретке, нашел свои штаны, полез в карман и нащупал хлеб, мягкий, настоящий. Значит, это был не сон. Он вытащил весь кусок и съел его. Съел, улыбнулся сам себе, повернулся на другой бок, боднул головой подушку и снова заснул.

15

На этом берегу все было по-другому. Люди ходили быстро, разговаривали громко и даже смеялись. На сугробах прыгали птицы. По дорогам ходили кони. Бегали собаки. И мороз был не страшный, холодил только нос и щеки, а внутри все тепло оставалось.

Рано утром Шурик успел забежать в госпиталь и навестить Славика и бабушку. Они лежали на белых простынях. Им делали уколы и кормили молоком и сахаром. Разговаривал он с ними недолго, спешил.

Теперь он сидел в кабине грузовика, рядом с шофером, и ехал в Колчаново, один, без опекунов, как настоящий путешественник. Шофер, краснолицый парень с черными, потрескавшимися пальцами, лежавшими без рукавиц на баранке, курил длинную сигаретину, щурил один глаз от дыма и время от времени задавал вопросы о жизни в Ленинграде. Послушав, он надолго замолкал и опять неожиданно задавал вопрос.

Засунув руку за отворот полушубка, шофер достал кусок сахара с прилипшими шерстинками, протянул Шурику и сказал:

— Жми.

Проехали разбомбленной улицей какого-то города, и за ней опять побежали назад заснеженные поля, белые столбы, деревья.

— Тебе куда, в самые Колчаны? Или подальше?

— Мне в Дусино, в деревню.

— Дусино, Дусино, — повторил шофер, что-то припоминая. — Постой, так это тебе раньше сходить надо. Сейчас до поворота доедем, там в лес тропка пойдет, с километр будет, в самое Дусино попадешь. А по дороге тебе большой крюк делать.

У поворота он подождал, пока Шурик не нашел тропку, потом хлопнул дверцей и уехал.

Шурика обступили разлапистые ели. На каждой ветке будто лежал неподвижный зверек с поджатыми лапками. Невзначай задень его — прыгнет, запылит серебром, проберется холодными снежинками за шиворот.

Хотя и длинным оказался километр, но давно уж так легко, сами по себе, не ходили ноги. Шурик даже взбежал на горку, и лес кончился. Внизу по пояс в снегу стояли избы. Прозрачные дымки тянулись из печных труб. Пугливо и радостно забилось сердце. А вдруг это не та деревня? Может быть, мама уехала?

Осипшим от волнения голосом спросил он женщину, перебегавшую улицу:

— Скажите, пожалуйста, где здесь госпиталь?

— А тебе кого надобно?

— Орехову Елену Николаевну.

Ничего не ответив, женщина куда-то крикнула:

— Елена Николаевна, выдьте-ка на двор, гость к вам.

На крыльце появилась женщина в гимнастерке, с платочком на голове. Шурик ее не знал, и она не знала Шурика. Она долго смотрела, как он подходит к ней, потом вдруг вскрикнула, подняла руки и, как слепая, пошла ему навстречу. Она прижала голову к ушанке Шурика и так крепко вцепилась в него руками, что две другие женщины с трудом ввели их в избу.

Вытирая лицо, мокрое от своих и маминых слез, Шурик почувствовал себя малышом, которому очень плохо жить без мамы. Елена Николаевна не отпускала его рук, не отводила глаз от его лица. Она задавала какие-то вопросы и сама о них забывала.

Они сидели у стола, сколоченного из простых досок. Посредине стояла тарелка с застывшей пшенной кашей и огрызком черного хлеба. Посторонние женщины вышли, и только маленькая девочка лет шести осталась посреди комнаты и, широко раскрыв глаза, смотрела на Шурика.

— Ну, рассказывай, говори, как ты узнал? Где ты был?

Шурик начал рассказывать о дороге через Ладогу, о тете Любаше, о Славике... Но ему мешала тарелка с кашей. Он опять захотел есть, как будто не ел несколько дней. Он старался не смотреть на тарелку, но она словно передвигалась с места на место. Елена Николаевна заметила его взгляд, охнула, обозвала себя дурой и, захватив остатки каши, выбежала из комнаты.

Шурик улыбнулся маленькой девочке. У нее были знакомые светло-серые глаза. Ну да, точно такие, как у Оли Светленькой! Шурик даже втянул голову от стыда. Он впервые после переезда через озеро вспомнил о своем взводе. Как он мог!.. Сам жрет с утра до вечера, а они... Ах, какой он негодяй! Как он мог!

Вскочив со скамейки, Шурик хотел кинуться за мамой. Он должен ей рассказать. Он не сможет прожить так, в тепле, все десять дней. Ребята голодают, ходят в патруле, охраняют город, а он... Нет, он уедет раньше, дня через три, нет — через два. Он объяснит маме, она поймет. Потом прорвут блокаду, она приедет, и они будут вместе, а пока он должен быть там, с ребятами. Разве он не боец комсомольского полка?

Шурик подошел к окну. На душе стало легко. Решение было твердым.

1958