Этнокультурные представления об основах латышской идентичности: исторический контекст, взаимосвязи, современные аспекты (середина XIX – начало XXI вв.) (стр. 2 )

II. Основное содержание исследования.

Во Введении определяются проблема, цель и задачи исследования, обосновывается его актуальность, приводится используемый понятийный аппарат и методология, даётся обзор источников и литературы, анализируются теоретические подходы, отмечаются новизна исследования, его теоретическая и практическая значимость, приводятся сведения об апробации работы.

Первая глава, «Historica Lettica: этнокультурные представления о “латышском” в контексте национальной истории латышей», посвящена исследованию представлений о «латышском» в латышской национальной истории и исторической памяти.

1.1.  Национальная история и этническая идентичность: формы взаимосвязи.

История – одно из самых сложных на сегодняшний день гуманитарных понятий. Тесная связь исторических представлений с социальными и политическими особенностями порождающих их обществ, взаимовлияние истории и идентичности – важнейшие проблемы в современной исторической науке. История как наука отличается от истории как мифа и, наконец, истории как идеологии. Миф это конкретное повествование, объясняющее наличествующий мир, людей, ситуацию и т. п. Идеология же создаётся преднамеренно, обычно облекается в формально логическую форму, и, как правило, включается в образовательную, воспитательную, просветительскую работу государства. Можно выделить две разные культуры отношения к прошлому. В истории как науке события анализируются в исторической перспективе, то есть как обусловленные множеством обстоятельств, и как прошедшие. Историческая память, одно из важнейших оснований для формирования и укрепления идентичностей и сообществ, имеет иные законы построения, она всегда обращена в настоящее, это поиск самого себя, выявление истоков современного народа или нации. Осознание этого привело к росту недоверия к историческому знанию во второй половине ХХ века; появившийся термин «мифоистория» отразил неизбежность приведения всякого изменения к уже имеющемуся образцу, его структурирование.

Национальная история в настоящей работе рассматривается посредством понятия historica (Й. Рюсен) как особое прочтение прошлого, тип повествования с определенными историческими моделями, темами и сюжетами, что проявляется в письменных текстах, в визуальных и перформативных формах культуры. В таком понимании национальная история строится ретроспективно и стремится к преодолению неопределенности, к формулированию (на основе принятых позиций, точек зрения) концептов. Это повествование о преемственности институтов власти, этнического самосознания, национального духа или форм материальной культуры. Упорядочивание событий в различных формах исторического повествования идёт разными способами. Для художественной литературы – это законы литературного жанра, для эпоса – типовые мотивы (Б. Путилов), для устных повествований о жизни – опорные пункты («места памяти», по терминологии П. Нора), обеспечивающие личностную целостность рассказчика, для музейной экспозиции – специально созданная концепция. В национальной истории историографические модели выступают здесь как ходы исторической мысли. Важнейшими же векторами историографических моделей национальной истории являются «пределы» (обозначающие ее пространство, территорию распространения) и «временà» (маркирующие ее периоды, эпохи).

Для национальной истории характерны такие механизмы преобразования повествования как деформация (в частности, компрессия) исторических событий, создание дописьменной истории древности, конструирование исторических личностей, редукция обстоятельств и деконтекстуализация, выведение одного события непосредственно из другого, поддержание реальных событий повествовательными структурами. Значительную роль в исторической памяти играет ностальгия (в XVII в. считавшаяся разновидностью болезни, а в ХХ в. ставшая модным эмоциональным состоянием мыслящих людей), имеющая не только индивидуальный, но и социальный характер.

Сравнение и анализ выделенных единиц («эпох», «периодов», «времён») позволяет наглядно увидеть механизмы создания и выразительные средства представления национальной истории, способы фиксации в ней исторической памяти, а также и ее трансформационные процессы. Важнейшими среди них можно назвать такие механизмы как локализация, периодизация и репрезентация (перформативность).

1.2. Historica Lettica: Историографические модели. Предыстоки латышской национальной истории лежат в сочинениях младолатышей 1850–1860-х гг., которым предшествовали средневековые хроники, прежде всего «Хроника Ливонии» Генриха Латвийского, а также труды П. Эйнхорна, Г. Меркеля, К. Шульца. Несколько иная, более научная модель была предложена в работах А. Биленштейна, а несколько позднее и Я. Кродзниекса. Постепенное выявление контуров и определение конфигурации границ и внутреннего рельефа Латвии (а до того - всего балтийского края), можно проследить по эволюции географических карт. В середине XIX в. появляются первые школьные учебные пособия по географии отдельных областей будущей Латвии, сначала на немецком, затем и на латышском языке (, К. Баронс, К. Лёвис оф Менар). “Промежуточность” её географического и культурного положения стала общим местом в большинстве историографических трудов (речь идет об исторической принадлежности земель современной Латвии разным, часто воюющим государствам, а также о существовании здесь различных этнических культур).

Исторически этноним Letten (нем. ‘латыши’) возник, видимо, как обозначение потомков латгалов: об этом свидетельствует номенклатура земель Рижского архиепископства в XIII–XIV вв., делившегося на «латышскую» и «ливскую части», где под первой понимались территории, восходящие к преимущественно латгальским областям. В папской канцелярии, в административном делении территории XIV в., речь идет о двух единицах – «Ливония» и «Леттия» (имеются в виду земли латгалов) иногда особо выделяется «Семигалия» – территория земгалов; в XV в. топоним «Леттия» исчезает, остается только «Ливония» (Liefland, Infland). То, что под понятием latvji еще в середине XIX в. главным образом понимали только видземских латышей, подтверждает употребление этого этнонима в XIX в. Возрождение этнонима latvis происходило в латышской поэзии второй половины XIX в. (труды Ю. Алунанса в 1853 г., А. Кронвальдса, Аусеклиса, А. Пумпурса, Райниса, В. Плудониса и др.).

Начиная с эпохи Просвещения последовательно сформировалось несколько историографических моделей, по-разному конструировавших историю балтийского региона. Это остзейская немецкая, российская, латышская национальная (основы ее были заложены еще в 1850–1860-е гг., но сформировалась она в 1920–1930-е гг. благодаря трудам , А. Швабе, А. Спекке), советская, наконец, современная латвийская историографии. Разные точки зрения давно сосуществуют, проникают одна в другую, формируя тесный и весьма сложный симбиоз. Этническая история латышей была представлена в них по-разному. В настоящее время общественная актуальность истории Латвии закреплена экзаменом по ней, сдача которого необходима для получения латвийского гражданства. Хотя при этом в школьном стандарте Латвии отечественная история не выделяется из курса всемирной истории, но инкорпорирована в нее. Ныне в Латвии нет единого обязательного школьного учебника истории, хотя существует одобренное Министерство образования общее обязательное содержание, но каждый учитель может выбирать из пяти-шести учебных пособий или создать свой авторский курс.

Историографические традиции в целом сходным образом районировали земли современной Латвии и выделяли ее исторические периоды, но вкладывали различный исторический смысл и в культурную географию, и в исторические события. Наиболее серьезно они расходились в оценке балтийской политической, правовой и отчасти экономической истории, в выделении главных действующих исторических сил. Этническая тема во всех случаях оказывалась весьма важной, хотя и описывалась и оценивалась по-разному. Периодизация латышской историографии, во многом основываясь на существующей традиции, особо выделяет время национального «пробуждения», атмоды. Однако сколько этих атмод было в этнической истории латышей, одна, три или даже четыре – по этому вопросу все историографические традиции различаются.

Представленный ниже тезаурус образов исторических периодов составлен на основе различных источников – как академических трудов, так и особенно популярных работ, учебных пособий, выставочных и музейных материалов, данных клубной деятельности, связанной с исторической памятью. Мы последовательно рассмотрим представления о «латышском» в контексте периодов, образно обозначенных как «Древняя Латвия», «Тринадцатый век», «Немецкие времена» (1184–1561 гг.), «Курземское герцогство» (1562–1629 гг.), «Добрые шведские времена» (1629–1721 гг.), «Русские времена» (XVIII – XIX вв., формально до 1918 г.), «Национальная эпоха» (1850–1870-е гг.), «Сами в своем государстве» (1918–1940 гг.), «Советская Латвия» (1940–1941, 1944–1990 гг., период известен также как «русское/колхозное/советское время – krievu/ kolhozu/padomju laiks), «Третья атмода» с «песенной революцией» (середина 1980 – начало 1990-х гг.) и Латвийская республика (с 1991 г.), которая плавно переходит в современный период. Очевидно, что каждое из этих обозначений, как и их датировка, вызывают множество критики и дискуссий, имеется также немало разночтений. Так, «немецкими временами» (vācu laiki) ныне нередко называют период германской оккупации Латвии в 1941–1944 гг., а эпоха XI–XVI в. так обозначена в трудах латышских историков первой половины ХХ в., ныне же, под влиянием профессиональной терминологии, чаще именуется «средневековьем» (viduslaiki). «Русскими временами» (krievu laiki) ныне нередко называют советское время, а долгий период XVIII – начало XIX вв. обозначают «царскими временами» (cara laiki). Наконец, нужно упомянуть и ныне вышедшее из употребления обозначение «польские времена» (poļu laiki, 1561–1629), о которых в 1930-е гг. писали историки А. Швабе, А. Спекке, а в 1940-е гг. и Е. Дунсдорфс.

1.3. Представления о «латышском» в тезаурусе национальной истории. Латышская национальная история обычно начинается с раздела «Древняя Латвия» (Senlatvija), датируемого с неопределенной древности до конца XII в. В современной научной литературе это обозначение исторической эпохи используется редко, однако оно типично для учебников истории, популярной литературы, пояснительных текстов к выставкам и музейным экспозициям. Речь идет о древнейшем историческом периоде, когда в письменных источниках появляются первые сведения о народах – предках современных латышей.

Истоки формирования представлений о «Древней Латвии» (и их важнейших компонентов – образа «потерянного мира» и героя) лежат в конце XVIII – начале XIX вв., и во многом, в художественной образности. Позднее это были планомерные археологические исследования, давшие основу для развития исторической реконструкции (пример тому - озерное поселение в Арайши), а также и новые проекты, связанные с «историческим воображением» (здание Латвийской Национальной библиотеки – «Замок света»). Качество и задачи современных реконструкций различны: если одни группы и мастера стремятся к аутентичному воспроизведению артефактов далекого прошлого, то для других на первый план выходит привлечение широкой аудитории, хотя и тут имеется обращение к реальному археологическому материалу (например, «древнелатышский» замок «Uldevene» в Лиелварде).

Период «Древней Латвии» моделировался в середине XIX в., корректировался в 1920–1930-е гг. и в 1980-х гг.; каждая из этих эпох стала не просто «фильтром», но источником творения «Древней Латвии» как «места памяти» эпохи формирования латышской этнонации. Создаваемый последовательно в сходных исторических контекстах и с конкретной общественной задачей, этот период и его отдельные элементы укоренились в латышском искусстве, литературе, повседневности, став общим местом в исторической памяти и существенным атрибутом латышского национального сознания. В художественной стилистике «Древней Латвии», порождаемой по сей день, видны черты эпохи национального романтизма, «пробуждения» середины XIX в., а также модерна начала ХХ в., и своеобразного национального «ампира» 1930-х гг.

Интерпретации периода «Тринадцатого века» различаются в разных традициях: в немецкой остзейской историографии XIX в. эта эпоха выступает началом собственно истории балтийских земель, она сменяет «археологическую древность». Речь идёт о распространении тут христианства, формировании государственных образований, образовании общественных классов, развитии ремёсел, градостроительства и каменной архитектуры, интенсификации торговли. Отчетливо читается культуртрегерская идея принесения сюда порядка, прекращения междоусобных войн между местными племенами, и введения балтийских земель и их народов в ареал христианского Запада. Преодоление этой точки зрения стало важнейшей задачей латышской национальной истории: «тринадцатый век» интерпретируется как время катастрофических перемен, деградации местного ремесла (в частности, кузнечного дела), потери независимости, начала долгого несвободного существования подчинённых народов (ставших, по сути дела, крестьянским сословием).

Совокупность сложных представлений о событиях конца XII – начала XIII вв. во многом заложили содержательную основу латышской национальной истории, до сих пор актуальной для построения образности других исторических эпох. Ощущение «нескончаемости» «тринадцатого века» в Латвии – одно из общих мест в описании этнической психологии. Это связано с актуальностью в латышской исторической памяти мифа «о тринадцатом веке», расколовшем местное общество на «своих», «чужих» и «своих, но предателей». В литературе, искусстве, публицистике, знаковой сфере, повседневной культуре межвоенной, советской и современной Латвии имеется множество обращений к этому периоду. К мифу о XIII веке примыкают (или из его логики вытекают) многие представления о “Древней Латвии” и 700-летнем иге, об атмоде середины XIX в., о революции 1905 г., о латышских стрелках и их роли в событиях Первой мировой и гражданской войны, и даже о латышских военных частях Второй мировой войны. Примерами референции к XIII веку являются современный латвийский государственный флаг, празднование Дня единства балтов (Baltu vienības diena, с 2006 г.), деятельность ряда клубов исторической реконструкции.

В профессиональной истории, отчасти в публицистике, в христианских кругах, сложились и иные образы событий XIII в. Это наблюдается и в переосмыслении таких мест как Икшкиле в качестве «своих» (а не форпоста «чужих»), и даже отчасти в деятельности клуба «Ливонцы» (по крайней мере, в конце 1990-х гг.), которые в целом представляют не столько «Ливонию», сколько именно образы «тринадцатого века».

Прямых исторических референций к «Немецким временам» (или «Государству Ливонии») в латышской культуре почти что нет (за исключением, пожалуй, деятельности группы «Ливонцы», интересующейся событиями всего периода «немецких времен», хотя стиль их творчества чрезвычайно близок другим молодежным группам, реконструирующим более раннее историческое время). Другое дело – образ вообще «средневековья» (простирающегося от XIII до XVIII в.), его городской культуры, ремесла и праздников, что стало общим местом в латышской художественной литературе, изобразительном искусстве и массовой культуре.

С завершением «Ливонского периода» и с разделением балтийских земель история областей будущей Латвии складывается по-разному. Среди последующих исторических периодов-«времен» национальной историографии Латвии («польские времена» в Задвинском герцогстве (1561–1629 гг.), преобразующиеся в «польские времена» в Латгале (1629–1772 гг.), «Курземское герцогство» (1562–1795 гг.), «шведские времена в Видземе» (1629–1710 гг.) и долгие «русские [или царские] времена», длящиеся в разных землях с 1710, 1772 или 1795 гг. до, фактически, 1918 г.); особо выделяются два довольно положительно оцениваемых периода: правление курляндского герцога Якоба (1642–1682) и «добрые шведские времена» Лифляндии. Широкое бытование представлений обо всех этих «временах» зафиксировано в латышском фольклоре, и особенно в анекдотах и преданиях.

Всеми историографическими традициями отчетливо выделяется исторический период относительной независимости Курземского герцогства, предопределивший региональную самобытность этого региона и получивший много культурных референций (театральные постановки, художественные произведения, фестивали, государственные награды Латвии и мн. др.). Одной из самых любопытных страниц истории курляндского герцогства, привлекший в ХХ в. особенное внимание как историков, так и широкой публики, стало обретение африканской и карибской колоний, – предприятие, в котором участвовали как остзейские немцы, так и латыши (все в то время назывались «курземцами»). Большой интерес к этой странице истории появился в историографических работах в годы первой Латвийской республики (на фоне отрицательного отношения к немцам-правителям вообще новшеством было возвышение Курземского герцогства как положительного образца государственного образования). Интерес к «своим бывшим колониям» – примечательная черта в латышском историческом сознании второй половины ХХ в. Особенно интересен образ герцога Якоба в латышской национальной историографии, называемого даже «крестьянским королем» и «другом латышского народа», и в какой-то мере приравненного и к легендарным земгальским правителям, и к младолатышам, и в первую очередь к Кришьянису Валдемарсу (оба уделяли внимание развитию мореплавания).

Исходя из подчинения балтийских земель Российской империи, долгий двухвековой исторический период (XVIII в. – 1918 г.) иногда обобщая, называют в просторечии «русскими временами» (krievu laiki, где krievu означает общероссийскую принадлежность, для данного периода – с отчетливой имперской коннотацией). Знаковой фигурой в национальной истории Латвии стал Петр I, его образ стал поводом для выражения негативных взглядов на события начала XVIII в. (Северную войну, совпавшую со страшной эпидемией чумы, и затем вхождение земель будущей Латвии в состав России после победы над Швецией). При этом совершенно иным, в целом положительным смыслом наполнен образ супруги Петра, Марты Скавронской (1884–1727 гг.), императрицы Екатерины I (1725–1727), представляемой иногда как «латышки на российском троне» (точно её происхождение не выяснено), хотя и известно, что в годы своего короткого правления она успела существенно расширить права немецких помещиков в Балтии. В целом российское культурное влияние, в том числе и на формирование местной этнической картины в Остзейском крае в XVIII в., было не очень значительно и не затрагивало широких масс населения. Зато огромное значение в формировании представлений о «латышском» сыграла литературная деятельность некоторых немецких просветителей.

Если в немецкой литературе второй половины XVIII в. появляются отдельные произведения, стремящиеся проанализировать исторические корни общественной ситуации в Остзейском крае, и даже заострить некоторые представления, а латыши и эстонцы предстают как особые народы со своим прошлым и своим «национальным характером», то русское печатное слово в это время ещё пока ограничивается поверхностным описанием ландшафта, только намечая некоторые представления о различиях местного населения, но отнюдь не объясняя их; «латышского мира» здесь пока еще нет. В свою очередь, современные латышские художественные исторические образы, связанные с XVIII – началом ХIХ в., носят, как правило, полиэтничный характер.

Экономические и социальные преобразования первой половины XIX в., задуманные еще в эпоху царствования Екатерины II, но начавшие реализовываться главным образом в 1810–1820-е гг., привели к серьезным переменам в Остзейском крае. Однако, в рамках латышской национальной истории делается больший акцент на преемственность между XVIII и первой половиной XIX в. Численность латышской интеллигенции была еще невелика; за этнонимом «латыши» в это время были закреплены два значения – социальное, как «крестьян» (в данном случае, как людей подчиненных), и языковое (как людей, говорящих на диалектах латышского языка). В это время еще не было представления об общей латышской этнической территории; речь шла о латышах Курляндии, Лифляндии, а также лингвистически родственных им (хотя и отличающихся культурно) латышах Инфляндии (названных в начале ХХ в. «латгальцами»).

Период латышского национального пробуждения, атмоды (1850–1870-е гг.) – это важнейший этап формирования латышской этнонациональной культуры, когда были заложены все ее будущие элементы. В это время были сформулированы различные модели будущего развития латышского народа. Эта эпоха выступила своеобразным «фильтром», сквозь который была пропущена вся балтийская история, и в рамках которой была создана художественная образность «латышской древности» и ее критика. В дальнейшем латышская национальная история не раз обращалась к периоду атмоды XIX в. (хотя и не столько к его событийному ряду, сколько к абстрактному «духу времени»), сопоставляя с ним свои достижения и свой характер и называя некоторые последующие узловые трансформационные времена новыми атмодами.

Последние три десятилетия XIX в. ознаменовались существенными переменами в социальной и культурной жизни балтийского края; складывается идея его автономии. Важнейшим событием начала ХХ в. становится революция 1905 г., вскоре получившая в публицистике того времени название «сумасшедшего года» (trakais gads), а также и «латышской революции». Латвийские историки приходят к выводу, что важнейшими успехами 1910-х гг., обеспечившими рост латышского национального самосознания в самых широких слоях, стали укрепление прав латышских крестьян, формирование латышских стрелковых батальонов (особая тема, важнейшая и острейшая для латышской национальной истории), а также появление довольно многочисленной среды латышских пасторов. Таким образом, это были достижения в трех областях – аграрной, военной и религиозной.

В публицистике и эмблематике (в частности, в знаменах латышских стрелковых полков) начали закрепляться образы латышской национальной географии. Это происходило в эпоху исторических перемен, ознаменовавшихся ослаблением предыдущего миропорядка: балтийский край вследствие нескольких исторических катаклизмов и потрясений (и особенно Первой мировой войны) терял связь с российской метрополией. Главный принцип нового территориального объединения, заложившего основу национального ландшафта, был в значительной мере этнокультурный: ставилась задача «собирания земель латышских», объединения в рамках одной страны людей, говоривших по-латышски (хотя, фактически, также – и по-ливски), и считавших себя латышами, а также быстро ассимилировавшимися тогда ливами и сохранявшими свою самобытность латгальцами, которые в большинстве своём были в ХХ в. летонизированы (межвоенные переписи населения Латгале показывают, что к латышам себя причисляло чуть более половины местного населения: 55.8% в 1925 г., 56.5% в 1930 г., 56.9% в 1935 г., тут дольше сохранялись иные формы самоидентификации).

Сложный, кризисный, переломный в истории Латвии период первых двух десятилетий ХХ века, время нескольких революций, мировой, а затем и гражданской войн, в необыкновенно короткий исторический отрезок времени объединил латышей, заложил основу для реального формирования этнонации. После Первой мировой войны обсуждение темы нации из области философского размышления переходит в практику: закладываются институты власти, формируется национальная идеология (которая позднее, в 1930-е гг., как и в ряде других европейских стран, радикализируется).

Непрост вопрос о применимости термина «второго пробуждения» (otrā atmoda), используемого далеко не всеми историками, социологами, культурологами. Существует несколько версий, чтó именно следует считать таковым: социал-демократическое движение конца ХIХ – начала ХХ вв., революцию 1905 г., политическое движение за формирование Латвии как независимого государства в 1916–1918 гг. и ее кульминацию – противостояние армии П. Бермонта-Авалова латвийским и эстонским войскам при содействии флота Антанты с битвой за Ригу в начале ноября в 1919 г. Существуют и иные точки зрения, согласно которым «вторая атмода» заключалась в усилиях политической элиты Латвии, нацеленной на получение международного признания Латвии в начале 1920-х гг., или даже в установлении диктатуры К. Ульманиса 15 мая 1934 г.

Современные референции к событиям этого периода носят иной характер. Тема «латыши в последней трети XIX в.» в основном концентрируется на событиях институциализации – формирования культурных и просветительских обществ (и прежде всего, комиссий Рижского латышского общества), профессионального театра, на оформление хорового движения в регулярную традицию Праздников песни и т. п.

Формирование балтийских государств в 1917–1920-х гг. происходило на фоне распада Российской империи, тяжелых результатов войны, в ходе гражданской войны 1918–1920 гг. События этих лет как начало отсчета не только политической, но и культурной Латвии представлены в трудах историка и дипломата А. Бильманиса. Идея самостоятельности была отражена в лозунге «сами в своем государстве» (где под «сами» имелись в виду и латыши, и вообще «трудовой народ»). Значительным культурным и социальным явлением молодой латвийской республики стала летонизация многих сторон жизни (языка, повседневности, архитектуры, интерьера, костюма, религии). Представления о «латышском» во многом идеологизировались, становились частью культурной политики. Складывалась концепция «государства латышской национальной культуры». Параллельно с закреплением административного членения Латвии создавалась и символическая ландшафтная образность страны. Теснейшие связи «латыша», «природы» и «труда» (прежде всего, труда на земле) стали важнейшими темами в зарождающемся латышском национальном киноискусстве (см. работы И. Перконе) и фотографии.

Период существования Латвийской республики в 1920–1930-е гг. имеет два обозначения в массовом сознании – “Latvijas laiki” («латвийские времена», или «времена Латвии») и “Ulmaņlaiki” («времена Ульманиса»; второе обозначение чаще всего относят к периоду единоличного правления (диктатуры) К. Ульманиса после переворота 1934 г, однако в широком массовом сознании иногда расширяют и на более раннее время его президентства). История межвоенной Латвии для латышского сознания чрезвычайно важна для сравнения со всеми другими периодами истории и для размышления над сегодняшними проблемами. Так, 17 сентября 2009 г. на сцене Латвийского Национального театра был поставлен мюзикл Зигмарса Лиепиньша и Каспарса Димитерса «Вождь» (“Vadonis”), посвященный Карлису Ульманису, но обращающийся к важнейшим вопросам всей латышской истории.

Весьма неоднозначными, а ныне и высоко политизированными, являются представления о «латышском» в связи с эпохой советской Латвии (1940–1941, 1944– конец 1980 гг.). Для латышского сознания особенно острыми проблемами стали анализ и оценка действий латышской политической элиты в конце 1930-х – 1940-е гг., проблема коллаборационизма, сотрудничества «своих», латышей, с советской властью, присутствие латышей в рядах противостоящих друг другу армий в ходе Второй мировой войны, ссылка латышских семей в Сибирь и другие формы политических репрессий, биографии латышей ГУЛАГА. Материалы устной истории, частные рассказы, повествования о жизни и мемуары показывают широкий масштаб, сложность и даже трагизм этих тем. В латышской эмиграции (начавшей складываться в основном в 1944 г., когда на Запад уехало около 120.000 человек) начал формироваться особый «латышский мир», лишенный «своего» пространства, и стремившийся сохранить этические идеалы, мифологемы, культурную память, язык и обычаи (в частности, посредством летних латышских лагерей). Критическая и даже ироническая рефлексия в связи с латышским мифом, сформировавшимся среди латышей-эмигрантов, видна в работах филолога-балтиста Валдиса Зепса (США; под псевдонимом «Янис Турбадс» он издал сказку «Курбадс, сын кобылы», – пародию на большой латышский исторический нарратив) и Юриса Розитиса (Англия). Важным проектом, призванном оценить историческое наследие советского периода Латвии, стал Музей оккупации, созданный в здании бывшего Музея латышских стрелков на Площади стрелков в Риге в 2001 г. при значительной поддержке латышей-эмигрантов. К трагическим и героическим страницам истории Латвии, и особенно к событиям середины ХХ в. часто обращается современный латышский театр. В постановках последних лет заметено усложнение представляемой картины истории, рост психологизма, неоднозначность интерпретации действий героев.

Хотя в современной латвийской историографии еще не создано достаточного количества обобщающих исторических трудов, разносторонне, взвешенно и по возможности объективно отражающих советский период жизни республики, но отдельные исследования в этом направлении имеются. Можно заметить, что на уровне широкого общественного сознания сталкиваются в целом идеологически доминирующая негативная оценка политической ситуации и экономики того времени, жёсткая критика идеологического «колпака» и личной несвободы «за железным занавесом», и достаточно разнообразные, в том числе и позитивная, оценки этой эпохи. Проявляется определенная ностальгия по повседневной бедной, трудной, но «душевной» жизни, подвигавшей людей к взаимовыручке и объединению в борьбе с несправедливой властью. Кроме того, на идеологическом уровне наблюдается ощутимый рост представления о скрытом и целенаправленном сопротивлении латышей правящему режиму. Усиление этой линии необходимо, возможно, для преодоления высокой неоднозначности событий той эпохи (факты коллаборационизма, сотрудничества и даже активного участия латышей в советских руководящих и силовых органах и т. п.), а также и логичного перехода «большого исторического повествования» к следующему историческому периоду – «третьей атмоде» (Я. Страдыньш), движению за демократизацию, и восстановлению латвийской государственности.

Период серьёзных преобразований СССР второй половины 1980-х гг., ярко отразившихся на событиях в Прибалтике, получил позднее в латышской историографии обозначение «третьей атмоды». В англоязычной литературе используется также термин reawakening («нового пробуждения»), что подчеркивает аналогичность процессов этого времени и середины XIX в. «Латышские темы» этого периода выразились в движении неофольклоризма и гражданских инициатив. Начиная с конца 1970-х гг., а особенно в конце 1980-х во всем латышском обществе актуализируется тема «латышскости». Однако события в Латвии середины 1980-х – начала 1990-х гг., неразрывно связанные с процессами кардинальных перемен в политической и экономической жизни всего СССР, не носили исключительно этнический характер. Речь шла о совокупности идей, это выразилось в активной художественной самодеятельности, обращении к своему, местному, локальному, фольклорному наследию, в движении гражданских инициатив. Это было время нарастающего «всеобщего воодушевления», охватившего большую часть населения Латвии.

Годы, последовавшие за «третьей атмодой», еще не стали в полном смысле «историей», несмотря на то, что они уже включаются в учебники истории, и стали главным объектом ряда исследований. При формальном признании Латвии как многоэтничной страны, доминирующее сохранение латышской этнической культуры представляется весьма важным. На уровне широко распространенной точки зрения, даже предубеждения, «государственное» долгое время противостояло «латышскому». Сложившийся устойчивый отрицательный образ «чужой власти» (а иногда и ее некоторая «демонизация») в фольклоре, литературе и широком общественном сознании приводит к ситуации, что «латыш у власти» во многих случаях подвергается остракизму.

Политизация темы «латышского» отразилась на латвийской этнополитике, достаточно детально критически проанализированной латвийскими и зарубежными политологами, социологами, историками, этнологами (Э. Веберс, Н. Муйжниекс), пришедшими к выводу, что в целом была продолжена советская практика институциализации этничности (с чем была связана системы распределения ресурсов и властных функций), нацеленная на защиту латышской этнической культуры. В усилении этнического компонента во многом заинтересованы политические партии (в большинстве своем они в Латвии 1990-х гг. были моноэтничны, ориентировались на этнически «свой» электорат). Выдвигаются конкретные предложения по принципиальному преобразованию этнополитики (работы И. Апине).

Во второй половине 2000-х гг. наметилась тенденция снижения актуальности этнической темы даже в средствах массовой информации, что связано, по-видимому, с усугублением других проблем, имеющих отчетливо социальную, политическую и психологическую природу, и которые очень трудно перевести в этническое русло. Вхождение Латвии в Евросоюз в 2004 г. открыло новую страницу в ее истории. В крупных работах по истории последних пяти лет подчеркивается закономерность и естественность присоединения Латвии к Евросоюзу (или «Европе»; в публицистике эти два понятия довольно часто смешиваются).

Значительная проблема современной Латвии, связанная с возможностью беспрепятственного передвижения граждан в рамках ЕС, это рост экономической эмиграции, особенно среди латвийских граждан, латышей, среди активных тридцати - и сорокалетних людей, вынужденных искать гораздо более высокооплачиваемые (хотя часто и низкоквалифицированные) рабочие места в Германии, Франции, а также Ирландии, Англии, Норвегии и т. д. Особая тема – это культурные взаимоотношения между Латвией и другими странами Европы.

В латвийском обществе сохраняются разные точки зрения на сам факт существования нации вообще. Для одних этот вопрос решенный (тогда речь идет о латышской этнонации (pamattauta) и окружающих её, дополняющих её или конфликтующих с ней «представителях других народов» – cittautieši, sveštautieši, буквально «чужеродцы», «инородцы», «иноплеменники», которые могут даже иметь латвийское гражданство, но не перестают быть «чужими»). Другие видят положительные преобразования на пути формирования латвийской нации из лояльных государству членов, третьи усматривают значительные препятствия в формировании здесь нации. Представление о «латвийцах» как внеэтнической нации еще не стало очевидным фактором реальной жизни Латвии, хотя некоторые тенденции и имеются (они практически не представлены в политике и масс-медиа, но заметны в частной жизни, повседневности, например, в спорте). Об опыте сближения разных групп в рамках еще довольно слабого, но имеющего определенные исторические корни и ныне формирующегося в Латвии гражданского общества пишет М. Устинова.

Сохранение латышской этнической культуры играет, с нашей точки зрения, две роли в современном латвийском обществе – как часть романтического проекта и как элемент антиглобалистской стратегии. Представления о «латышском» как важном элементе культуры и даже государственности Латвии, артикуляция и канонизация элементов «латышскости» (и по аналогии – необходимость самоопределения других этнических групп Латвии) требуют от всего общества этнического самоопределения в виде сообществ национальных меньшинств со своими организациями, списками «отличительных особенностей», перечнем традиций и т. п. Это не всегда находит отклик в т. н. «русскоязычной среде» и не ведет к формированию единого «русского» меньшинства, поскольку многие потенциальные его участники просто не мыслят себя в этническом формате и этнических терминах.