Этнокультурные представления об основах латышской идентичности: исторический контекст, взаимосвязи, современные аспекты (середина XIX – начало XXI вв.) (стр. 3 )

Материалы первой главы позволяют сделать следующие выводы. Каждая из историографических традиций по-разному интерпретирует тему «латышскости» в истории, но налицо их тесная взаимосвязь и взаимозависимость. Представления о «латышском» в латышской национальной истории фокусируются главным образом вокруг следующих тем: а) латышские (или латвийские) времена (Latvju, Latvijas laiki), под которыми подразумевается период до XIII в., обозначенный в романтической историографии как «Древняя Латвия», период атмоды середины XIX в. (Tautiskais laikmets, “Народное время”), в определенном смысле и т. н. «третья атмода» (ср. книгу писательницы и публициста Марины Костенецкой «Tas bija Tautas laiks»), и эпоха т. н. «первой республики» 1918–1940 (Latvijas laiks). Эти периоды едва ли сопоставимы с исторической точки зрения, т. к. объединяют и относительно продолжительные эпохи, и короткие, хотя и очень насыщенные социальными и культурными переменами десятилетия и даже годы. К ним обращена (пожалуй, за исключением «первой атмоды») определенная ностальгия о «потерянном мире»; б) латышский герой (мифологический Лачплесис, полуисторические-полулегендарные Намейсис и Виестурс, исторические, знаковые «друзья латышского народа» герцог Якоб, публицист Гарлиб Меркель, «латыш» , «отцы нации», латыши, деятели «первой атмоды» Юрис Алунанс, Аусеклис, Атис Кронвальдс, Кришьянис Валдемарс и др.); в) латышские локусы (легендарные поселения, ассоциируемые с городищами – Беверина, Арайши, летонизированные города – в частности, Рига, а также и общая территория Латвии, объединившаяся в 1918–1920 гг. по этнолингвистическому принципу); г) латышская одежда (как результат исторической реконструкции на основе археологических комплексов, прямо ассоциирующихся с периодом «Древней Латвии», или этнографических комплексов середины XIX в., изучение и популяризация которых началась в связи с Праздниками песни, см. 3 главу).

Можно выделить следующие характерные черты латышской исторической памяти.

а) Определенная поэтизация, существенная черта всякой национальной истории, см. [Herzfeld 1997], играет здесь очень значительную роль. Клубы исторической реконструкции восстанавливают не столько исторические эпохи (хотя в материальной культуре и стремятся к аутентичности, что говорит об их интересе скорее к выработке, шлифовке и воспроизведению определённого культурного стиля), сколько моделируют образы «другой жизни», являются живой иллюстрацией к литературному жанру фэнтэзи, внимание к которому в Латвии ощутимо росло в 1990 – начале 2000-х гг. (как, впрочем, и во всем мире; см. [Simsone 2008: 91-109]). В деятельности этих клубов налицо все его элементы: создание особого, отдаленного во времени мира (в данном случае помещенного в историю Латвии, в «славное прошлое» Древней Латвии, или в мало документированную эпоху XIV – XV вв.), героическая борьба героя с антагонистом, высокая цель и жертвенность героя, опасный путь и поиски героя, чудесные события, получение необычных способностей. Нужно подчеркнуть, что фэнтэзи тесно связано с феноменом травмы, это форма художественного создания прошлого, реальную тяжесть которого люди не в силах пережить и изменить, только – пересоздать, придумать заново;

б) Поиск исторической закономерности произошедших событий и формирования национального сообщества. Это достигается тематической избирательностью, в которой присутствует как память, так и умолчание, забвение, см. [Gellner 1983: 193]). На примере современной Латвии мы видим, как недостаточно обсуждаются сложные исторические темы (революция 1905 г., стрелки и холокост), хотя они ставятся в отдельных театральных постановках, общественных и научных дискуссиях, в работах некоторых философов, культурологов, социологов, на страницах альманаха “Agora”, но не получают должный и достаточно громко выраженный общественный резонанс. Многие страницы истории (как и религия) до сих пор остаются тут в значительной мере разделяющими, а не объединяющими факторами. Раздельное существование историографических традиций – немецкой (остзейской), российской и латышской (названной в советское время «буржуазной»), – законсервировавшееся в ходе политических конфронтаций, намеченных еще в середине XIX в., довольно негативно сказывается как на профессиональной исторической науке, так и на массовой культурной и исторической памяти латвийского общества. На примере национальной истории хорошо виден контроль власти над общественным сознанием. Исчезновение класса немецкого остзейского дворянства в 1920-х гг. привело к исчезновению их историографии; распад СССР и второе обретение Латвией независимости в 1991 г. привели к ликвидации официальной политики советской истории Латвии. Однако каждая из историографических традиций не исчезала бесследно: все модели в преобразованном виде продолжают работать и поныне, воплощаясь в социальных и культурных институтах, практиках, а также и в мировоззрении. Это выявляет ротационный механизм (это понятие раскрыто в работах ) в латышской культуре;

в) У латышской национальной истории были всего два «визави», «собеседника» и «оппонента», практически исключительно на которых ориентировались создающиеся повествования, а именно – «остзейские немцы» (история которых закончилась в 1939 г.) и «Советский Союз» (с некоторым участием «Российской империи» и правопреемником СССР, «Российской Федерацией») как персонификация «чужой» власти. Кавычки в названиях здесь стоят, так как речь идет об «адресах», куда в принципе обращены «послания» обращённых к истории текстов. Многие темы, сюжеты, отсылки совершенно теряют свой смысл вне этих двух контекстов, латышско-немецких и латышско-российских теснейших одновременно взаимодействий и противостояний.

Во второй главе «Lingua Lettica: латышский язык и связанные с ним этнокультурные представления» исследуются исторические преобразования представлений о латышском языке, формирование и закрепление его статусов, символики, а также особенности социальной прагматики.

2.1. Роль латышского языка в определении латышской этнической идентичности. Латышский язык – важнейший латышский этнообъединяющий фактор, инструмент и символ формирования латышского самосознания. Это отражено в большинстве учебников Латвии по истории и культуре. Согласно современному латвийскому законодательству, начавшему формироваться с 1988–1989 гг., латышский язык – это единственный государственный язык Латвийской Республики, претендующий на социальный статус национального языка. Законы о государственном языке были приняты одними из первых в ходе юридического восстановления независимости Латвии, Литвы и Эстонии в конце 1980-х – начале 1990-х гг. В современной Латвии на латышском языке осуществляется работа всех властных структур, он доминирует в средствах массовой информации и в образовании, хотя в Риге и других крупных городах и не превалирует в повседневном бытовом общении и в предпринимательстве, практически на равных соседствуя с русским и отчасти с английским языками.

2.2. Этнокультурные представления в истории формирования латышского языка (с древности до первой половины XIX в.). Закономерности, наблюдаемые в эволюции латышского языка, являются более общими, связаны и с другими сферами культуры. Существенная гибкость языка, позволяющая сохранять грамматику, при частых и интенсивных заимствованиях лексики, характерна не только для латышского (а, видимо, и литовского) языка (об этом см. в трудах ), но и для фольклора, исполнительского и прикладного искусства.

Латышский язык развивался в двух направлениях – устном, фольклорном (особенно ярко проявившемся в песенном творчестве, в текстах латышских народных песен, обозначенных в конце XIX в. литовским словом дайны [Ozols 1961]; [Blinkena 1985: 5–19]), и письменном (по сути дела, создаваемым балтийскими немцами, просветителями, начиная с XVI-го в., а главным образом – в XVIII–начале XIX вв.). Возможно, первым «мостом», перекинутым между этими направлениями, были тексты гернгутеров – протестантского пиетистского движения, охватившего в XVIII в. многие области Лифляндии (об этом подробнее – в 3 главе). Более систематическое же их сближение начало происходить в середине XIX в., в период национально-культурного пробуждения, совпавшего с началом целенаправленной систематической научной филологической деятельности.

2.3. Представления о «латышскости» латышского языка в 1850–1910-х гг Выдающимися фигурами, серьезно повлиявшими на изменение латышского языка в сторону его летонизации, были поэты Ю. Алунанс и Райнис, общественный деятель А. Кронвальдс, другие «младолатыши». С другой стороны, благодаря работам А. Биленштейна, К. Мюленбаха, Я. Эндзелина началось научное изучение латышского языка. Ведущую роль в этом сыграло «Рижское латышское общество» (см. работы филолога С. Клявини). В 1904 г. Ученая комиссия Рижского латышского общества учредила «Подразделение по языкознанию», задача которого была сохранять и развивать латышский язык (собирать материалы, объяснять синонимы, обсуждать язык художественной прозы, создавать латышскую терминологию). Это учреждение существовало вплоть до 1940 г. с перерывом в годы Первой мировой и гражданской войны, точнее с 1914 по 1922 гг.

Начиная с 1860-х гг., и особенно позднее, в 1870–1880-е гг., в Прибалтийском крае мы видим одновременное усиление нескольких конкурирующих тенденций: 1) политики русификации, 2) отстаивания привилегированной позиции местного немецкого управления и языка и на фоне этой борьбы – 3) роста национального самосознания и языковой культуры балтийских народов. Наиболее ярко это отразилось в публикациях Кажоку Дависа в конце XIX в., призывавшего выявить чистый, не смешанный и неиспорченный латышский язык и внедрить его в латышскую письменность и в разговорную речью.

На конец XIX в. приходится начало деятельности новой плеяды профессионалов-языковедов. Первыми академически образованными латышами-языковедами были Екабс Лаутенбах-Юсминьш (1847–1928), Екабс Велме (1855–1928). В 1890-е гг. появились труды Карлиса Мюленбаха (1853–1916). В 1908 г. начинается реформа латышского письма, меняется орфография.

Особую историю имели верхнелатышские диалекты, распространенные в восточной области расселения балтийских народов – Латгале, земли которой входили в польскую Инфлянтию, а после раздела Польши – в Витебскую губернию Российской империи. Это чётко коррелирует с особым этническим самосознанием латгальцев, носителей верхнелатышских диалектов, объединяющихся в рамках латгальского языка. Среди латвийских филологов имеются разные точки зрения на существование последнего (идёт ли речь о самостоятельном языке, или о совокупности латышских диалектов).

2.4. Представления о латышском языке в период Латвийской республики (1918–1940 гг.). Процесс летонизации латышского языка. Вместе с созданием Латвийской республики социальный статус латышского языка повысился. Беларди и П. Дини отмечают, что именно в это время понятия «латышский» и «литовский» начинают обозначать не только говорящие на данном языке общности людей, но и «общие, вновь образованные языки» – соответственно языки латышской и литовской наций. Характерной для этой эпохи стала апология латышского языка (аналогичное отношение в то же время можно наблюдать в истории становления сербо-хорватского, словенского, и многих других языков Восточной (а ранее – и Западной) Европы).

В первой половине ХХ в. понятие latviskot («летонизировать», «делать более латышским») относилось исключительно к языку, и только в дополнение, в виде метафоры, оно прилагалось к другим сферам культуры, а именно к изобразительному и исполнительскому искусству, пластическим формам. Историк религии Людвиг Адамович, описывая возможности «летонизации» языка религиозного культа и вообще религии, отметил первичность «латышскости» именно языка, хотя «латышский характер», с его точки зрения, могут нести также и звуки, цвета, линии и формы.

Одной из наиболее существенных тенденций в развитии балтийской филологии в 1920-е, и особенно в 1930-е гг., была «летонизация» самого латышского языка в духе умеренного пуризма. Прежде всего, преобразованиям подвергалась топонимика, ономастика и терминология. Шла унификация произношения, за норму был принят диалект центральных областей Видземе (в районе Валмиеры) и Земгале (в районе Добеле). Активизировалась работа по очищению языка от заимствований. Уже значительно слабее проявлялась тенденция к словотворчеству в пользу стандартизации, кодификации, унификации. Большое внимание уделялось чистоте и «латышскости» латышского языка. Латышский язык становится национальным символом, в определенной мере воспринимается даже как святыня. Тем не менее, Латвия 1920-х и 1930-х гг., особенно до переворота в мае 1934 г., оставалась в высокой степени многоязычным государством. В период парламентской демократии депутаты Учредительного собрания и Саэйма (парламента) могли говорить на латышском, русском и немецком языках. Еще большее и глубокое многоязычие имело место в повседневной жизни многоэтничных городов и ряде областей Латвии. В Риге довольно обычным делом были газетные объявления о найме прислуги с условием владения ею двумя и даже тремя языками.

В связи с миграцией из Советской России, а затем и СССР, вырос поток людей, двигавшихся через территорию Латвии на Запад. Некоторые оседали здесь, возросло число русских жителей республики. Если в 1920 г. здесь насчитывалась 124.746, в 1925 – 193.648, то в 1935 г. – уже 206,4 тыс. человек. Только около 15 % из них владели латышским языком, так как такой необходимости не было [Blese 1932: 88]. Действовали пять школьных этнокультурных автономий (русских, белорусов, евреев, немцев и поляков), работало множество национальных школ, на разных языках издавалась периодическая печать.

В 1920-е гг. обсуждалась возможность придать латышскому языку статус государственного, и это фактически произошло в рамках усиления авторитарной власти после переворота 15 мая 1934 г., разгона парламента и укрепления власти президента К. Ульманиса. В 1935 г. был принят закон о латышском языке как государственном. Тем не менее, хотя и в ограниченном виде, до июля 1940 г. продолжали действовать школьные автономии.

2.5. Представления о латышском языке в 1940–1980-е гг. Уже в 1940 г. русский язык вошел в официальное делопроизводство Латвии, в политическую и административную сферы. Были ликвидированы все работавшие национально-культурные автономии и их образовательная система. Война принесла перемены и в языковую ситуацию. К 8 июля 1941 г. германские войска заняли практически всю территорию Латвии, был установлен оккупационный режим. 18 августа 1941 г. рейхскомиссар Лозе издал указ, в котором объявлялось, что официальным языком в государственных учреждениях Латвии становится немецкий.

Серьезные изменения, произошедшие в политической, экономической, этнодемографической ситуации советской Латвии, сказались и на развитии языка. Латышский язык был лишен статуса государственного (этот статус формально был восстановлен в 1959 г. Президиумом Верховного Совета СССР, но в жизнь внедрен не был, и в Конституции ЛССР не был упомянут), он становился всё менее престижным. Русский язык занял более важное место, стал более необходим и в экономической, и в юридической, а отчасти и в технологической сферах. В материалах Центра государственного языка 2002 г. делается вывод, что в советский период в условиях реального двуязычия латышский язык мог полноценно функционировать только в культуре, семье и частично в образовании. В целом создавшуюся ситуацию можно обозначить как частичный билингвизм, или ассиметричный билингвизм. В латвийском обществе сформировалось неоднозначное отношение к сложившемуся двуязычию; нередко выражалась и положительная его интерпретация, в рамках которой подчеркивалась возможность гармоничного сосуществования двух языков (В. Дризуле, А. Блинкена). Однако возникло и языковое сопротивление, подчеркивавшее отрицательные для латышского языка результаты социального и идеологического давления новой власти и связанного с ней русского языка. Это выражалось, в частности, в таких формах воздействия как цензура, запрет обсуждения многих тем и особенно – большинства аспектов истории 1920–1930-х гг., формирование и навязывание языку литературы и прессы некоего нового языкового стиля, базирующегося на фразеологии и лексике советской идеологической доктрины. В результате в Латвии возникло психологическое напряжение, у массы латышей сформировался комплекс особой чувствительности к неуважению латышского языка.

Тем не менее, продолжала развиваться латышская поэзия, литература и (хотя в стесненных обстоятельствах, под прессом государственной советской идеологии, источниками и проводниками которой были как московские, так и местные, латвийские власти) публицистика; высокого уровня достигли искусства театра, кино, хоровая культура. Значительными событиями в истории развития художественного слова и музыки были Дни поэзии, Праздники песни. Продолжали работать комиссии по языку, занимавшиеся стандартизацией языковых норм, разработкой и унификацией терминологии и другими вопросами латышского языка.

Латышский язык воспринимался многими латышами как своего рода «последний бастион» этнической идентичности. Вместо невозможного обсуждения неприятия советской власти и происходящих в обществе событий, обструкции подвергались произошедшие в латышском языке упрощения. Особенно катастрофично ситуацию с латышским языком ощущали многие латышские эмигранты, покинувшие родину в 1940-е гг., и долгие годы оторванные от естественной языковой среды.

Наряду с этим научный интерес к латышскому и другим балтийским языкам рос и в академической среде России, Германии, ряда других стран мира. В Москве начиная с 1970-х гг. стал издаваться альманах «Балто-славянские исследования»; ученые Московско-Тартуской школы, и прежде всего филологи (, Вяч. Вс. Иванов, и другие), обращают большое внимание на историю, семантику, символику балтийских языков – как в контексте индо-европеистики, так и отчасти региональных балтийских исследований. Это стало той средой, в которой зарождался исток будущего балтийского этнокультурного возрождения – вплоть до восстановления государственности – и параллельно идущего процесса поднятия социального статуса балтийских языков с их последующим юридическим закреплением.

2.6. Дискуссия о языке в 1980-е гг. Поднятие статуса латышского языка. Республиканские съезды писателей 1980-х гг. стали, пожалуй, первыми общественными трибунами Латвии, на которых был проявлен и сформулирован интерес ко всему национальному – фольклору, этнографии, языку, проблемам перевода. Обсуждали это на высоком, элитарном уровне. С конца 1980-х гг. началась эпоха, которую итальянский филолог-балтист Пьетро Дини обозначил как «новое обретение языковой идентичности» (на всех уровнях языковой культуры).

29 сентября 1988 г. Президиум Верховного Совета Латвийской ССР принял «Постановление о статусе латышского языка». Постановление провозглашало статус латышского языка на территории ЛССР как государственного, предусматривало всестороннее развитие и изучение латышского языка, гарантию его применения в государственных органах, в учреждениях и на предприятиях, в сфере образования и науки, службах быта и т. д. Схожие процессы шли тогда в Литве, Эстонии и некоторых других республиках СССР. Язык титульного народа стал официальным, но существенные преобразования начали происходить только после 1991 г.

2.7. Языковая политика Латвии после восстановления независимости.

2.7.1. Первый период: 1991 – 1994/95 гг. Закон о латышском языке как государственном был принят одним из первых при устройстве самостоятельной латвийской государственности. Языковое законодательство отражало прямую связь политики и идеологии, и в особенности – представления о национальной идентичности. Это объединение нескольких политических и стратегических направлений: национальную идею, определение составляющих ее социальных, этнических и иных групп, управление языковым разнообразием. Было определено, что языковое законодательство – часть языковой политики Латвии, которая в этот период начала оформляться более четко. С 1992 г. начинают складываться государственные институты языковой политики. В марте 1992 г. в Латвии был создан Центр государственного языка – государственный институт, ответственный за надзор за выполнением Закона о государственном языке.

В конце 1980-х–начале 1990-х гг. на международных конференциях и симпозиумах (в Гонконге и Страсбурге в 1990 г., в Финляндии, Эстонии, Венгрии в 1991 г.) появляется термин «языковые права», вырабатывается понятие «языковых меньшинств»; рядом балтийских стран были приняты международные документы по языковым правам (прежде всего, Всемирная декларация лингвистических прав (1996 г.). По этой декларации, каждый человек имеет право в стране своего постоянного проживания использовать свой родной язык в качестве официального или неофициального в различных сферах жизнедеятельности. Однако применение этих документов, равно как и истолкование принципа защиты языковых прав, чрезвычайно сильно зависят от конкретной исторической, демографической, социо-культурной ситуации в каждой из стран. В 1994 г. в Латвии был принят закон о гражданстве. «Нулевой» вариант, т. е. автоматическое признание гражданами Латвийской республики всех проживавших в 1991 г. в Латвии жителей, был отвергнут «из-за большого числа русскоязычных граждан, не желающих принять независимость Латвии» (И. Друвиете). Была введена процедура натурализации, включающая сдачу экзамена по латышскому языку. Теснейшая связь латышского языка и латвийского гражданства не раз подчеркивалась в выступлениях и публикациях официальных лиц.

2.7.2. Второй период: 1994/1995 – 2003 гг. К середине 1990-х гг. позиции всех сторон, участвующих в обсуждении проблемы языков в Латвии, определились. Латышский язык, воспринимаемый как залог существования нации, стал атрибутом государственного суверенитета и соответственно важнейшим политическим инструментом. Сложилась ситуация, когда статус латышского языка стал высоким, уровень знания латышского языка в обществе хотя и не быстро, но неуклонно повышается, но многим кажется, что язык деградирует и находится под угрозой исчезновения. Возможно, что в этой ситуации мы имеем дело с известным психологическим феноменом ощущения снижения уровня безопасности при повышении степеней защиты. Языковая политика Латвии была основана на концепции национального государства. Так, министр образования в 1990-ые гг. И. Друвиете, описывая основы языковой политики Латвии как современной реальности, пишет и о национальном государстве, имея в виду важнейший образующий нацию этнический компонент, латышей, и о политической нации, объединяющей всех граждан, и о гражданской нации, в которую превращается латвийское общество.

Новый текст Закона о языке начал обсуждаться с 1998 г. и вступил в силу 1 сентября 2000 г. предполагалось, что он «точнее и строже регламентирует использование латышского языка в структурах государственной власти и управления, предпринимательской деятельности, образовании и публичной информации, чем Закон, принятый в 1989 г.». В Конституции Латвии и в 3 статье, 1 пункте 3акона о языке определялось, что в Латвии существует один государственный язык – латышский. Это важное положение легло в основу и других законодательных документов (Закона о гражданстве, Закона о радио- и телевещании, Закона об образовании Латвии). Механизм взаимоотношений латышского с другими языками Латвии обозначен в 3-й и 4-й статьях Закона о языке, где сказано, что государство защищает ливский язык и латгальскую письменность (в официальной языковой политике Латвии латгальский на сегодняшний день считается диалектом или совокупностью диалектов). Все прочие языки обозначены как иностранные (статья 4). Языковая политика Латвии (конституциональный статус латышского языка, нормативные акты, деятельность Государственной языковой комиссии, Отделов языка Фонда общественной интеграции и Управления натурализации, Агентства государственного языка) стала нацелена, прежде всего, на поддержание латышского языка, на усиление его использования в обществе Латвии.

2.7.3. Третий период: 2003 г. / 1 мая 2004 г. – до настоящего времени. Языковая политика Латвии остаётся вершиной айсберга, представляющего собой комплекс сложных межэтнических взаимоотношений, история которых насчитывает уже около трех столетий.

Две важнейшие официально провозглашенные задачи языковой политики Латвии – это содействие сохранению, развитию и распространению латышского языка, а также гарантия сохранения, развития и выполнения определенных функций языков этнических меньшинств Латвии. Наличие единого официального (государственного) языка понимается в государственной политике как одно из важнейших технических и символических условий существования Латвии. Эту идею в принципе поддерживают сторонники даже весьма расходящихся политических взглядов на развитие страны. Буткус указывает на постоянную готовность латышей в быту говорить по-русски, наличие перевода на русский язык большинства товаров и услуг, в частности, русских субтитров практически всех фильмов, идущих на телевидении и в кинотеатрах Латвии, и деятельность русскоязычной прессы, враждебно относящейся к существующей власти и формирующей параллельную социо-лингвистическую среду. Однако существуют и некоторые подвижки, благодаря которым можно говорить о ряде перемен в отношении к латышскому языку во всем латвийском обществе.

Как в исследованиях, так и в прессе отмечается, что незнание латышского языка отчуждает человека, делает его безразличным к политической и общественной жизни Латвии. Хотя, вполне возможно, все происходит в обратном порядке: социальная пассивность ведет к незаинтересованности, нежеланию социализироваться, и как следствие, к незнанию языка. Исследования 2004 г. В. Эрнстоне, Д. Йомы привели к выводу о недостаточном уровне использования латышского языка в повседневном общении в латвийском обществе в целом, что связано с пассивностью самих латышей в отношении своего языка. Знание латышского языка в латвийском обществе выступает, прежде всего, метафорой эмпатии по отношению к латышам. При этом могут иметься в виду как соседи по лестничной клетке, коллеги на работе, так и новая политическая или экономическая элита, бюрократия; для массового русскоязычного обывателя, живущего в Латвии, это совершенно разные аудитории, с которыми у него формируются разные коммуникативные стратегии.

К середине 2000-х гг. наметился и новый аспект в отношении латышей к латышскому языку, а именно некоторое ситуативное снижение серьезности, игра и даже ирония. В последнее время, как среди языковедов, так и в целом в обществе вырос интерес к повседневной речи, к низовым, в т. ч. жаргонным слоям языка, и в особенности к инновациям в них.

Сегодня, как и раньше, проблема языка в Латвии (как и в Литве, и в Эстонии) – это во многом проблема власти. Сосуществование множества языков «эндемично» для Латвии, это всегда было связано с геополитическим положением этой страны. В разные исторические эпохи то немецкий, то русский становились здесь официальными языками, языками управления. Латышский язык начал обретать эту функцию только в период первой республики в 1920–1930-е гг. На повседневном, бытовом уровне сегодня, как и раньше, в Латвии сосуществуют несколько языков, только немецкий и русский дополняются все более и более распространяющимся английским. Знание английского в Латвии еще не достигло уровня стран Скандинавии, но определенная тенденция к росту его знания (особенно среди молодёжи) имеется.

2.8. Латышский фольклор в контексте этнического фольклоризма и неофольклоризма. Обращенность к фольклору – одна из важнейших тематических и стилистических особенностей латышской культуры, теснейшим образом связанная с языком. Фольклор в обработанном виде стал важной частью латышского профессионального и массового искусства, повлиял на представления о «латышском стиле». Такие культурные феномены как фольклоризм (сознательные стилизация и включение фольклорных элементов в разные формы профессионального искусства, зависящего от эстетики данного периода, от данной формы, от взгляда композитора или аранжировщика; в Латвии это наблюдалось уже в 1850-е гг.) и неофольклоризм (ре-интерпретация и новое использование фольклорных текстов с 1970-х гг.) сделали фольклор (точнее, его обработанные формы) существенными этнонациональным элементом. Обращение к латышскому фольклору ныне происходит не столько в силу идеологической необходимости сохранять отдельные формы в прошлом альтернативной культуры как борца с чуждыми режимами (хотя отчасти этот мотив тоже имеет место), сколько как способ символического переосмысления, профессионального и любительского творчества, модернизации традиции. Это «встреча» между «творчеством народа» и «индивидуальностью», между «низким» и «высоким» искусством, между тем, что воспринимается как наследие прошлого, и тем, что современно. Кроме того, как и во второй половине XIX в., с фольклором во многом связываются представления об образцовом латышском языке и речи.

Итак, из второй главы можно сделать следующие выводы. Специфической особенностью латышского языка является двойственность в истории его развития: латышский литературный язык начал создаваться немецкими просветителями второй половины XVIII в., во многом на основе немецкой грамматики и фонетики, с большим или меньшим обращением к латышской лексике, параллельно (и до первой трети XIX в. почти независимо) развивались латышский разговорный язык и фольклор. Внимание к латышскому языку, необходимость его сохранения, научный интерес к нему зародились среди немецких просветителей (Э. Глюк, , Г. Меркель), развились в рамках первых латышских культурных обществ первой половины XIX в. Однако созданные ими латышские тексты едва ли были понятны тогда латышским крестьянам. Осознанная и целенаправленная летонизация была важнейшей тенденцией при формировании современного облика латышского языка: метод сравнительно-исторического языкознания поспособствовал определению точного историко-культурного положения латышского языка и легших в его основу диалектов среди других балтских языков, обнаружению наиболее близких друг другу форм. В основу кодификации литературной нормы латышского языка были положены две группы довольно близких друг к другу диалектов –среднеземгальских (Добеле, Митава) и видземских (Валмиера), сохранявших (по мнению Я. Эндзелина) наиболее правильные и архаичные балтские грамматические нормы. При создании современного латышского языка учитывались данные других балтских языков – как живых, так и исчезнувших в ходе истории. Огромную роль сыграли фольклорные материалы, и прежде всего – латышский песенный фольклор, до сих пор считающийся эталоном, сохранившим в наибольшей полноте и чистоте архаичные языковые формы и несомое ими содержание.

Обнаруживается тесная связь представлений о латышском языке и латышской истории: уже была высказана точка зрения (поддержанная затем трудами Г. Меркеля), что именно латышский язык и история латышей – факторы местной «древности», самобытности этого народа. Кроме того, имеются этнопсихологические интерпретации латышского лингвистического материала (в частности, широкое использование деминутивов), связывающие представления о языке и о национальном характере. С самого начала кодификации латышского языка весьма чувствительным и постоянно актуальным вопросом был его социальный и культурный статус. Статус играл важную роль в формировании представлений вокруг латышского языка; об этом свидетельствуют юридические документы, публицистика, художественные тексты. Латышский язык стал важнейшим, знаковым элементом латышской этнонациональной культуры. Внеязыковой, социально-культурный фактор играл важную роль в формировании представлений о латышском языке; об этом свидетельствуют юридические документы, публицистика, художественные тексты. Латыши в целом демонстрируют высокую чувствительность к своему языку, трепетное отношение к его чистоте и правильности, а также вообще к сохранению звучащей латышской речи. Отношение (как внимательное, позитивное, так и пренебрежительное, негативное) к латышскому языку со стороны иных, нелатышских жителей Латвии воспринимается латышами чрезвычайно остро. Фактически, отношение к языку прямо ассоциируется с отношением к его носителям. Языковой нигилизм со стороны представителей советской власти и многих мигрантов в Латвии сыграл чрезвычайно большую роль в формировании среди латышей негативных стереотипов по отношению к русским и россиянам во второй половине XX в. Сильная политизация языкового вопроса в Латвии в конце 1980–1990-е гг., с одной стороны, пробудила большое международное внимание к проблемам взаимоотношения латышей с не говорящими на латышском языке жителями Латвии, но, с другой стороны, поляризовала и политизировала позиции по отношению к такой проблеме, которую, с нашей точки зрения, следовало бы решать более рутинно, долго и спокойно, не усиливая борьбу непримиримых общественных групп, но создавая пространства реального диалога.

Третья глава «Cultura Lettica: Особенности представлений о «латышском» в этнонациональной картине мира латышей» посвящена анализу представлений о «латышском» и «латышскости» в различных культурных сферах – культурной географии, религиозной культуре, художественной образности (в литературе, театральных постановках и кинематографе), стиле в изобразительном и декоративно-прикладном искусстве, повседневности, праздничной сфере, фольклористике.

3.1. «Латышский ландшафт»: этнокультурный символизм и практики. Ландшафтные образы – важная составная часть всякой этнонациональной культуры, они служат территориальному укоренению человеческих сообществ, связывают природные и культурные границы, наделяют отдельные разнообразные топографические единицы культурными чертами.

Предшественником «латышского ландшафта» были несколько исторических этапов и версий «балтийского ландшафта», элементы которого описаны в польских, латинских и немецких средневековых источниках. Отдельные черты культурного пространства будущей Латвии (священные рощи, особенности поселений местного населения, формирование «узуса» Ливонского ордена, как монашеской братии, так и городского торговых и ремесленнических слоев, строительство укреплений, замков, церквей, складывание городов, проведении базаров) были описаны в «Хронике Ливонии» Генриха Латвийского (XIII в.), Рифмованной хронике (XIV в.), а также в хронике Балтазара Рюсова (1578 г.), хронике Саломона Хеннинга (второй половины XVI в.), в сочинении Пауля Эйнхорна «Historica Lettica» (1649). Более яркие и пространные образы пространственного и экологического поведения местных народов появляются в немецкой литературе XVIII в. Своеобразный облик балтийского культурного ландшафта создавался на протяжении XVIII и начала XIX в., в трудах на русском языках, для которых различия между прибалтийскими землями были довольно незначительны, их часто объединяли под общим названием – «Остзейские губернии».

В истории формирования латышского ландшафта можно выделить следующие два этапа: художественно-романтический, когда создавались художественные, поэтические образы, в которых активно использовался мифологический материал, и краеведческо-этнографический, когда шло закрепление представлений на данной территории, это создание и актуализация определенных «мест памяти», формирование почитаемых мест и святынь регионального и национального масштаба. Пространственный образ единой Латвии (хотя еще без Латгале), построенный на этнографическом принципе, был заложен в 1850–1870-е гг.