Ольга Клюкина. Гиперборейцы, или как Никита-Мизинчик счастливую страну искал (стр. 2 )

– Точно, – расплылся в широкой улыбке Алешка и повторил с большим чувством: – Так и есть: Арина. И матушка – Настасья свет Петровна.

Алешка шагнул навстречу, и Никита обрадовался: наконец-то брат захотел разглядеть его как следует, обнять…

Но вместо этого Алешка вдруг из всех сил толкнул его кулаком в грудь. Так крепко, что Никита едва удержался на ногах и громко охнул – и от боли, и от обиды.

– Ах, ты так! Вот ты как брата родного встречаешь!

Он опустился на четвереньки, ловко пронырнул у обидчика между ног и изо всех сил ударил по спине.

Алешка покачнулся и начал медленно разворачиваться. Никита подумал, что теперь-то ему точно не миновать крепких тумаков, но увидел, что старший брат… смеется.

– Ага, вот теперь я вижу, что мы с тобой в едином хлебе, в одном дыму выросли! – радостно воскликнул Алешка. – Наши, из волчарской породы, никому обиды не спускают. А то я поначалу гляжу, малорослый ты какой-то, хлипкий, словно не в родного отца… Ничего: мал пенек, да крепок. Помнишь, братец, как я дома вас, мелюзгу, подзатыльниками кормил?

– Еще бы, сразу вспомнил, – без особой охоты ответил Никита.

– Чего стоишь? Пошли, кваса с дороги вместе выпьем, о доме родном говорить будем, – сказал Алешка, увлекая младшего брата куда-то вглубь двора по лабиринту из бочек. – Ты такого кваску дома отродясь не пробовал.

Он посадил Никиту под навесом за дубовый стол, принес откуда-то два ковша с квасом, отдающие крепким медовым духом.

– Ну, вот, уж болотный, теперь я тебя точно всего вспомнил, – сказал Алешка, с удовольствием оглядывая брата с ног до головы.

– Почему это ты меня ужом болотным называешь?

– Да ты с малых лет по кустам, да по углам от всех прятался, словно ужик. А теперь, когда между ног у меня пронырнул, тут-то я тебя сразу и признал, – расплылся Алешка в добродушной улыбке.

– Лучше уж ты меня Мизинчиком называй, как сестрица. Мне так привычнее, – попросил Никита.

Только теперь он обратил внимание, что во дворе, кроме них, почему-то никого не было, ни одной живой души.

– А где хозяин? Где все люди? – оглянулся Никита по сторонам.

– В храме, на службе стоят, – нехотя отозвался Алешка.

– А ты чего же?

– Сбежал. Скучно мне там. Сил никаких нет.

– Разве хозяин не ругается, что ты сбегаешь?

– Еще как ругается! Поначалу Афоня все руки об меня оббил. Да только все равно толку нет. Я ведь хитрый: утром вместе со всеми в церковь пойду, а пока хозяин поклоны бьет и ничего вокруг не замечает, сбегаю потихоньку.

– А что там делают? Ну, в этом самом храме? – спросил Никита.

Он вспомнил чудо-богатыря, который шел из-за поля, и от одного этого воспоминания почему-то у него сразу потеплело в груди. Или просто городской квас оказался таким ядреным?

– Что там делают, говоришь? – переспросил Алешка. – Богу молятся, да поклоны бьют. Но мне там интереснее всего – над Вавилой-дурачком потешаться. Только я все равно никак не могу на одном месте долго стоять.

– Почему так?

– И сам не знаю. Во мне в храме сразу такая силища пробуждается, что прямо с места уносит… Я тогда назад во двор бегу и начинаю дрова колоть, чтобы Афоня меньше ругался. Смотри, сколько за одно утро нащелкал.

И Алешка с гордостью кивнул на груду мелких поленьев в углу двора.

– Надо же! У меня тоже усталость как рукой сняло, – признался Никита.

– А в голове шумит? Душа веселится?

– Есть малость.

– Ага, ужик, это потому, что я тебе вместо кваса пьяной медовухи налил, – захохотал Алешка.

– Да ты что! Зачем? Мне отец отродясь вина не давал! – изумился Никита. – Говорил, мал я еще для хмеля…

– Отец далеко. Теперь я у тебя вместо родителя буду, – сказал Алешка, с довольным видом хлопая себя по бокам. – Или не понравилась медовуха? Скажешь, не сладко?

– Сладко. Только бочки перед глазами кружатся, как будто в пляс пустились.

– А ты приляг на травку, вот они и перестанут. Когда радость большая, простым квасом, Мизинчик, никак не обойдешься.

После крепкой медовухи Никита заснул на травке под навесом, положив под голову деревянный круг, предназначенный для днища у бочки.

Солнце над его головой почему-то тоже волчком крутилось по небу и никак не хотело останавливаться.

… Очнулся Никита из-за того, что над ним склонился незнакомый человек и щекотал пышной седой бородой.

Он поспешно вскочил на ноги, да ненароком покачнулся…

– Батюшки! – в испуге отпрянул Афанасий. – Да, никак, от тебя вином разит! Неужто и ты, птенец желторотый, уже успел пригубить с Алешкой?

Никита молча повесил голову: отпираться было бесполезно, признаться – страшно. Куда, скажите на милость, он пойдет в чужом городе, если бондарь его за пьянство со двора прогонит?

– Значит, с первого дня непотребство творишь? – грозно спросил Афанасий, сильно «окая». – Долго же нам придется исправлять твое звероподобие, если ты с самого первого дня повадился по винным бочкам лазать! Да знаешь ли ты, что когда человек пьет вино или мед, или другое пьяное зелье, то вся душа его, как от огня, без остатка выгорает, и на этом месте остается одна черная дыра?

– Я… не знал, – пробормотал Никита, хватаясь за грудь, которая все еще ныла после Алешкиного удара.

Он хотел объяснить, что лишь случайно, по неосторожности выпил вина, но… вовремя прикусил язык. А что, если из-за после этого старшему брату от хозяина еще больше достанется?

Но Афанасий и сам властно махнул рукой, не желая слушать никаких объяснений.

– …Ужасаюсь я, раздумывая, как бесы в тебе ликовали, и сатана торжествовал, когда ты тайком предавался ненасытному пьянству, – еще сильнее возвысил он голос, непомерно зычный для такого маленького тела. – Горе мне! Горе мне! Снова на мою голову свалился человек, чтущий деяния беса! О, люди, за что заслужил я такое наказание?

Никита оглянулся: никаких людей вокруг не было, и вся эта громкая речь предназначалась только для него одного.

– О, бедный род людской! – все сильнее распалялся Афанасий, и его пушистая борода раздувалась, как парус, на ветру. – Ну почему, почему вам так нравится валяться, как идолам – с разверстыми ртами, но с языками безгласными, с очами открытыми, которые все равно не видят белого света? Зачем вам ноги, которые не держат вас на земле? Запомни, что нет для меня ничего более ненавистного, когда я вижу, как человек упивается вином, а потом козлом скачет, поет и пляшет, в дудки дудит, бранится и сквернословит. Ничего не поделать! Придется и тебе вместе с братом за свои срамные деяния для выучки посидеть в холодном погребе. Пошли за мной!

Хозяин подвел Никиту к каким-то ступенькам, велел спуститься вниз, и закрыл за ним тяжелую, окованную железом, крышку погреба. Хорошенькое начало для городской жизни!

– Алешка… Ты где? Здесь, что ли? – дрожащим голосом позвал в темноте Никита.

– Да здесь я, здесь. Где же мне еще быть? – раздался откуда-то снизу знакомый голос. – Спускайся сюда, руку давай. Здесь не так сыро. Да не бойся! Я в этой яме все уголки хорошо знаю.

Держась за стенку, Никита спустился еще на несколько ступенек вниз, и нащупал рукой горячую, нетерпеливую ладонь брата.

– Я даже листьями хрена зажевал, а он все равно учуял, чертяка этакий, – пожаловался Алешка. – А теперь вот и до тебя добрался. Что, ужик, говорил тебе Афоня свои поучения, наставлял уму-разуму?

– Наставлял, – вздохнул Никита.

Братья замолчали, и каждый задумался о чем-то своем.

– И долго мы тут сидеть будем? – наконец, не выдержал Никита. – Есть до смерти хочется, прямо живот сводит.

– Кто знает, что у нашего Афони сегодня на уме? Может, всю ночь сидеть придется. А если захочет, прямо сейчас и отпустит.

Никита с надеждой посмотрел наверх, но крышка погребицы даже не шевельнулась.

– А что, если постучаться, самим попросить? – предложил он.

– Только хуже будет, сто раз проверено. Если будем тихо сидеть, Афоня куда быстрее разжалобится. Он у нас смирение любит.

Никита присел, подвернув под себя ноги, и приготовился к томительному ожиданию. В сырой яме последние остатки хмеля сразу же выветрились, и все мысли теперь были только об одном – о еде.

– А он сильно злой, этот Афоня? – помолчав, спросил Никита, чтобы хоть как-то отвлечься от мыслей об ароматных матушкиных лепешках, которые то и дело проплывали у него перед глазами.

– Да в том-то и дело, что добрый, – почему-то с тяжелым вздохом ответил Алешка. – Многие говорят, будто добрее нашего Афони никого в городе нет. У него где-то семью печенеги пожгли, так он после этого сюда в город пришел и чужих детей себе в ученики берет. Всех ремеслу задаром обучает, да еще и книжную грамоту вдалбливает. Не жизнь, а мучение. На меня от книжной пыли сразу же чих нападает…

– Так ты, выходит, и все буквицы знаешь? – не поверил своим ушам Никита.

– А куда мне деваться? – недовольно буркнул Алешка.

– Скажи, а какая это буква – «люди». На что она похожа?

– А вот, гляди, – сказал Алешка, и Никита почувствовал, как в темноте кто-то стукнулся об его голову твердым, как орех, лбом.

– Эй, ты чего бодаешься? Опять драться, что ли, надумал? – рассердился Никита.

– Да нет, Мизинчик, это я тебе букву показываю! Если два человека головами друг с другом столкнутся – вот тебе и получается буква «люди»…

– А если в деревья в лесу?

– Тогда нужно, чтобы два дерева из разных корней тянулись, а наверху верхушками срослись. Только такие деревья в лесу редко встречаются.

И Алешка снова почему-то тяжко вздохнул. А потом даже, как будто, несколько раз в темноте шмыгнул носом.

– Ты чего? – удивился Никита. – Темноты, что ли, боишься?

– Да нет: на волю до смерти охота. Опостылело мне под лучиной над азбукой слепнуть, да доски для бочек гнуть, – ответил Алешка. – Мне бы в княжескую дружину записаться, целыми днями мечом махать, да по полям за врагами гоняться… Вот это – настоящая жизнь!

– А чего же не запишешься?

– Кто меня в дружину без доспеха возьмет? Ратнику нужна хорошая кольчуга, и меч булатный, и конь вороной… Да и годами я еще для княжеской дружины не подхожу, эх, мне бы…

Но Алешка замолчал на полуслове, потому что неожиданно крышка погреба приоткрылась и в проеме показалась знакомая белая борода.

– Ну, как, осознали?

– Осознали, батюшка, – с готовностью отозвался Алешка, тоже сильно «окая» и явно передразнивая хозяина.

– Окоротились маленько?

– О-ко-ро-тились…

Как заговорщик, он подмигнул Никите и приложил палец к губам.

В полоске света были хорошо видны его веселые и круглые, как у совенка, глаза.

– Врешь, крамольник! Но для младшего на первый раз хватит науки, трапезничать пора. А ты еще посиди, голубь, подумай, что к чему.

– Я без брата никуда не пойду! – отозвался из погреба Никита.

– Чего так?

– Не могу отца ослушаться. Мне родители велели держаться за старшим братом, как нитка за иголкой.

– Ах, вы, ироды… Ладно, вылезайте оба, что с вами поделаешь, – почему-то нисколько не рассердился Афанасий. – Только встретились, а уже сцепились, как обручи на одной бочке. Вот что значит родная кровь!

– Смотри-ка, ужик, да за тобой счастье прямо по пятам ползет, – прошептал Алешка, с привычной ловкостью взбираясь по ступенькам. – С тобой, гляжу, не пропадешь.

ГЛАВА ЧЕТВЕРТАЯ

ПРАВДИВОЕ ЗЕРКАЛО

Афанасий зажег щепец, и комната озарилась неярким светом липовой лучины. Стало видно, что некоторые ученики-бондарята давно уже спали сидя, тесно привалившись друг к другу на лавке.

– Эх, вы, пичуги малые… – пробормотал Афанасий, откладывая в сторону Псалтирь. – Ладно, тогда я вам из другой книги прочту, чтобы вы разом встрепенулись – про страны дальние, да про моря чудесные…

Афанасий раскрыл книгу в дорогом переплете, любовно погладил рукой страницу. При свете лучины его пышная, седая голова была похожа на снежный сугроб – но только не холодный, а теплый, уютный, пропахший сладким липовым дымом.

У Никиты мигом сон, как рукой сняло.

– …Бывал я в дивной стране на самом краю земли, где небо с землей встречаются. Далеко она лежит, больше года мне туда идти пришлось, – начал читать нараспев Афанасий, сильно «окая». – В той стране течет река Эдем, и многие говорят, что свое начало эта река берет прямиком из рая. Из той реки Эдемской люди без всякого труда берут себе, кому сколько хочется, драгоценные камни: гиацинт, сапфир, памфир, изумруд, сардоникс, яшму. И даже такие, у которых и названий никто на свете не знает. Камень яшма похож на уголь сверкающий, но при этом он такой твердый, что ничем не разобьешь. А кармакаул – тот всем камням господин, потому что даже ночью в темноте светится. Он похож на твердый огонь…

Афанасий оторвался от книги, и покачал головой, задумчиво обращаясь к самому себе:

– Надо же, диво какое: каменюки огненные. Ведь ими, поди, можно вместо лучин дома освещать. Вот бы и нам по всему городу таких каменьев наставить. Тогда и ночью будет светло, как днем.

Он поглядел на своих учеников и огорченно вздохнул: лица у детей были сонными, бледными от усталости и равнодушными даже к занимательным историям. Слишком трудным для всех сегодня выдался сегодня день: в город на ладьях прибыли иноземные купцы, и все они на обратную дорогу запасались бочками разных размеров.

Вечернее учение отрокам вообще давалось туго, хотя Афанасий и старался после божественных книг на сон грядущий читать что-нибудь занимательное.

Зато два глаза так и горели от любопытства в полумраке комнаты – не хуже, чем камни-кармакаулы.

– А что еще… что еще-то в той чудесной стране было? – нетерпеливо спросил Никита. – Не одни ведь только камни?

Ученики недовольно завозились, а Алешка даже ткнул брата локтем в бок. Бондарята только и мечтали, чтобы Афоня поскорее всех отпустил спать по своим лавкам.

– Цыц, воробьи! Ишь, сразу как защебетали, – прикрикнул Афанасий, которому и самому до смерти хотелось почитать дальше.

В последние годы бондарь сильно пристрастился к книжной премудрости и сам с нетерпением дожидался вечера, чтобы отвести душу за чтением.

– … А еще в той стране есть палаты из чистого золота, и серебряные, и деревянные, и из камня – каждый человек строит себе такие, какие ему больше нравятся. И многие палаты обильно украшены изнутри драгоценностями – не хуже, чем ночное небо звездами. Но не это главное чудо. Растет в той стране дерево негниющее, из которого миро берут. И если какой человек этим миром помажется, то после того этого он уже долго не старится и не болеет – хоть старый, хоть молодой.

– Вот бы мне для отца и для матушки где-нибудь такого зелья раздобыть, – прошептал Никита, но тут же сам себе зажал ладонью рот.

Он испугался, что Афоня рассердится и тогда вовсе перестанет читать.

– … Но и это еще не самое великое чудо. Стоит там в золотой палате на четырех столбах правдивое зеркало. И когда человек втайне замыслил против другого какое-нибудь зло, то его лицо в этом зеркале выглядит бледным, словно у мертвеца. А у того, кто на сердце только доброе держит, лицо в зеркале сияет, как солнце. И в той стране людям всем до одного велено каждый день на себя в это зеркало глядеть, чтобы не завелось среди них ненароком какое-нибудь зло. Поэтому нет там ни разбойников, ни злодеев, ни даже завистников…

– А я знаю как… как называется эта страна, – сказал Никита, заикаясь от волнения.

– Откуда ты можешь знать? Про это в книге ничего не сказано. «Сказание о предивном царстве, которое я своими глазами видел» – вот как называется эта книга, – удивился Афанасий, вскинув кустистые белые брови. – Мне ее Гурий-книжник по дружбе дал прочитать. Знатный купец, побольше бы нам таких торговцев в городе! Гурий ведь не только шелка и всякие заморские ткани, но и книги редкостные на своих ладьях со всего света привозит. Этот книгочей и в греческой грамоте, как никто другой, преуспел. Но он и то названия предивного царства-государства не знает.

А про себя Афанасий подумал: «Смотри-ка, какой малец к наукам прыткий! Не то, что его брат – дуболом… Этот, глядишь, не только бондаренком, но со временем и дьячком церковным может стать…»

– Но что это значит: монастырь моего небесного покровителя? – озадачил Никита бондаря новым неожиданным вопросом.

– Твоего покровителя? Что-то я не слышал про Никитский монастырь... Надо у Гурия-книжника спросить, он больше моего по белому свету поездил. На Руси ведь испокон века главная книжная премудрость по монастырям хранится.

– Да нет же, другое имя – Михайло…

– Тогда это монастырь в честь Михаила Архангела, предводителя небесного воинства. Такая обитель и у нас за городом есть…

В дверь кто-то настойчиво постучался. Бондарь пошел открывать и вернулся в комнату с озабоченным, но при этом с каким-то торжественным видом.

– Ну, вот, новая работа на ночь глядя подоспела, – сказал он, убирая на полку книгу. – Как раз из Михайловского монастыря игумен приехал, вот мы какой чести удостоились. Сам отец Макарий пожаловал, а такому человеку ни в чем отказывать нельзя. Вставайте, пичуги сонные! Поможем чернецу бочки на телегу погрузить, и тогда уж сразу – на боковую.

Ученики начали нехотя подниматься с лавки. Все только и мечтали о том, как бы поскорее завалиться спать.

А Никита вдруг почувствовал, как в груди у него бешено заколотилось сердце.

Михайлов монастырь! Как раз о нем и говорил раненый Михайло: монастырь моего имени, и там, десяти шагах от колодца – дерево буквой «люди», ларец с драгоценными камнями, сокровище …

Вместе с остальными Никита выбежал во двор и увидел возле телеги маленького, сгорбленного от старости монаха в черном, ветхом платье – чернеца. По сравнению с ним даже низкорослый Афоня казался могучим богатырем.

– Далеко ли отсюда Михайлов монастырь? – спросил Никита у брата.

И услышал ответ, который заставил его сердце биться еще сильнее:

– Да нет, недалече. В березовой роще за городом. Мы там как-то на щеглов силки ставили.

Улучив время, когда никто не смотрел в его сторону, Никита запрыгнул в телегу и нырнул в пустую бочку.

«Будь что будет, – сказал он сам себе, притаившись на дне и впрямь, как настоящий ужик. – К утру, глядишь, и назад обернусь. На худой конец, в холодном погребе у Афони с лягушками посижу, зато назад с богатством приеду. Все равно хозяин потом наверняка простит».

Вскоре заскрипели ворота бондарни, и, судя по стуку копыт, лошадь выехала на каменную мостовую.

Сначала Никита то и дело выглядывал из своего укрытия, пытаясь запомнить обратный путь. Но в темноте ничего нельзя было толком разглядеть. Он только и понял, когда повозка наконец-то выехала за город, миновала мост, и неспешно двинулась по дороге среди полей в сторону леса.

Старенький монах давно клевал носом, и его лошадь, похоже, сама хорошо знала дорогу к монастырю.

Никита удобнее устроился на дне бочки и вдруг услышал над ухом незнакомый, насмешливый голос:

– Эй, куда собрался? За сокровищем, что ли?

В бочке, кроме него, никого не было. Но на всякий случай Никита ответил:

– А тебе какое дело? Завидно, что ли? Может, и за сокровищем.

– Так ведь оно не твое. Чужое!

– Ну, и пусть, – нахмурился Никита, – Оно почти что мое… Михайло сам сказал: лучше бы он тот ларец первому встречному отдал. А я для него и есть – первый встречный.

– А вот и врешь, Мизинчик, – спокойно возразил голос. – Не так он говорил. Михайло в монастырь тот ларец нес, чтобы чернецам отдать. А ты его себе забрать хочешь.

– Да не себе! Не одному только себе! А какой прок, если ларец в дупле без дела будет лежать? – возмутился Никита. – Зато я Арине с матушкой подарки куплю, помогу Алешке ратные доспехи справить. Да и мне и самому нужно снарядиться в дальнюю дорогу. В Гиперборейскую страну – путь неблизкий. А если что-нибудь останется, может, я еще и с монахами поделюсь.

– Что-нибудь останется… Три ломаных гроша? – передразнил его голос. – А золото и драгоценности, небось, себе заграбастаешь? Смотри, какой молодец!

– А тебе-то что за дело? Ты кто такой? Убирайся отсюда! – не выдержал Никита. – Откуда ты про меня вся знаешь?

И услышал скрипучий смех в темноте:

– Как знать, может, я – твое правдивое зеркало? Слыхал ведь про такое? В той стране всем до одного людям велено каждый день на себя в это зеркало глядеть, чтобы не завелось среди них ненароком какое-нибудь зло. Эх, видел бы ты сейчас свое отражение, Мизинчик! У тебя же лицо бледное, как у мертвеца. Ха-хра-хра!

Никита открыл глаза: рядом никого не было. Протяжно скрипели в ночи колеса повозки, да пустые бочки на ухабах негромко стукались одна об другую. Выходит, ему только приснилось правдивое зеркало? Или, пока он спал, в бочку заглядывал старенький монах? Да нет, тоже не похоже…

Чернец по-прежнему занимал мест возницы, и, тихо причмокивая, время от времени подергивал за вожжи.

Зато в лесу почему-то теперь было светло, как днем. Никита догадался: повозка въехала в березовую рощу.

Он высунулся из бочки и увидел среди белых деревьев каменные белые стены, а возле открытых ворот – молодых монахов. Они радостно приветствовали старичка и кланялись ему до земли, называя своим отцом и блаженным Макарием.

– Кого ты нам привез в бочке, отче? – вдруг спросил один из них, показывая на повозку.

Волей-неволей, пришлось Никите выбираться из своего укрытия. Монахи смотрели на него с таким изумлением, будто и впрямь увидели перед собой живого мертвеца.

– Откуда ты взялся, чадо? – в свою очередь спросил отец Макарий, с неожиданной легкостью соскакивая с повозки.

Глаза у него были веселыми, лучистыми, на удивление молодыми.

– Афанасий-бондарь велел, чтобы я по дороге за бочками приглядывал, – на ходу придумал Никита, напуская на себя важный вид. – Мало ли, какой может случиться непорядок?

Но отец Макарий только рассмеялся, услышав такой ответ.

– Как зовут тебя, чадо? Что-то прежде я такого ученика у Афанасия не встречал.

– Никита Волчарский, Ефремов сын. Но только я не твое чадо, дедушка. У тебя самого, как я погляжу, сыновей больше, чем у моего отца.

Никита сделал вид, будто на самом деле осматривает бочки, и ждал, когда монахи наконец-то разойдутся. Но отец Макарий по-прежнему стоял рядом и с интересом наблюдал за его работой.

– Ну, как? Не нашелся ли какой непорядок? – поинтересовался игумен.

– Нашелся, дедушка. Что же это твои дети сами дома отсиживаются, а такого старенького одного за бочками посылают? – сказал Никита, сердито сдвинув брови. – Это непорядок! Разве они не видят, что тебя, слобосильного, самого от ветра качает? А если бы на тебя по дороге еще волки или разбойники напали? Вот что я скажу: пусть твои сыновья впредь сами в город за бочками ездят. А то ведь я не смогу всякий раз за тобой приглядывать.

Он и сам удивлялся, что разговаривал со стареньким монахом так запросто, будто тот был его давним знакомым.

– Спасибо тебе за заботу, Никита. Но только не серчай напрасно на моих детей, – ласково улыбнулся отец Макарий. – Я ведь сам отпросился у них в город. Никак не могу сидеть на одном месте без дела, праздно.

– А почему дети старость твою не почитают? – спросил тогда Никита. – Сами-то они хорошо одеты, а тебя, дедушка, все платье в заплатках. Как же ты по дворам в такой ветхой одежде ходишь, словно нищий? Тебя ведь и собаки могли покусать.

– Не тревожься, чадо: ни собаки, ни волки меня не трогают. А с одежкой тут вот ведь какое дело: как только надену на себя новое платье, мне так и кажется, будто я не обновку, а камни тяжелые на себе таскаю. И такое со мной – с детских лет, – виновато развел руками отец Макарий и еще больше стал похож на малое дитя. – А я гляжу, доброе у тебя сердце, Никита, заботливое, хоть и хитрости в тебе немало. Что ж, придется и мне теперь за тобой приглядывать.

– Ты мне первым делом, дедушка, дорогу к колодцу покажи. Хочу колодезной водицы испить, да умыться с дороги, – попросил Никита.

– Эта тропинка, чадо, тебя прямиком колодцу и выведет. Только смотри, не заплутайся в двух деревьях.

Быстрее ветра домчался Никита до колодца с журавлем, принялся отсчитывать то в одну, то в другую сторону по десять шагов. Но нигде не было ни одного сросшегося дерева, даже приблизительно похожего на букву «люди».

Устав кружиться среди деревьев, Никита упал в траву, и чуть не разревелся от обиды. Чего ради он всю ночь трясся в бочке по ухабам? Теперь за самовольную отлучку еще придется и в холодном погребе сидеть…

Неожиданно в кустах раздался шорох.

– Ш-ш-ш... Нет ли здесь кого?

Никита поднял голову и прислушался. Пока он лежал в кустах, возле колодца появились какие-то люди. Они разговаривали между собой приглушенными голосами и почему-то все время друг на друга по-змеиному шипели.

«А вдруг они тоже ищут сокровище? – подумал Никита. – Нужно посмотреть, куда они пойдут».

– Ш-ш-ш…Колья мы в овраге спрятали и там же солому для поджига припасли, – прошептал один из мужиков, – Чтобы уж наверняка…

– А хватит ли на всех кольев? – спросил второй. – Не тебе одному охота пограбить монахов.

– Надо будет, еще натаскаем. Ох, и зададим мы сегодня ночью чернецам жару! Сначала стены подпалим со всех сторон, а когда чернецы всполошатся, в храм залезем, а потом заодно и монашеские кельи обчистим. Монахи свое золото и главные свои богатства всегда в храме хранят.

«Это же воры! Они хотят ночью монастырь грабить!» – догадался Никита.

Дождавшись, когда лихие люди пройдут мимо, он заячьими перебежками побежал к монастырю, чтобы предупредить игумена об опасности. Хорошо, что он вырос в охотничьих краях и умел передвигаться по лесу почти бесшумно.

– Зови скорее отца, – запыхавшись, сказал Никита, подбегая к чернецу, охранявшему ворота. – Сегодня ваш монастырь разбойники придут грабить, они уже и оружие против вас припасли… Вам тоже надо к обороне готовиться!

– Игумен на службе, сейчас все на утренней службе, – спокойно ответил монах. – Даже если ты говоришь правду, братец: нет на свете такого дела, ради которого отец Макарий остановит богослужение.

« Нужно скорее бежать за Федором, княжескую дружину звать на помощь, а то ведь пропадет дедушка», – вспомнил Никита.

Он развернулся, чтобы бежать обратно в город, но взгляд его упал на небольшую доску, прибитую над воротами. На расписной доске был изображен высокий, красивый человек с крыльями за спиной. Вокруг его тела обвивался багряный плащ – как свиток, объятый огнем на ветру.

«Неужели на самом деле бывают люди с крыльями? – удивился Никита. – Вот бы и мне сейчас такие, чтобы до княжеских палат птицей долететь».

– Это икона Архангела Михаила – главного небесного воителя, – подсказал монах-стражник. – В его честь по Руси много монастырей стоит, вот и наша обитель тоже.

– Как – много?!! – ахнул Никита. – По всей Руси?

ГЛАВА ПЯТАЯ

ВАВИЛА

Больших трудов стоило уговорить Афоню, чтобы тот все-таки отпустил Никиту на нижнюю ярмарку.

Но в последние дни в город понаехало так много иноземных купцов, что бонадрята сбивались с ног, собирая заказы и снимая мерки. Даже Алешку, который вечно все путал, пришлось послать для переговоров к перекупщикам льняного масла, и Никита вызвался помочь брату.

Нижняя ярмарка, раскинувшаяся возле реки, была самым интересным местом в городе. На пристани белели многочисленные паруса кораблей, повсюду звучала незнакомая речь, мелькали черные от южного загара, иноземные лица.

На огромных, пестрых коврах на берегу лежали разложенные кучками заморские товары: посуда из серебра, отделанная чеканными узорами, ткани, золотые ожерелья, серьги, браслеты, драгоценные камни, восточные благовония и пряности.

«А вдруг где-то здесь есть и чудесные камни из Гиперборейской страны? – то и дело останавливался Никита, вглядываясь в заморские диковины. – Значит, тот купец туда и дорогу знать может…»

– Эй, ты чего, как девчонка, засмотрелся на бусы? – одернул брата Алешка. – Вот, Мизинчик, куда глядеть надо!

И он показал рукой на разноцветную тряпицу, на которой лежали кинжалы, кривые восточные сабли, луки, колчаны со стрелами, и другое оружие, привезенное со всех концов света.

– Смотри-ка, какие стрелы: и печенежские, и хазарские, и болгарские, и прусские, и варяжские … О-о-о! – тихо стонал от восторга Алешка.

– А ты откуда все знаешь? – удивился Никита.

– Эх, Мизинчик, и ты туда же! Ладно, меня Афоня за дурня держит, потому что я в грамоте не силен, – возмутился Алешка. – Но уж в оружии я лучше других разбираюсь. Ты сам погляди: на одних стрелах оперенье из соколиного пера, на других – из лебединого, а где и от кукушки перо брали. И наконечники у всех стрел тоже разные. Вот этот, тупой, только для охоты годится, чтобы звериную шкурку не повредить, да чтобы стрела потом от дерева отскочила, а вот эти стрелы – для ближнего боя лучше всего подходят …

Он умоляюще поглядел на улыбчивого араба:

– Дяденька, дай-ка хоть за что-нибудь подержаться!

Как ни странно, но чужестранец его понял и без лишних слов протянул отроку кривую восточную саблю.

– У-а-а-а! Мне бы еще и коня, и поножи, и поручи… – издал Алешка громкий, воинственный крик, который эхом прокатился по ярмарке, спугнув даже птиц на причале. – Была бы моя воля, я бы первым делом все бочки на свете изрубил, чтобы больше с ними не возиться.

А Никита тем временем незаметно отделился от брата и юркнул в ряды, где шла торговля заморскими тканями.

Ему нужно было задать один-единственный вопрос Гурию-книжнику, даже если тот при всех поднимет его на смех. Ну и пусть! Ради этой встречи Никита и выпросился сегодня с раннего утра у Афони на ярмарку.

– На самом деле, была на свете такая страна, – серьезно сказал Гурий, наморщив свой лоб, и без того расчерченный глубокими морщинами. – А кто-то говорит, что Гиперборейская страна и по сей день где-то есть. Многие ученые мужи писали о Гипербореях, и этим сведениям можно всецело доверять. Вот, послушай сам...

Гурий подошел к окованному железом сундуку, в котором перевозил свои книги, чтобы, случае чего, уберечь их от дождя и от пожара, достал со дна какой-то пергамент.

– Вот, например, что пишет о Гипербореях в «Естественной истории» известнейший во всем мире еллин Плиний Старший: «..По ту сторону Аквилона, счастливый народ, который называется гиперборейцами, достигает весьма преклонных лет, и прославлен чудесными легендами. Верят, что там находятся петли мира и крайние переделы обращения светил. Солнце светит там в течение полугода, и это только один день. Страна эта находится вся на солнце, с благодатным климатом и лишена всякого вредного ветра. Домами для этих жителей являются рощи, леса, культ Богов справляется отдельными людьми и всем обществом. Там неизвестны раздоры и всякие болезни. Смерть приходит там только от пресыщения жизнью. Нельзя сомневаться в существовании этого народа».

Гурий назидательно поднял вверх палец:

– Видишь, даже великий еллин Плиний пишет, что нельзя сомневаться в существовании Гиперборейской страны. А он знал, о чем говорил.

Никита потрясенно молчал: значит, Арина тоже ничего не выдумала, а откуда-то узнала про Гиперборейскую страну!

– Но где это – Ак..вилон? – с трудом выговорил он незнакомое слово, которое во время чтения изо всех старался удержать в памяти.

– Аквилоном эллины называли северный ветер, – пояснил Гурий. – А еще – Бореем. Из чего можно заключить, что страна эта лежит далеко на севере, по другую сторону северных ветров. Где-то в северных краях стоит высокая гора до неба, на ней-то и находятся Гипербореи, близко к солнцу. Поэтому Плиний и пишет о благодатном климате, а другие ученые мужи называют эту страну также Подсолнечным царством.

– Но как же туда добраться?

– В глубокой древности один еллинский мореплаватель по имени Пифей почти что добрался на корабле до этого Гиперборейской страны, да только не смог Молочное море переплыть.

– Молочное море? – удивился Никита. – Целое море молока, что ли?

– Не могу сказать, чего сам не видел. Но ты, любознательный отрок, лучше еще кого-нибудь расспроси, сегодня на ярмарке заморских гостей много. А ко мне как-нибудь домой приходи, я тебе тогда и другие книги покажу. Я сам скажу Афанасию, чтобы он тебя в гости ко мне отпустил.

К Гурию как раз подошли новые покупатели, начали щупать шелка, торговаться, так что пришлось поневоле посторониться.

Неожиданно Никиту схватил за руку какой-то чужестранец.

– Шалай-малай, иди за мной. Я слышал, что тебе надо… Подсолнечную страну ищешь? Пойдем, шалай-малай, я тебе расскажу, где Молочное море, я все видел, везде был, все знаю. У меня дома старинная карта есть, там все моря нарисованы.

И восточный купец куда-то повел Никиту с ярмарки, то и дело почему-то озираясь по сторонам. Он был одет в синие шаровары, пестрые туфли с загнутыми носами, на голове – белый тюрбан. А лицо – темное, нездешнее, чернее тучи.

– Куда мы идем? – удивился Никита, почувствовав, как по позвонкам у него вдруг почему-то пробежал холодок.

Они вышли на незнакомую, пустынную улицу. Вокруг не было ни одной живой души.

– Вай-вай, не отставай, – недовольно сказал чужеземец. – Или карту не хочешь?

Никита еще пристальнее вгляделся в лицо своего спутника. Уж слишком темные, загорелые щеки и лоб – как будто чем-то намазаны. И халат болтается, словно с чужого плеча. А глаза почему-то вовсе не раскосые, а светлые, злые...

– Эй, чяво встал? Шалай-малай тебя задери.

– А-а-акимка! – ахнул Никита. – Вон ты теперь как обернулся!

Купец взвизгнул до жути знакомым голосом:

– Чяво? Чяво болтаешь, шалай-малай? Убью-ю-ю! Ну, берегись у меня!

Никита бросился наутек, но слышал: страшный человек за его спиной не отстает, догоняет, уже тяжело дышит в затылок…

Неужели Акимка его все-таки выследил, подкараулил? Или это все-таки какой-то безумный чужестранец?

Только бы добежать до поворота! Может быть, хоть там можно будет кого-нибудь позвать на помощь, или юркнуть в открытые ворота?

Но из-за поворота навстречу Никите вдруг выскочил Вавила-юродивый. Бродяга бежал, размахивая во все стороны своей мотыгой, и страшно скалил зубы.

Никита от ужаса зажмурился, споткнулся … А потом кто-то потащил его в кромешную темноту.

… Где-то вдалеке мерцал огонек.

«А вдруг я лежу в палате, где весь потолок драгоценностями, как ночными звездами украшен? – вспомнил Никита про книгу, которую недавно читал перед сном Афоня. – Может, я уже попал в Гипеборейскую страну?»

Но – нет, это была обычная звездочка на ночном небе! Она словно подмигивала и хотела сказать: ничего не бойся, все будет хорошо.

Затем из-за тучи вышла луна и осветила большой, безлюдный пустырь, на котором лежал Никита.

Рядом на камне сидел Вавила и тоже глядел на звезды.

– Где я? – спросил Никита.

– У меня дома. В гостях, – отозвался юродивый.

Лицо у него было непривычно серьезным, строгим. Почти что неузнаваемым.

– Но… люди говорят, у тебя нет дома. Ты даже зимой, в лютые морозы на улице ночуешь!

– Они не знают. Я ведь не всякого зову к себе в гости.

Тусклый свет луны освещал голую землю, поросшую травой-муравой, редкие камни, пересохшую от жары лужу, какие-то свежие рытвины и ямы.

– Здесь же ничего нет!

– Сейчас нет, – спокойно согласился Вавила. – Но придет время, и на этом самом месте будет построен дивной красоты храм во имя Успенья Божией Матери. Он уже и теперь здесь стоит, только пока его никто не видит.

– А ты разве видишь?

– Вижу. Каждую ночь я молюсь на этом камне, чтобы и другие его тоже увидели и скорее начали стены возводить. Под этими стенами меня когда-нибудь и похоронят. Здесь мой настоящий дом. Потому-то я всегда на этом пустыре и ночую.

– Послушай, Вавила, так это ты меня спас? – вспомнил Никита о страшной погоне.

– Нет, она, – кивнул юродивый на мотыгу, прислоненную к камню. – Она мне во всех делах помощница. Помогает и ямы копать, и землю от бурьяна расчищать, и от обидчиков защищаться.

– Но… где же тот человек, с черным лицом?

– Убежал он. Но ничего, напоследок моя подруга, как следует, к его длинной руке приложилась. Он нашу встречу надолго запомнит. Не понимаю, как я его возле ворот не приметил и в город пропустил?