Е. ЖИГАРЕВ,
академик РАЕН, доктор юридических наук, профессор
О. ЗАХАРЬЯН,
кандидат юридических наук
А. ЧЕРНЯЕВ,
кандидат юридических наук, доцент
КРИМИНОЛОГИЯ, ЗАБЛУДИВШАЯСЯ В ИДЕОЛОГИЧЕСКИХ ДЕБРЯХ СОЦИАЛИЗМА
Выбранное определение, на наш взгляд, весьма точно отражает положение криминологической науки, которая долгое время (имеется в виду советский период) не могла окончательно определиться со своим предметом. И эти сложности возникли не из-за разногласий ученых-криминологов, а в первую очередь из-за идеологических установок, согласно которым социалистическое общество, как самое передовое (прогрессивное) социальное образование, в принципе не может питать и развивать преступность.
Основные догмы социализма заключены в следующих «важных» установлениях, ориентирующих науку криминологию, без которых она могла или заблудиться, и выйти на неверный путь, или не выбраться и утонуть в болоте ломброзианства и других буржуазных теорий.
Первая догма: общественная собственность обусловливает отсутствие эксплуататорских классов и эксплуатации человека человеком. Нас систематически и неустанно зомбировали тем, что появление и развитие частной собственности привело к расколу общества на антагонистические классы, возникновению государства, эксплуатации. Но кто скажет, чем отличается форма собственности, принадлежащей частным лицам, от фактической собственности государства (а на самом деле номенклатурной олигархии при социализме)? Основа-то одна — эксплуатация.
Зададим еще один вопрос: кто автор модели, по которой построен феодализм? А кто «основоположник» капитализма? Думается, ответ будет однозначным: никаких конкретных авторов (идеологов, творцов, изобретателей) нет, эти формации возникали стихийно, естественно, сами собой.
Что же касается социалистической формации, то здесь каждый назовет имена Маркса, Энгельса и Ленина — именно они создали теорию научного коммунизма, теорию построения нового общества[1]. Таким образом, впервые в истории человечества форма общественно-экономических отношений сложилась не путем самопроизвольного развития общества, не возникла сама собой, а была выдумана и насильственно внедрена в жизнь. Что получилось из попыток втиснуть живую жизнь в схемы, предложенные классиками марксизма-ленинизма и их последователями, хорошо знает каждый, кто знаком с советской действительностью.
Но прежде чем раскрыть значение термина «общественная собственность», необходимо знать сущность понятия «собственность».
Собственность — материальное иносказание личности; именно распоряжаясь собственностью, человек врастает в общество, вступает в сотрудничество с другими людьми — собственниками. Здесь формируется и шлифуется нравственность как язык социальных связей. Ключевые формулы этого языка — «не убий» и «не укради» — основаны на уважении к собственности, в том числе к собственности на себя самого. Кстати, этот вроде бы метафизический вид собственности — свобода распоряжаться самим собой — лежит в основе фундаментальных прав и свобод личности. Но в лозунгах о классовой целесообразности и социальной справедливости («грабь награбленное») нравственности нет места. И, чтобы отсечь ей язык навсегда, надо было уничтожить собственность как право личности. В любом обществе, даже самом благополучном, существует слой людей, лишенных собственности, это — люмпены (бродяги, нищие, уголовные элементы), или социальное дно. Естественное отношение к ним — сострадание, жалость, желание помочь, обустроить их самым необходимым.
Именно на уничтожение собственности и была направлена вся борьба большевизма в России. Люмпен становится венцом социальной справедливости и добродетели. Одаренный ореолом агрессивного нестяжания, он подавляет собственников — тружеников, и создает люмпен — общество с люмпен-культурой и люмпен-языком. Какой базовый опыт (а это жизнь в ситуации свободного владения и распоряжения собственностью) передает ребенку люмпенизированная семья? Только зависть, ненависть к собственности и социальную, даже трудовую, неумелость.
Но вот собственность уничтожена, и начался спазматический процесс дележа награбленного. Огосударствленное общество становится фантомным (призрачным) хозяином чужого имущества. Грамматическая и логическая бессмысленность выражения «общественная собственность» похожа на выражение «горячий снег». Мистический, чтобы не сказать дьявольский, смысл его господства в массовом сознании усугублен, конечно, и тем, что обобществленными оказались не только нравственные и духовные свойства человека, но и все дурное, усвоенное по дурным наклонностям, соблазнам и страстям.
Утвердившись в сознании людей, словосочетание «общественная собственность» обеспечивает люмпенов моральным оправданием новой роли индивида в обществе: всякий не умирающий с голода праведник (или, другими словами, законопослушный гражданин) должен отныне чувствовать себя хоть немного вором, урывающим от общественного пирога, который хотя и ничей, но для нормального индивидуального сознания остается все-таки чужим. То, что сам ты ограблен государством (последний массовый разбойничий поход на граждан был в 1998 г.), все равно не является оправданием со стороны того же государства твоих собственных мелких грабежей (народ наверняка не забыл «знаменитый» Указ 1947 г.).
Один из мифов люмпен-культуры утверждает, что собственность бездуховна, чем принижается человеческое в человеке. Разберем, так ли это, на примере владения на правах собственности своим домом. Здесь собственность наиболее отчетливо обретает духовную сущность, ведь дом — это гнездо семьи, средоточие традиций и вместе с тем владение. Владение в принципе не отчуждаемое: отнять дом — значит уничтожить личность, превратить человека в злого люмпена. Дом может состариться, разрушиться, но разве можно сказать человеку: «Ваш дом забирает Правительство Москвы, а вместо него дадут квартиру в новостройке»? (читатель догадывается, о чем идет речь). Это все равно, что сказать человеку: он не человек, а быдло, раб, или, как недавно говорили, «винтик». Так сказать можно, и человек поверит, если прежде отнять у него дом как собственность.
Итак, отождествляя собственника-трудягу с классом эксплуататоров, идеологи социализма придумали другую теорию — теорию классовой борьбы пролетариата за установление своей диктатуры. Зачем было внушать рабочим, что, по Марксу, их целью должна быть ликвидация классов вообще и своего собственного господства как класса? Лучшего прикрытия для профессиональных революционеров этим вымышленным «господством рабочего класса» для утверждения своей преступной власти не было. Этот подлог еще войдет в историю как одна из самых неприглядных страниц коммунистического движения. Рабочим (да и всему обществу) внушали, что лишь пролетариат выполняет всемирно-историческую миссию освобождения, причем делать это нужно непременно в ожесточенной борьбе, так как между пролетариатом и буржуазией существуют противоречия. Но советским рабочим, жившим впроголодь, до западных капиталистов не было никакого дела, западные рабочие начали вступать с капиталистами в совладение средствами производства, отстаивать интересы своего класса путем переговоров и перестали мечтать о собственной диктатуре.
Наряду с указанием на вечный антагонизм угнетающего и угнетенного Маркс писал: «Одержав победу, пролетариат никоим образом не становится абсолютной стороной общества, ибо он одерживает победу, только упраздняя самого себя и свою противоположность»[2]. Это уже идеологи советского социализма превратили пролетариат в господствующий класс, а его авангард — Коммунистическую партию — в правящую партию. Такая, мягко говоря, вольная интерпретация номенклатурной роли рабочего класса ставила саму идею с ног на голову.
Вообще, осуществление так называемой диктатуры пролетариата всегда вызывает страшную вражду, приводит к нескончаемой гражданской войне, к своего рода самогеноциду и заканчивается, как правило, установлением власти бюрократии, тоталитаризма. Объектом насилия и сверхэксплуатации к тому же становится сам пролетариат.
Криминологи в духе лучших проводников идей социализма стали развивать теорию о социальном, классовом происхождении преступности[3]. Мы, старшее и среднее поколение криминологов, как заклинание приводили одни и те же слова Ленина: «…мы знаем, что коренная социальная причина эксцессов, состоящих в нарушении правил общежития, есть эксплуатация масс, нужда и нищета их. С устранением этой главной причины эксцессы неизбежно начнут «отмирать». Мы не знаем, как быстро и в какой постепенности, но мы знаем, что они будут отмирать. С их отмиранием отомрет и государство»[4].
Наивно полагая, что, лишь уничтожив эксплуатацию, можно ликвидировать преступность, мы не могли «додуматься» (запрещалось!), что эксплуатация или присвоение прибавочного продукта — это и есть способ существования (modus vivendi) самого государства. Поэтому говорить, что преступления в СССР не связаны с природой социализма[5], даже опираясь на теоретические взгляды самого Ленина, противоречило не только теории социализма, но и здравому мышлению (логике).
Затем, когда в период горбачевской гласности и перестройки партия постепенно стала сдавать правящие позиции в государстве и обществе, когда идеологи вынуждены были признать ошибочность многих своих догматических утверждений (значит, партия тоже может ошибаться), криминологи заговорили о том, что преступность существует в любом обществе. Но вначале трудности в обосновании преступности при социализме возникали повсюду. Трудно, например, было объяснить существование преступности особенно в развитом социалистическом обществе (или в общенародном государстве). Криминологи шли на различные «ухищрения», чтобы показать отличие «социалистической преступности» от «капиталистической». «Изменения, которые претерпевает преступность в рамках социалистического общества, делают ее в корне отличной от этого явления в эксплуататорских общественно-экономических формациях»[6]. А если учесть, что социалистическая эксплуатация трудящихся была на порядок выше (сейчас, кстати, положение не улучшилось), чем в капиталистических странах, то эти «изменения» (это слово мы выделили специально в выше приведенной цитате) нужно приписать нашим особенностям строительства социализма.
Но криминологи объясняли «изменения» набором других «доказательств», похожих на бессмыслицу. Например, преступность оказывается явлением, противоречащим гуманистическим принципам социализма; в общенародном государстве правильная оценка преступности заключается прежде всего в том, что она не только объективно вредна для социалистического общества, но и субъективно отражает чуждые ему идеи; при социализме многократно расширяются средства и возможности борьбы с нею. Иногда делались попытки ее оправдания трудностями отдельных периодов развития социализма. В связи с этим говорили, что «общая тенденция к отмиранию преступности в социалистическом обществе отнюдь не противоречит возможности роста числа уголовно наказуемых деяний в отдельные отрезки времени»[7].
Сложность присутствия и развития как в количественных, так и в качественных характеристиках преступности в советском обществе заключалась в главном — нужно было ее причинно обосновать. Но как это сделать, если было объявлено всему миру, что при социализме ликвидированы всякий социальный гнет, эксплуатация (а это были коренные причины преступности) и национальное неравенство, разница между городом и деревней, умственным и физическим трудом (хотя еще сохраняются различия). В социалистическом обществе имеются два дружественных класса — рабочий класс и колхозное крестьянство, а также интеллигенция. Различия между классами, а также между ними и интеллигенцией постепенно стираются. Отношения всех социальных групп друг к другу характеризуются социально-политическим и идейным единством[8].
Действительно, при такой идиллии трудно «фантазировать» и указать на причины преступлений, которые не омрачали бы социалистического строя. В этой связи в криминологии была выдвинута идея, согласно которой причины преступности разделили на коренные, под которыми понимаются социальные явления, отражающие природу данной общественной формации и по своей сущности адекватные преступности, а поэтому порождающие ее с неизбежной закономерностью и во все возрастающем объеме, и некоренные. К ним относятся: частная собственность, социальное неравенство, эксплуатация, господство меньшинства над большинством, относящиеся к классово-антагонистическому (или буржуазному) обществу. Хотя, кроме частной собственности, все другие так называемые коренные причины присутствовали и в социалистическом обществе.
К некоренным причинам преступности относятся «явления, непосредственно не связанные с сущностными характеристиками данной социальной формации, имеющие временный, преходящий характер, отдельные стороны которых могут при наличии соответствующих условий питать преступность. Именно таков характер причин преступности при социализме»[9].
Здесь или лукавство, или добросовестное заблуждение автора, потому что перед этим было сказано, что «проблема причин преступности решается в советской криминологии в соответствии с марксистской материалистической теорией причинности»[10]. А суть ее состоит в том, что причины поведения, в том числе преступного, лежат в материальных (производственных) отношениях. Поэтому причинная связь носит генетический характер, что означает ее объективность. Другими словами, причинность лежит в материи, которая вечна и существует, и развивается вне воления человека. Человек — сам продукт этой разумной материи.
Другое недоразумение связано с утверждением, что причины преступности при социализме не связаны с сущностными характеристиками социалистической формации. Этот взгляд криминолога-материалиста противоречит теории марксизма о первичности бытия. Лишь бытие (а значит, и социалистическое бытие) определяет поведение человека. Следовательно, и в недрах социалистического общества (в его сущности) имеется весь набор причин, присущих всем другим социально-экономическим формациям. Даже класс эксплуататоров, с которым боролся российский пролетариат, не был уничтожен, а принял форму государственного капитализма (кто не согласен — название может заменить, но суть его все равно остается прежней).
Придерживаясь материалистического (объективного) обоснования и самой преступности, и ее причин, что обусловливает вывод о ее вечном характере, логически вытекающий из марксистско-ленинской теории, криминологи тем не менее вели демагогическую полемику не только об отмирании преступности как социального явления в будущем (на которое указал Ленин), но и о настоящих тенденциях, которые якобы ими были обнаружены (выше мы приводили цитату). А это уже похоже на корректировку учения Ленина. А если говорить серьезно, генетическая причинность материального мира, согласно законам которого развивается общество и человек, отвергает «отмирание» преступности. Ведь получается, что это явление материального мира, а поэтому не зависит от нашего воления. Парадоксы марксистско-ленинского учения как раз и состоят в его нелогических выводах.
Главное заключается в том, что и материалистическое обоснование преступности объективной причинностью, и идеалистическое, в том числе религиозно-христианское, учение о человеке как носителе вечного, неискоренимого зла (в смысле человек его не приобретает, а рождается с его задатками), о его метафизической греховной поврежденности не позволяет сделать оптимистический вывод о преходящем характере преступности и ее отмирании. В этом смысле мы поддерживаем вывод о том, что «преступность — постоянный спутник человеческого общества»[11].
Итак, первая догма теории социализма заставила блуждать науку криминологию в своих же противоречивых выводах о преступности как социальном явлении, ее происхождении, тенденциях и перспективе, о причинах ее жизнеспособности и развитии.
Вторая догма теории социализма связана с сущностным определением человека (личности). Она заключается в том, что личность соответствует той или иной социально-экономической формации, она «есть всегда продукт исторически данного общественного строя»[12]. В условиях социализма взаимоотношение личного и общественного характеризуется новой закономерностью, сочетанием личных и общественных интересов (их гармонии).
В предыдущей догме внимание было обращено на словосочетание «общественная собственность», в этой же догме присутствует термин «общественные интересы», которые, согласно теории социализма, существуют без противоречий с личными интересами. Общественные интересы, как рассуждает марксизм, соответствуют объективным потребностям и тенденциям общественного развития и в этой связи представляют собой интересы общества[13].
В условиях частнособственнических отношений и классовых антагонизмов интересы различных социальных групп, как и отдельных людей, часто не только не совпадают, но и противоречат друг другу. Только с переходом к социализму создаются условия для единства коренных интересов всех членов общества, возникает объективная основа гармонического соответствия личных и общественных интересов[14]. Пора разобраться в этих посылках, на основе которых априори делаются умозаключения. Известно, чтобы выводы умозаключения были истинными, необходимо, чтобы истинными были посылки (первоначальные тезисы).
Первый тезис утверждает, что в условиях социализма взаимоотношение личного и общественного характеризуется новой закономерностью. Действительно ли это так, необходимо установить путем анализа смысла каждого слова. Итак, закономерность (или закон) выражает определенный порядок необходимой (причинной) и устойчивой связи между явлениями или свойствами материальных объектов[15]. В этом случае понятие «интересы» должно соответствовать таким материальным сущностям, как явление или объект (предмет), — тогда между интересами людей будет причинная устойчивая связь. Другими словами, марксизм чувственный интерес (или смысловой) материализовал и рассматривает как предмет материального мира, который подчинен законам (закономерностям) развития физической природы.
Но интерес (от лат. — участвовать) — участие в чем-либо; проявлять интерес к какой-либо вещи, которая имеет определенную ценность и значение и в этой связи занимает наши мысли и чувства[16]. Интересное, таким образом, — это то, что возбуждает и удерживает внимание человека, потому что оно имеет позитивное или негативное значение для его практических и теоретических потребностей. В зависимости от предмета интереса говорят о материальных и духовных, о научных и художественных, о всеобщих и частных интересах.
Итак, интерес, с философской точки зрения идеалистов, рассматривается как качественная (ценностная) сторона предмета, явления или географического образования (например, государство) и может возбуждать положительные или отрицательные эмоции.
Когда мы говорим о всеобщих или частных интересах, то нужно иметь в виду определенные предметы или даже идеи, которые имеют в себе интерес как ценность (что очень важно подчеркнуть), но они могут вызывать у людей разные эмоции, и отрицательные, и положительные. Значит, когда мы говорим, что тот или иной предмет вызвал у нас интерес, мы в таком случае механически (непроизвольно) интерес этого предмета переносим на себя и выражаем свои чувства или мысли, которые порождают не интерес (добросовестное заблуждение), а эмоции. В этой связи говорить о всеобщих интересах, по крайней мере, не корректно, потому что на практике их просто нет. Даже идея мирного сосуществования всех государств на планете не имеет всеобщей ценности (интереса), потому что человечество метафизически испорчено, т. е. в каждом из нас изначально заложена бацилла зла. Казалось бы, самая насущная идея мирного сосуществования должна найти всеобщий интерес у всех государств, но этого не происходит. Хотя каждый человек наверняка и для себя, и для своих детей желает мира без войн.
В связи с этим мы формулируем следующий вывод: «общественный интерес» — надуманная марксизмом категория, она никогда не может отражать единство чувства всех людей того или иного общества, потому-то и взаимоотношения личности и общества никогда не подчинялись и не будут подчиняться закономерностям физического мира. Эта «побасенка» (одно из любимых выражений Ленина) нужна была теоретикам социализма для того, чтобы выдвинуть третью догму — о формировании «нового человека», строителя коммунизма. Эта идея формировалась на основе марксова постулата о том, что человек — «совокупность общественных отношений», поэтому, изменяя экономику, а с ней и общество, человек под воздействием идеологов целенаправленно развивается в нужном направлении. Тут пригодилась предыдущая догма о том, что отношения личности с обществом при социализме строятся по формуле «все общественное выше личного».
Незатейливость подобной мысли идеологов рассчитана только на идеологизированного до мозга костей человека, который никогда не представляет для них самостоятельной системы со своим внутренним микромиром и индивидуальными (неповторимыми) потребностями, выработанными на основе собственного мировоззрения и мироощущения. Человек для идеологов социализма был всегда общественной категорией, ибо он без общества не мог ни выжить, ни развиться. Эта идея подтверждается и практикой. Однако тут возникает и контрвопрос: откуда появилось человеческое общество, если не было человека? Получается, что следствие возникло без причины. Этот вопрос марксизм обходил стороной, ссылаясь на гипотетическую теорию Дарвина о происхождении видов.
Однако обсуждение этого вопроса невозможно без учета других учений — креационизма (о сотворении мира и человека Богом) и теологии (учение о Боге), согласно которым прародители были созданы сразу, т. е. готовыми к продолжению рода. В известном смысле эта гипотеза более понятна и логична, ибо в любом другом случае невозможно представить даже абстрактно, каким образом без помощи взрослых родителей мог выжить и развиться эмбрион до человека (или обезьяны — все равно).
Действительно, родившейся человек не может выжить без посторонней помощи, об этом свидетельствуют многочисленные примеры из жизни. И эта «помощь» изначально дана была Богом , от которых пошел человеческий род. Сегодняшняя практика свидетельствует, что родившейся ребенок социализируется (по марксизму, «очеловечивается») в обществе — семье. И если он лишен родителей, вернее их обеспечения и воспитания, то вырастает полуживотное, а не человек. Поэтому, видимо, у Маркса возникла иллюзия, что человек — «совокупность общественных отношений», под которыми он имел в виду производственные. Тогда логичнее сказать, что человек — «совокупность семейных отношений».
Попытки раскрыть сущность человека предпринимались задолго до Маркса. Например, в ранней философии, начиная с Платона, заостряется дилемма души и тела. Человек у Платона выступает как изначально дуальное (двойственное) существо, которое своим телом принадлежит суетному миру природных процессов, а своей разумной душой ностальгирует об утерянных космической гармонии и вечных идеях.
Средневековая философия, провозгласив человека «образом и подобием Бога», впервые в истории культуры утвердила ценностный статус личности, наделив ее свободой воли и возвысив над миром природной необходимости и судьбы[17].
Согласно точке зрения марксизма, попытки раскрыть сущность человека в силу идеалистичности взглядов мыслителей на развитие общества не могли быть успешными. Правда, марксисты отмечали, что французские просветители и материалисты XVIII в. высказали догадки о том, что человек — продукт среды и обстоятельств, однако, сетовали они, сама социальная среда понималась ими как модификация человеческих идей. Поэтому домарксистские социальные воззрения, считали апологеты марксизма, вращались в заколдованном кругу: человек, его мысли и чувства — продукт среды, а среда — результат все тех же человеческих мыслей и действий. Отсюда возникла идея абстрактного человека («человека вообще», вне времени и пространства), человека как существа биологического, связанного с другими людьми лишь природными, биологическими отношениями[18].
Конечно, для становления человека природа предоставила определенный биологический материал, против чего не возражал Маркс, но превращение этого материала в человека явилось результатом факторов социального порядка, прежде всего трудовой, производственной деятельности. Труд из обезьяны создал человека, он же нашел свое воплощение и в организации человеческого тела. «Человек не потому человек, что он состоит из органов, тканей, клеток, что он дышит легкими и кормит молоком своих детей, а потому, что он способен трудиться, мыслить и говорить, способен производить орудия труда, при помощи которых он преобразует окружающий мир, природу, способен вступать в общественные отношения с другими людьми»[19].
В ходе индивидуального развития происходит процесс очеловечивания (или, как теперь говорят, социализации) индивида, т. е. приобретения им собственно человеческих качеств, освоение им того окружающего социального мира, который создан бесчисленными поколениями людей в их труде и борьбе.
Примененный термин «очеловечивание» индивида заставляет думать, что марксизм считал родившегося лишь человекоподобным животным, который в процессе социализации становился человеком. Но раз общество и труд сделали из родившейся обезьяны человека, то возникает законный вопрос (мы его уже ставили выше и вновь повторим): кто создал социальную среду, которая априори должна состоять из людей? Ведь человек, по мысли марксизма, — продукт среды.
Эволюционный механизм развития (от простого к сложному), как представляется, не может объяснить возникновение хотя бы одного из видов животного мира. Потому что не объясняет, каким образом появились первые пары особей, если они рождаются и затем воспитываются молоком матери.
Однако Маркс и Энгельс отвергали абстрактный подход к человеку. Они считали, что человек всегда конкретен, всегда принадлежит к исторически определенной общественной формации, классу, нации, трудовому коллективу. Поэтому они отождествляли понятия «человек», «личность» и «индивидуальность». Под личностью понимали индивидуальность, или конкретного человека[20].
Конкретный человек (личность) наряду с присущими всем людям качествами (способностью к труду, мышлению, общению посредством языка и др.) обладает и качествами коллектива, к которому он принадлежит (нации, класса, партии, производственного коллектива).
Вот с перечисленными качествами коллектива позвольте нам не согласиться, так как это очевидная выдумка идеологов социализма. Наверняка бы и сам Маркс предостерег от таких обобщений. Потому что на вопрос, что важнее, человек или класс, партия, общество, он отвечал ясно и недвусмысленно, говоря о «свободном развитии каждого как условии свободного развития всех», а не наоборот.
Кроме того, человек, благодаря природным способностям и талантам, свободно находит приложение своим творческим и физическим силам, а поэтому «качества производственного коллектива» формируются из качеств личностей. Ведь не может тот или иной коллектив отражать лишь качества начальника, как и группа единомышленников, — это не значит, что все они едины во всем другом, не считая определенной общей идеи.
Выдвигая идею обладания человеком «качествами коллектива», идеологи социализма подводили под нее теорию «воспитания нового человека», который бы отражал лишь всеобщие качества социально-экономической формации, в которой вырос. В таком случае «советский человек» не должен был иметь никаких индивидуальных качеств, которые и выделяют каждого из нас среди себе подобных.
Противопоставляя универсальным ценностям христианской морали коммунистическую мораль, выражающую преданность не семье или родине, а некоему мифическому коммунизму, любовь не к семье и родителям, а к странам социализма (т. е. к абстракции), труд на благо не себя, не своей семьи, а общества, заботу опять же не о семье, детях и родителях, а сразу же об общественном достоянии, идеологи социализма готовили взрастить человека, зомбированного мифическими идеями. И, надо сказать, у них это получалось со многими, представляющими так называемый электорат — блок партийных и беспартийных избирателей, а несогласной интеллигенции были уготованы места в «психушках». Слава Богу, этот эксперимент, от которого не могут до сих пор прийти в нормальное человеческое состояние ученые, закончился относительно благополучно. А то бы все мы по каждому решению партии продолжали бездумно кричать: «Всегда готовы!»
Разумеется, выдвигать как особый предмет научного осмысления «личность преступника» криминологи в то время не могли. Поэтому они заявляли, что принципиальный от буржуазной криминологии и «единственно правильный подход заключается не в выделении личности и рассмотрении ее особенностей отдельно, а в анализе ее лишь в связи с деянием»[21]. Тем самым подчеркивалось отсутствие проблемы личности преступника как носительницы своих внутренних (природных) качеств, продуцирующих преступный акт.
Изучение личности в связи с совершением преступления подразумевало выявление причин и условий, содержащихся в среде: в семье, ближайшем окружении, в организации досуга, которые явились результатом противоправного поведения. Иными словами, личность преступника обобществлялась до уровня среды (а не общества).
Если буржуазная криминология, говорили криминологи в то время, концентрирует свое внимание на «преступной личности», то советская криминология изучает преступность, ее причины и условия, способствующие совершению преступлений, как социальные явления[22]. Эта тенденция сохранилась и до настоящего времени. Правда, в начале 90-х годов поставил вопрос: является ли преступность явлением? И согласился — является. «Она «является» людям в своем многообразии и вредоносности»[23].
Мы в одной из своих статей говорили, что преступность уже по смысловому значению не явление, а сумма явлений. Когда мы видим или ощущаем, например, дождь, мы оцениваем именно настоящий, а не тот, который прошел даже час тому назад. Это мы говорили о явлении как факте.
В философском понимании явление есть внешнее выражение сущности предметов, процессов или непосредственное отражение вещи в чувственном восприятии[24].
Таким образом, преступность не есть наблюдаемое явление, а есть сумма зафиксированных фактов, событий. (Например, токарь, когда подсчитывает детали, произведенные на станке за смену, говорит о деталях во множественном, а не в единственном числе.) Только преступление можно назвать явлением, процессом, потому что оно чувственно воспринимается его участниками и выражает сущность личности, совершившей деяние.
Но криминолог — не социолог, перед ним стоит задача ответить на вопрос: почему совершаются преступления? Ответить на него можно не анализом преступности как статистической совокупности, а изучением конкретного преступного деяния и, главное, личности, его совершившей. Именно в личности лежит мотивация преступления, а не в экономических и распределительных отношениях, не в социальной, политической и правовой сферах[25] (нет отдельных причин преступности — это иллюзия, навеянная марксизмом). Свободная причина (причинность как необходимость исключается) лежит в духовно-нравственной сфере не общества, а конкретного человека, ибо общество производное, оно состоит из людей. Если человек пожелает стать, допустим, праведником, его не смогут остановить никакие внешние условия, препятствием может стать только он сам, его свободная воля. Точно так же объясняется и преступное поведение.
Подобный способ мышления привел к постепенной подмене предмета в криминологии: вместо самой личности, совершившей преступное деяние, стали изучать социологическую категорию «преступность». Мы, криминологи, говорим о преступности вообще как социальном явлении, о ее социальном детерминизме, о личности, обобществленной до микросреды, о механизме преступного поведения как результате взаимодействия человека со средой; хотя практика изобилует примерами того, что человек может совершить преступление, воспитываясь в прекрасных условиях, и вопреки внешним причинам и условиям, которые могут и не способствовать этому деянию.
Значит, мотивация поведения лежит в душевных глубинах, заглянуть в которые можно, только объединившись с учеными, представляющими другие науки по человековедению.
[1] См.: Афанасьев В. Г. Основы философских знаний. — М.: Мысль, 1978. — С. 217.
[2] См.: Идеология номенклатуры // Московская правда. — 1990. — 19 декабря.
[3] См.: Криминология (Советская криминология). — М.: Юрид. лит-ра, 1966. — С. 53. То же говорилось и в более поздних изданиях учебников по криминологии.
[4] ПСС. — Т. 33. — С. 91.
[5] См.: Криминология. — С. 54.
[6] См.: Криминология и профилактика преступлений: Учебник / Под. ред. . — М.: МВШМ МВД СССР, 1989. — С. 42.
[7] Там же. — С. 42, 43.
[8] См.: Философский словарь / Под ред. и . — М., 1969. — С. 420.
[9] См.: Криминология и профилактика преступлений. — С. 67.
[10] Там же. — С. 63.
[11] См.: Преступность: иллюзии и реальность. — М.: Рос. право, 1992. — С. 110.
[12] См.: Философский словарь. — С. 235.
[13] Там же. — С. 170.
[14] Там же.
[15] Там же. — С. 151.
[16] См.: Философский энциклопедический словарь. — Москва: ИНФРА – М, 2003. — С. 183.
[17] См.: Человек // История философии: Энциклопедия. — Мн.: Интерпрессервис; Книжный Дом, 2002. — С. 1247, 1248.
[18] См.: Основы философских знаний. — С. 202, 203.
[19] Там же. — С. 203.
[20] Там же. — С. 202.
[21] См.: Советская криминология. — С. 5.
[22] См.: Там же. — С. 4.
[23] См.: Указ. соч. — С. 20.
[24] См.: Словарь русского языка: В 4-х т. АН СССР. 2-е изд., испр. и доп. / Под ред. . — М.: Рус. язык, 1981–1984. — Т. 4. — С. 778.
[25] См.: Криминология: Курс лекций. Изд. 4-е, испр. и доп. — М.: Щит, 2004. — С. 55–65.
