Ольга Клюкина. Гиперборейцы, или как Никита-Мизинчик счастливую страну искал (стр. 3 )

– Но… как же ты догадался? Я ведь даже крикнуть ничего толком не успел. Откуда ты взялся, Вавила?

– Меня к тебе блаженный Макарий прислал. Беги, говорит, скорее, выручай моего нового друга…

Никита сел на землю, потер лоб. Только теперь он нащупал под рукой большую шишку, но от волнения даже не почувствовал боли.

– Ничего не могу понять… Разве дедушка сейчас в городе?

– Святые люди всегда с нами рядом, – загадкой ответил Вавила. – Он для тебя и чудотворное миро передал, чтобы я твою рану помазал. Ты ведь, когда упал, о камень ударился, вся голова была в крови. Но теперь, счастливчик, наверное, уже и боли не чувствуешь?

– Погоди… Но где дедушка чудодейственную мазь раздобыл? Он побывал в Гиперборейской стране, где растет дерево негниющее?

– Не знаю, о чем ты говоришь, – пожал плечами Вавила. – Это миро взято от святой иконы. Блаженный Макарий сказал, скоро и у нас в городе список с чудотворной иконы появится, немного уже осталось ждать… Этот образ потом навеки в Успенском храме будет храниться, который на этом самом месте будет стоять.

Никита огляделся по сторонам: вдалеке темнели очертания городских домов, зубцы крепостных стен детинца – княжеской крепости. На горе, чуть ниже стояли дома старейшин, богатых бояр, другой городской знати. Дом Афони был почти неприметен в низине среди других ремесленных домов, лавок, кузней, складов. Он почему-то сейчас казался на удивление далеким, маленьким, почти что несуществующими.

– Вот бы и мне на твой храм хоть одним глазком посмотреть! – мечтательно вздохнул Никита.

– Что ж, смотри, – спокойно сказал Вавила.

И Никита вдруг на самом деле увидел перед собой белоснежное, небывалой красоты здание с каменными узорами, увенчанное сверху золотой луковкой.

– А войти можно?

– Входи.

Распахнулась огромная, окованная железом дверь. В пустом храме было светло от множества горящих свечей, но не было видно ни одного человека.

– Зачем столько огней? – шепотом спросил Никита. – Разве сегодня какой-то праздник?

– В храме всегда праздник, – отозвался Вавила.

Никита хотел сказать: ничего себе праздник! Никаких веселых плясок, хороводов, костров…

– Но здесь же никого нет!

– А ты приглядись хорошенько.

С деревянных разрисованных досок на него смотрели незнакомые, красивые лица.

Никита пригляделся и чуть не ахнул: на одной доске кто-то словно нарисовал его родную матушку! Только на иконе голова у женщины была покрыта дорогим платком с золотой каймой, какого у матушки отродясь не было, а от волос исходило дивное сияние.

А все остальное – и тонкие брови, и печальная улыбка, и добрый взгляд карих глаз – в точности было похожим… Даже младенец, который выпростал ножку из длинной, на вырост, рубахи, чем-то напоминал маленького Петрушу…

Казалось, материнская ладонь вот-вот отделится от стены, и ласково погладит Никиту по голове.

– Вот она, чудотворная икона Богоматери, о которой я тебе говорил, – негромко сказал Вавила. – Образ этот евангелист Лука написал на доске от того стола, за которым трапезовали сам Иисус Христос, Дева Мария и Иосиф Обручник, и каждый список от нее обладает чудесными свойствами. «Благодать Рождшагося от Мене и Моя с сею Иконою да будет», – так сказала Дева Мария, когда увидела свой образ, а слово ее – навеки непреложно…

Никита вдруг оглянулся и пристально посмотрел на юродивого.

– Послушай, Вавила, а ведь на самом деле ты вовсе не тот, за кого себя выдаешь. Ты же вовсе не глупый. Зачем же ты тогда притворяешься?

– Придет время, и я расскажу тебе свою историю.

– Нет, подожди… Я сейчас хочу понять. Не запутывай меня: здесь же пока нет никакого храма! Ты сам сказал, что его еще не построили.

И Никита потряс головой, словно пытался избавиться от наваждения.

– Это тебя пока еще нет, – вздохнул юродивый. – В твоем сердце нет веры в Бога. Значит, ты пока и не родился вовсе.

Вавила отвернулся и куда-то пошел, опираясь на свою мотыгу, как на посох.

Храм на пустыре сразу же бесследно исчез. Вокруг лежали лишь голые камни, да рос бурьян.

– Эй, ты куда? А как же я? А куда мне теперь идти? – закричал Никита вслед юродивому.

– Иди домой, счастливчик, тебя там давно ищут. Я все сделал, о чем меня просил блаженный Макарий, – оглянувшись, ответил Вавила. – А теперь у меня другие дела.

– Ты снова меня обманываешь! У тебя нет никаких дел!

– Каждую ночь, пока люди спят, я обхожу город и молюсь за всех его жителей. Ты слышал, как недавно за двадцать верст отсюда разразилась небывалая буря? С неба градом сыпались огненные камни, и дотла выжгли огромные участки леса. Но мне удалось отогнать каменную тучу от города, а то бы здесь ни одного дома целым не осталось. Опять не веришь? Ну, и ладно… Только смотри, никому не рассказывай о том, что сегодня увидел. А то люди и тебя будут называть глупым.

– Эй, подожди, я еще не все спросил! А хочешь, я скажу Алешке, чтобы он никогда больше не смеялся над тобой? Скажи, а правдивое зеркало на самом деле бывает? И почему ты меня счастливчиком называешь?

Но юродивый лишь молча махнул мотыгой и пошел прочь.

… Было утро, когда Никита – задумчивый, бледный, с синяком на лбу – наконец-то появился возле ворот бондарни.

Афанасий поджидал своего ученика на скамейке возле ворот и горестно теребил и без того растрепанную бороду. По его лицу было видно, что он всю ночь не смыкал глаз.

– Где ты пропадал, ирод? – бросился он навстречу Никите. – Мы тебя повсюду ищем, я все свои старые глаза выплакал. Горе мне с тобой, горе! За какие прегрешения на мою голову свалился ученик, который по ночам, как сквозь землю проваливается? Эх, посадить бы мне тебя на выучку, да тебя тут Федор-тиун спрашивал, велел срочно на княжеский двор явиться. Ты мне вот что скажи, как ты в Михайловом монастыре очутился? А где на этот раз был?

– Я и сам не знаю: то ли на небе, то ли на земле, – пожал плечами Никита.

– Да на земле, на земле, не сомневайся. Вон, какой весь пришел побитый и чумазый. Иди хотя бы умойся перед дорогой, не срами напрасно мою старость перед людьми.

Никита побежал в дом, и в дверях столкнулся со старшим братом.

– Значит, пока на ярмарке за двоих работал, ты снова где-то отсиживался? Ну, хитроужистый! А теперь без меня пойдешь на княжеский двор пировать? – сердито сверкнул глазами Алешка. – Мало тебе кто-то синяков наставил. Если бы не Афоня, я бы тебе сейчас еще добавил…

– Ты же ничего не знаешь!

– Я и знать не хочу. О чем мне с тобой говорить, если ты родного брата на знатного боярина променял! Может, уже и отца своего родного стыдишься? Вечером к нам и Гурий-книжник приходил, тоже гости тебя звал. Можешь у него и оставаться, раз я тебе больше не нужен.

– Да ты что такое говоришь? Ты мне больше всех нужен!

– Я не глухой. Слышал я, как этот Федор тебя своим братцем величал, да перед Афоней вовсю нахваливал.

– Ты же сам не захотел слушать, как я в лесу с тиуном побратался, вралем меня называл… А хочешь, я тоже никуда не пойду? Или вместе к Федору пойдем? Мне, признаться, теперь по городу одному и ходить страшно.

– Меня туда никто не звал, а в стражники к тебе я не записывался, невелик князь, – ответил Алешка. – Высоко хочешь взлететь, ужик, как бы после не шлепнуться больно.

И так громко хлопнул дверью, что от нее чуть все петли не отлетели.

Пришлось Никите одному отправляться на княжеский двор в терем, нарочно отведенный для дружинников и ближних княжеских слуг. По счастью, княжий тиун оказался дома.

Федор сидел на лавке возле распахнутого окна, на котором стояла клетка с сорокой, и…свистел в свистульку. Сорока прыгала в клетке, и что-то стрекотала, а он, вроде как, ей негромко подыгрывал.

Увидев Никиту, он заметно смутился и спрятал игрушку за спину.

– Небось, удивляешься на мои детские забавы? – невесело усмехнулся Федор. – Да ведь я, братец, и сам себя не узнаю. Вся моя былая веселость куда-то, как талая вода, ушла. А посвищу – вроде бы легче на душе становится. Сразу сестрицу твою вспоминаю. Даже сон видел, будто я в город на коне ее везу, и так мне радостно на душе было … И зачем я ей тогда сказал, будто мне нужна невеста из боярского рода?

– … Погоди, Федор, ты мне сначала вот что скажи: отвоевали вы тогда монахов? – перебил его с порога вопросом Никита.

– Не довелось. Наш отряд монахам даже не пригодился.

– Неужто опоздали? – ахнул Никита.

– Нет, примчались мы к сроку. Да только воевать нам все равно не пришлось. Игумен Макарий сам, в одиночку разбойников по рукам и ногам связал. С его могучей силой, оказывается, никто не может тягаться.

– Да ты ничего не путаешь? Откуда у дедушки могучая сила?

– Чистую правду тебе говорю. Когда воры, вооружившись пиками и кольями, подобрались к стенам монастыря, они вдруг все сделались недвижимыми, словно кто-то их связал по рукам и ногам невидимыми путами. Всю ночь разбойники простояли с оружием в руках и не могли сдвинуться с места. Но потом святой старец сжалился над ними, прослезился и отпустил с миром, научив, чтобы они больше никому не делали зла.

– Не может быть!

– Я своими ушами слышал, как воры клялись, что больше никогда на грабежи не отважатся, – помолчав, сказал Федор. – Говорят, по молитвам блаженного Макария еще и не такие чудеса случаются. Однажды, когда на монастырь напали варвары, то вся церковь вместе с игуменом и братией поднялась на воздух, и никто из врагов не смог дострелить до нее.

«Вот это да! А я его слабосильным называл, – вспомнил Никита. – Наверное, дедушка на меня сильно обиделся»…

– А ведь тебя я позвал, потому что игумен Макарий отблагодарить тебя за помощь велел, – вспомнил Федор.

– Меня? За что? Я же… наоборот…

– Благодаря тебе он сумел вовремя свое главное оружие приготовить. А оружие монахов – молитва. Вот, он тебе и подарки в сундучке передал. Сказал, что вы с ним как раз ростом схожи. Что старый, что малый.

Никита открыл сундук и замер от восхищения: там лежала шелковая рубаха, красные сафьяновые сапожки, плащ с узорами.

Но самое главное, все обновки пришлись ему ровно впору, как будто были нарочно на него пошиты.

– Вот так добрый друг у меня появился! – воскликнул Никита, подпрыгивая от радости и притопывая каблучками. – Эх, видели бы меня сейчас Арина, и отец с матушкой.

– За такую великую услугу монастырю тебя, Мизинчик, наверняка, и великий князь отблагодарит, как только в город вернется, – улыбнулся Федор. – Уж мне-то хорошо известно, как высоко он почитает игумена Макария. Говори, чего ты хочешь? А я передам князю твою просьбу.

Никита от неожиданности растерялся. Что попросить? Теплую шубу, чтобы по дороге к Гиперборейской стране не замерзнуть? Золотых монет?

И вдруг вспомнил сердитый, но при этом почему-то умоляющий взгляд Алешки… Старший брат ведь и вовсе без подарков остался! С ним ни шелковой рубахой не поделишься, да и сапожки ему даже на носок не налезут…

– Скажи великому князю, чтобы взял моего старшего брата в свою дружину, – сказал тогда Никита. – И вели дать ему доспехи, коня, меч булатный, и все только самое лучшее. Хватит Алешке свою силу на бочки, да на затрещины переводить. Ему на войну надо.

– На войну, говоришь? – удивился Федор. – Сколько же лет твоему брату?

– Он на целую голову меня больше. И кулачищи у него – как каменные. Алешка даже ночью, во сне пихается.

– Думаю, придется твоему брату подрасти немного. Князь в свою дружину только самых надежных, проверенных людей берет.

– Тогда пусть назначит ему испытание!

– Мы вот что сделаем: завтра поутру я со своим отрядом поеду подати собирать, и возьму с собой для проверки твоего брата, пригляжусь к нему, как следует.

– Возьми и меня с собой в Волчары. Мне до смерти сестрицу повидать надо! – взмолился Никита.

– На свадьбу к Арине торопишься? – сразу помрачнел Федор. – А ведь я нашел ответ на загадку, что мне твоя сестра загадала: «И долга, и коротка, один одному не верит, и сам по себе мерит». Это же наша жизнь человеческая! И на самом деле так: каждый сам по себе мерит, а другого словно и не слышит, не замечет… Вот и я – не сразу разглядел твою Арину. А вот про лапу куцую я до сих пор ничего не понял. Но теперь пусть ее суженый загадками забавляется.

– Не бывать это свадьбе! Нельзя ее замуж отдавать за… Не любит она его, Арину спасать надо! Ты же сам говорил, что теперь мне брат, и все, что угодно для меня сделаешь. Или забыл свое обещание?

– Не любит, говоришь? А что, может, и впрямь я успею до свадьбы в город ее увезти? – оживился Федор. – Эх, давно мне нужно было на такое дело решиться! Полюбил я, Мизинчик, крепко с первого взгляда твою сестру, ни о ком другом даже думать не могу. Ты первый, кому я открыл свою любовь. Не поверишь, но у меня сразу словно крылья за спиной выросли! Как ты думаешь, а меня твоя сестрица полюбит?

– Мал я еще, в таких делах понимать, – пожал плечами Никита.

Как завороженный, он смотрел на клетку с сорокой.

– Кто же так учудил лесную птицу в клетку посадить? – спросил он, наконец, удивленно.

– Маленькие княжичи забавляются, хотят научить сорок по-человечьи разговаривать, – ответил княжий тиун. – Узнали, будто какие-то птицы заморские на человеческом языке умеют разговаривать, вот и велели в лесу для забавы чижей, да сорок наловить.

– Лучше бы ворону! Я из этого похода, Федор, себе говорящую птицу привезу. Только нам скорее надо ехать, а то поздно будет.

– Эх ты, дите малое, тоже о говорящей птичке размечтался, – рассмеялся Федор. – А я с тобой зачем-то про любовь толкую, несмышленый… Беги скорее за братом, скажи – сегодня выезжаем.

ГЛАВА ШЕСТАЯ. СВАДЬБА.

… – Баю-бай да люли!

Хоть сегодня умри.

Завтра мороз,

Снесут на погост.

Мы поплачем, повоем,

В могилку зароем.

Положат чурочку

В могилочку…

Никита толкнул ногой дверь низкой землянки, слабо освещенной лучиной, вгляделся в полумрак. На низкой скамеечке в углу сидела какая-то девушка с распущенными волосами и качала люльку, негромко напевая колыбельную песню.

– Сестрица, это ты, что ли? Арина? – не мог поверить своим ушам Никита.

Девушка подняла голову. На самом деле, это была Арина, но сейчас сестру было трудно узнать. На фоне черной от копоти стены ее лицо казалось бледным, как полотно, как будто нарисованным.

– Даже и не знаю, может, это уже и не я вовсе, – тихо отозвалась Арина. – Скорее бы уж от меня взаправду одна только тень осталась.

– А в люльке кто лежит? Где матушка? Кто… кому ты такую страшную колыбельную поешь? – шепотом спросил Никита. – Неужто кто-то помер?

Арина невесело покачала головой:

– Не бойся, Мизинчик, в люльке простая чурочка лежит. Это я жизнь свою загубленную оплакиваю. Эх, не в добрый час ты домой вернулся. Держался бы ты, Мизинчик, лучше подальше от беды, да от нужды.

И она снова негромко запела:

– … Ой, в могилочку,

Под бел камень,

Под сыпуч песок,

Рядом с бабушкой моей.

Рядом с родненькой…

– Эгей, сестрица, а меня ты, что ли, и вовсе не узнаешь? – воскликнул Алешка, стукнув кулаком в железную грудь, прикрытую кольчужкой.

Он со слезами на глазах выпросил в поход у Федора старую кольчугу, чтобы покрасоваться перед родителями, и все дорогу не снимал ее с себя ни днем, ни ночью, даже спал в железной броне.

– Гляди-ка, Алексей, каким ты богатырем стал! – слабо улыбнулась Арина. – Да только поздно ты, братец, приехал. Беда у нас! Печенеги на село налетели: все пожгли, пограбили, ни одного дома в Волчарах целым не оставили. На месте нашего дома родимого – одни только черные головешки.

– Быть не может! А что с батькой? Что с матушкой – Настасьей свет Петровной? – воскликнул Алешка.

– Уцелели, только от горя чуть живые. А вот Никанора, Никифора и Тимошку печенеги в плен с собой увели. Уж и не знаю, увидим ли мы их теперь

– Да как же так? Откуда вдруг взялись печенеги? В наши леса и болота чужеземцы отродясь заглядывали! – удивился Никита. – Как они среди болот в Волчары дорогу могли найти?

– Не знаю, может, и подсказал кто-то. Только налетели невесть откуда, и исчезли так же быстро, словно ураган, – вздохнула Арина и смахнула со щеки слезу.

– Догоню… Растопчу…– сверкнул глазами Алешка. – На куски мечом зарублю… Голову свою положу, а братьев из плена все равно вызволю. На то я у них и старший брат!

– Эх, ищи ветра в поле, с той ночи уже пять дней прошло. Разве теперь их догонишь? Хорошо еще, Герасим волчарских погорельцев к себе подобрал – кого в конюшне, кого в пустых амбарах, а нашу семью баньке поселил. А ведь у него самого печенеги все добро со двора вывезли. Но он, добрый человек, пожалел нас, горемычных. Как сладко было бы мне ночью помереть, чтобы нового солнца не видеть…

Арина отвернулась, снова качнула рукой люльку:

– …Баюшки-баю,

Я все смертушку зову,

Смертыньку зову

Ко мне милостивую.

– Вот что я скажу: не пристало тебе, Аринка, такие песни петь, – нахмурился Алешка. – И не гоже тебе здесь одной сидеть, смерть в такие молодые годы накликать. Лучше бы матушке лишний раз помогла, чем зря бездельничать.

– А я потому и песни пою, что на завтра свадьба моя назначена, - вздохнула девушка. – Отпустила меня сама матушка свадебные песни петь, косу с подружками расплетать. Хоть две у меня будут косы, да одна волюшка. Одна волюшка, и та невольная. А мне не спится, не лежится, все про милого грустится.

– А чего ж ты тогда одна тут сидишь?

– Отправила я по домам подружек, видеть никого не хочу. Да и не одна я здесь вовсе. Вон, мои песни кика рогатая слушает, да радуется, проклятая. Одолели они меня вдвоем с Акимкой: не силой взяли, а нуждой лютой.

И Арина кивнула на женский рогатый головной убор, который в здешних краях после свадьбы носили замужние женщины.

И только теперь заметила стоящего в углу Федора, вздрогнула от неожиданности, прошептала:

– И ты приехал? Зачем? Тоже хочешь на горе мое посмотреть?

– Видишь, почти все сбылось, что ты говорила, – шагнул Федор к девушке. – А приехал я в город тебя забрать. С тех пор, как тебя увидел, Аринушка, ни одного дня, и ни одной ночи не было, чтобы я про тебя не вспоминал.

– А как же боярская дочь?

– Никто мне, кроме тебя, не нужен.

– Вот ведь как: была я невеста безродная, а стала еще и бездомная, – задумчиво покачала головой Арина.

– У родителей моих в городе есть большой дом, они дождаться не могут, когда я жену выберу. Но теперь я знаю: у каждого человека есть только одна суженая, которую ему посылает Сам Господь.

Арина неотрывно смотрела на Федора, как будто никак не могла на него наглядеться, наслушаться.

Но потом отвернулась и печально покачала головой:

– И ты опоздал, мой суженый. Ведь и у меня не было ни одного дня, чтобы я про тебя не думала. Я тебя и во сне каждую ночь видела, потому-то и от свадьбы до последнего дня отказывалась. Но поздно ты приехал. Никуда я с тобой теперь не поеду.

– Почему? Или успела за это время жениха своего полюбить? – гордо вскинул Федор голову.

– Отец сказал, это я своим непослушанием Перуна и других богов прогневила, на всех беду накликала, – помолчав, сказала Арина. – Мне теперь одной за все и отвечать.

– Опомнись, Арина, про каких богов ты говоришь? – воскликнул Федор. – У нас есть только один невидимый Бог, создавший мир и человека. И Он – милостивый Бог любви, который требует от Своих детей любви друг к другу, учит жить по совести и милосердию.

– Прошу, уходи. Все уходите, – вдруг закрыла лицо двумя руками девушка. – Все уже решено, не мучайте меня напрасно. Горьким будет завтра свадебный пир. Лучше бы вам на него вовсе не оставаться.

В молчании вышли два брата из землянки, переглянулись между собой, тяжко вздохнули.

Даже лай собак во дворе Герасима был каким-то жалостливым, не таким свирепым и заливистым, как в прежние времена. Пустые амбары стояли с распахнутыми дверьми, как будто Герасим нарочно свою беду напоказ выставил. Лишь в бане, где поселилась семья Ефрема Волчарского и другие погорельцы, мелькали еле заметные огоньки, а из трубы валил черный дым.

«Я все ваше племя волчарское огнем попалю», – вспомнил вдруг Никита противный, похожий на хрюканье, голос Герасима.

– Поздно мы, братцы, приехали, – хмуро сказал Федор. – Для княжеской казны здесь теперь нечего взять. Заночуем, и дальше ехать надо… Бог даст, отвоюем когда-нибудь ваших братьев. Князь скоро на печенегов идет, вот тогда за все сразу и поквитаемся.

Но было видно, что думал он сейчас еще и о другом.

– Не любит Арина своего жениха, а боится до смерти, потому что чувствует… – начал Никита, не зная какие подобрать слова для утешения. – А Герасим? Какой же он добрый человек? Да он тогда всю нашу семью голодом заморит, если сестра не согласится, вот она и решилась…

– Мал ты еще, про такие дела рассуждать, – махнул рукой Федор и повернул к конюшне, где дружинники ставили на ночь лошадей и о чем-то беззаботно между собой переговаривались.

– Эх, как же мне не терпится утешить батьку и матушку – Настасью свет Петровну, – вздохнул Алешка.

Он помолчал и сказал горестно:

– А сестрица-то наша, похоже, от горя совсем умом тронулась. Я ведь поначалу ее даже не признал. А ведь какая развеселая была прежде!

– Ты поспеши к родителям, а у меня еще одно важное дело есть, – шепнул брату Никита.

Он не хотел говорить Алешке, что все еще надеялся на чудо, и непременно должен был своими глазами увидеть спаленные Волчары…

Но, добежав до пожарища, Никита тут же свернул на знакомую тропинку к реке. Только там, в шалаше, в полном одиночестве он мог по-настоящему выплакать свое безутешное горе.

Пробравшись по лазу под старым дубом к воде, Мизинчик первым делом по привычке зачем-то проверил тайники. И удивился: сухарей и припасов рыбы в дупле не было, на берегу валялись разбросанные сети…

Шалаш стоял на прежнем месте, но в нем, похоже, кто-то шевелился.

– Эй, кто здесь? А ну-ка, вылезай! – сказал Никита, на всякий случай вооружившись колом.

Из шалаша показалась светлая, курчавая голова.

– Тимошка! – воскликнул Никита. – Живой! На свободе? Как же ты мое тайное место нашел?

– Ой, Мизинчик… Я ведь однажды подглядел за тобой, выследил, куда ты по утрам бегаешь, да боялся признаться. А когда ночью пожар случился, я сразу сюда побежал.

– Ах, ты, Тимошка-репей, – радостно тормошил Никита младшего брата. – Вот ведь какой, везде зацепишься… И как ты здесь жил один столько времени?

И Тимошка, размахивая от возбуждения двумя руками, громким шепотом начал рассказывать, как он сначала припасенные сухари и снасти нашел, потом наловчился рыбу ловить, костер кремнем разжигать, и как каждый день к нему ворона прилетала, которая человеческие слова понимает…

– Я ее рыбой кормил, а она мне обломки от стрел с пожарища приносила, вот мне и не скучно было, – похвастался Тимошка. – Теперь у меня оружия побольше вашего будет.

– Ты мне лучше не про детские забавы, а про пожар, про печенегов все по порядку расскажи, – попросил брата Никита.

Но Тимошка по малости лет не умел плавно вести рассказ, а то и дело перескакивал с одного на другое. То начинал хвалиться, что он первым огонь увидел и громче всех кричал, и сразу же принимался описывать, какие диковинные шапки с перьями были на печенегах, и как метко они стреляли в избы огненными стрелами, переговариваясь между собой на чужом, непонятном языке.

– Но главная страсть была, когда я в нору под дубом спрятался, а они как раз мимо пленных вели. А один говорит: «А ну-ка, держи его, крепче вяжи!», прямо по-нашенски, – вдруг шепотом добавил Тимошка. – Я со страху назад пополз, и сам не понял, как на этом берегу оказался.

– Может, они так ножи свои точили: вжи-вжи… Вот тебе и послышалось? – спросил зачем-то Никита.

– Да нет же, я своими ушами слышал! И еще подумал: когда они успели так быстро наши слова выучить?

Никита внимательно рассмотрел обломки стрел, а некоторые из них даже зачем-то попробовал на вкус.

– Вот что, Тимошка, – сказал он младшему брату. – Завтра мы с тобой вместе на свадьбу пойдем. Ты у нас на этом пиру самым главным гостем будешь.

За длинным дубовым столом посреди двора сидели жених и невеста.

Акимка в нарядной красной рубахе, расшитой узорчатой тесьмой, старательно улыбался гостям, и всем своим видом показывал, что сегодня никому не велено напрасно грустить.

Хотя все видели: праздничные, белые одежды Арины больше напоминали саван, а лицо у невесты было – словно неживое, без единой кровинки.

«Наверное, моя сестра тоже замыслила против себя неправду, если сидит такая бледная, – подумал Никита. – Жаль, что она не может поглядеться в правдивое зеркало. Может, сразу бы все передумала?»

По обычаю, все местные жители по очереди подходили к столу и выкладывали перед женихом и невестой подарки: колечки, ожерелья, куски полотна, расписную глиняную посуду, и другие свадебные дары.

Волчарские погорельцы приносили и вовсе сущие безделицы, но при этом старались сказать что-нибудь задушевное, скрашивая свои нехитрые приношениями пожеланиями и присказками.

– Сами видите, какие у нас сегодня подарки. Хлебную корку положат, и тому рады, – то и дело приговаривал Герасим, обращаясь почему-то к Федору и дружинникам из его отряда. – Но хозяйка и в пустом доме нужна. Она ведь у нас и рукодельница, и лекарка… Только теперь еще и корми всех гостей задаром!

– Жаль, от страданья, от лихого, нет лекарства никакого, – горестно пробормотал Ефрем, отводя глаза от несчастного лица дочери.

Федор снял застежку со своего плаща – золотую фибулу, и молча положил ее на стол перед молодыми. Но Арина даже не взглянула на дорогой подарок, она вообще сегодня как будто ничего вокруг себя не видела.

– А вот и золотишко на радость будущим детишкам, – услужливо склонился перед княжьим тиуном Герасим.

Федор потемнел лицом, нахмурился, но в ответ не проронил ни слова.

Наконец, подошла очередь и Никите дарить свои подарки.

Он подошел к столу и положил перед женихом волчью лапу с запекшейся кровью.

– Ха-ха, чяво это? Это еще что за дохлятина? – натужно рассмеялся Акимка, испуганно глядя на странное приношение.

– Хочу подарить тебе на память лапу от волчьего оборотня. Он в наших лесах много невинных людей загубил, но теперь у злодея лапа коротка стала.

Даже Арина подняла на брата удивленные, заплаканные глаза.

– Это что же, в городе принято на свадьбу всякую падаль дарить? – возмутился Герасим. – Ты бы нам еще волчий хвост принес, двор подметать! Поглядите все, как он родную сестру свою любит! Сам разоделся, как знатный боярин, а сестрице одну только куцую лапу принес.

– Куцую лапу? – переспросил Федор и взволнованно вскочил из-за стола. – Скажи, Мизинчик, что все это значит?

– Я ведь так и думал, что мне никто не поверит, и снова только смеяться будут. Потому и попросил тебя, Федор, чтобы ты тоже на свадьбе остался. И всем рассказал, как мы с тобой ночью в лесу оборотня видели, вместе от него отбивались, – повернулся Никита к княжескому тиуну. – Да только оборотень этот – не настоящий. Какой-то разбойник придумал в звериную шкуру рядиться, чтобы легче было людей пугать, проезжих по ночам грабить и убивать. У меня ведь еще один свадебный подарок есть!

И Никита выложил на стол кусок тесьмы.

– … А волчьи лапы у оборотня были к рукавам тесьмой примотаны. Вот она, эта самая тесемочка. По ее рисунку мы и злодея сможем найти.

По двору разнесся возмущенный гул, словно кто-то потревожил дикий пчелиный рой.

Одежду в здешних краях все носили рукодельную, домотканую, и в каждой семье были приняты свои неповторимые узоры и вышивки, которые с соседскими при всем желании невозможно было спутать.

– Смотрите-ка, у Герасима на рубахе в точности такие узоры! – вдруг громко ахнул кто-то из гостей. – И у жениха тоже.

– Ну, и что с того? Эти узоры наша Анисья вышивала, пока жива была. И сыновьи рубашки, и скатерти в доме, и тесемки всякие – все ее руками расшито, – запричитал Герасим. – Мало ли, кто у нас из дома мог веревки скрасть? Вон ведь, сколько теперь дармоедов по двору шастает! Ты лучше у них по карманам поищи, чем на нас пальцем тыкать.

– … А я знаю еще одну примету, как оборотня опознать, – сказал Никита. – Во время драки мы ему хорошую отметину на память оставили, у этого злодея него на руке должна быть зарубка.

– Ха-ха-ха-ха-ха! – внезапно разразился громким смехом Акимка. – Все врет! Да разве вы мне видите: он совсем ополоумел? Чяво болтаешь? А ну-ка, иди с моего двора прочь, не порть всем веселье. Ха-ха-ха!

Жених вскочил со своего места, и все увидели, что один рукав его рубахи болтается пустым, а раненая рука прижата к животу.

– Как же я уйду, если еще не все отдал свадебные подарки? – дрожащим от волнения голосом сказал Никита, вынимая из колчана обломки стрел. – Я сначала все гадал: почему печенеги в Волчарах все до одного дома спалили, а Осинники только пограбили? Почему мост за собой не сожгли? Почему в плен одних только малолеток взяли? Почему под покровом ночи напали, когда ничего вокруг и разглядеть нельзя? А потом понял: на то он и оборотень, чтобы всякие обличия принимать. Хитро ты, Акимка, рассчитал, что среди ночи, в зареве пожара тебя со страха никто не разглядит. Но ты слишком поторопился, когда в городе на ярмарке иноземные шапки, халаты, луки и стрелы покупал, чтобы шайку свою в печенегов нарядить, и все без разбора накупил…

– Голову отдаю на отсечение: не печенежские это стрелы! – воскликнул Алешка, разглядывая обломки стрел. – И наконечники другие, и оперенье… Но – как же? На своих-то? И с оружием, с огнем?

– Ха-ха-ха! Все врет! Все врет! Не слушайте, что он тут наговорил…Ха-ха-ха! – затрясся от смеха Акимка. – Сами подумайте, зачем мне все это нужно? Какие еще оборотни? Я же среди вас вырос, меня все с детских лет знают! Клянусь Перуном, пусть меня на месте громом разразит, если этот лживый недоросток хоть слово правды сказал!

Во дворе воцарилось тяжелое молчание, не предвещающее ничего доброго. Все ждали: а вдруг на самом деле сейчас на небе разразится гром и тогда хоть что-то разъяснится?

– А я-то все думаю: почему у Герасима в доме так быстро богатство прибывает, как будто само с неба падает? – произнес в зловещей тишине Ефрем. – Тати не жнут, а темной ночи ждут.

– Ха-ха-ха-ха, – снова залился безумным смехом Акимка, не давая никому больше рта раскрыть. – Ну, что, теперь сами видите? Убедились, что не нужно слушать детские нелепицы?

– Не верю я твоим богам, женишок, – сказал Федор. – Ловко ты придумал, как Арину к себе склонить, а заодно и свое добро от нас припрятать. Я ведь пригляделся и узнал тебя: это ты в городе на княжеском дворе недавно крутился, за охотника себя выдавал, орехами лесными дружинников угощал… А сам выведывал, когда отряд за данью пойдет, чтобы успеть свое черное дело сотворить. Ловко ты рассчитал, что погорельцы твоему отцу будут бесплатными работниками, а пленными отроками ты свою разбойничью банду сможешь укрепить, князь болотный. Говори, куда все добро перепрятали? Где детей держите?

– А ну-ка, выходи, Тимошка! – приказал Никита.

В дверях амбара показался Тимошка, который тут же испуганно спрятался за спину отца.

Толпа изумленно ахнула.

– Давай, Тимошка всем расскажи, как ты из плена сбежал и своими глазами видел, как этот оборотень личину менял…

– Врешь! Не было его у нас в плену, никогда не было! Уж его-то я точно в глаза не видел! Ты все, все врешь! – завопил Акимка.

И сразу же понял, что теперь окончательно сам себя выдал.

– В охотничьем домике пленные. Только не убивайте, пощадите… – бросился на колени Герасим.

Но Акимка вдруг вскочил с места и с силой опрокинул на землю свадебный стол.

– Вот вам ваши подарки! Возьмите! – крикнул он, бросаясь к забору. – Все угощайтесь на славу.

В толпе началась суматоха, крики, ругань. Кто-то и впрямь бросился подбирать свадебные дары, загораживая дорогу остальным, кого-то придавило тяжелым дубовым столом…

– Уйдет! За мной! – скомандовал Алешка, бросаясь в погоню за разбойником. – Освободим наших братушек! Сначала – за оборотнем, а после – в охотничий домик, я знаю, где это…

Вооружаясь на ходу копьями и дубинками, разъяренная толпа с криками устремилась в чащу.

– Не беги, Мизинчик, ты и так постарался, – сказал Федор, удерживая Никиту. – Пусть теперь твой брат проявит себя в бою. Он с ними и сам хорошо управится.

Федор посмотрел на мальчика и вдруг спросил удивленно:

– Послушай, Мизинчик, но как же так получилось? Ведь я оборотня только по спине бил, почему же у него на руке оказалась отметина?

Но Никита не успел ответить, потому что следом к нему подбежал Тимошка:

– Я же никого в глаза не видел, а только разговор слышал… Как ты догадался?

– Спросите у Арины. Это она научила меня придумывать всякие небылицы, – ответил Никита устало, не в силах пока ничего объяснять.

ГЛАВА СЕДЬМАЯ. ДЕРЕВО БУКВОЙ «ЛЮДИ».

В город отряд тиунов возвращался дальним, обходным путем, по пути собирая десятину для великого князя. Ехали весело, не спеша, везли за собой большие обозы.

Федор боялся теперь даже не минуту отпустить от себя Арину и вез ее на седле, поневоле вспоминая свой недавний сон. Никита ехал, развалившись в телеге на сене, и на кочках придерживал клетку с Кры-Крылей, которую все-таки забрал с собой в город.

Алешка то и дело спешивался, чтобы на обочинах набрать для своего коня свежей травы, выбрать колючки из его хвоста, лишний раз дать передохнуть на каменистой дороге.

Он так полюбил молодого, серого конька, которого дал ему в поход Федор, что даже имя ему свое придумал – Милок.

«Так только коров называют, – всю дорогу подтрунивали над отроком дружинники. – Твой Милок, случаем, молока не дает? О чем это ты с ним все время шепчешься?»

Но Алешка нисколько не обижался и отвечал весело: «Он мне радость дает, сердце веселит, а это еще лучше всякого молока».

– Ты мне вот что скажи, Федор: возьмет меня теперь великий князь в свою дружину или не возьмет? – в который раз спросил Алешка, поравнявшись с княжьим тиуном. – Неужто мне снова в бондарню возвращаться придется? Или я не храбро с разбойниками бился?

– Храбро бился. Может, и возьмет, – ответил Федор. – Я и сам удивился: от охотничьего домика одни только щепки остались.

Никита с восхищением посмотрел на старшего брата.

Что и говорить, в Осинниках теперь только и разговоров было, как Алешка одним взмахом дубины сломал все запоры на воротах охотничьего домика и первым вступил в битву с разбойниками.

Он один выступил один против пятерых, действуя дубиной, как палицей, и двоих злодеев сразу же уложил на месте. Остальные трое были сражены наповал кривой саблей, которую Алешка выхватил из рук противника, и яростно махал ей во все стороны.

Боевой пыл отрока во время драки поневоле передался и остальным. Особенно храбро вели себя волчарские, которые сражались, не зная пощады, и крушили все, что попадалось им на пути.

Ошеломленные таким неистовством, некоторые разбойники попытался спастись бегством, но всякий раз их останавливали крепкие удары дубинок. Охотничий домик наполнился жалобными воплями и предсмертными стонами.

Но вскоре они сменились на крики радости, когда Алешка открыл крышку подвала, и откуда, один за другим, стали выходить Никанор, Никифор, другие плененные волчарские отроки.

Акимка тоже не смог убежать от своих преследователей. Пытаясь запутать следы, он углубился в лесную чащу, где угодил в глубокую звериную яму, вырытую охотниками для ловли диких зверей и едва прикрытую сверху валежником.

В яме как раз сидел голодный волк, и вскоре по лесу разнесся страшный предсмертный вой Акимки-оборотня.

Впрочем, кто-то после говорил, будто на самом деле Акимка в яме сам обернулся волком, и чуть ли ни загрыз сам себя, но это были уже досужие вымыслы.

А вот Герасима, которого насмерть придавило тяжелым дубовым столом, некоторые сердобольные женщины даже жалели.

Принять смерть от руки собственного сына – это в здешних краях считалось страшным проклятьем, и такой гибели не желали и лютым врагам.

Федор велел занять терем Герасима большой семье Ефрема Волчарского с малыми детьми, а припрятанное добро по справедливости поделил между погорельцами. Но пообещал через год вернуться за податями…

– … И стреляешь ты метко, и саблю крепко в руках держишь, – продолжал Федор вести разговор с Алешкой. – Но вот не знаю, выдержишь ли ты еще одно испытание, которое князь всем своим новым ратникам назначает?

– Какое испытание?

– На крепость христианской веры и на знание церковной грамоты.

– А это еще зачем?

От удивления Алешка даже остановился, пришпорив коня.

– «Послушные же Господу будут владеть землей», – вот какие слова из Псалтири любит повторять наш князь, – ответил Федор. – «… Ибо сила грешных сокрушится, праведных же укрепляет Господь». Великий князь ведь почти всю Псалтирь на память знает. А ратников своих так испытывает: скажет строчку, и ждет, чтобы сказали продолжение.

– Да как же так? Неужто мне снова придется Псалтирь учить? – чуть не заплакал от такого известия Алешка. – Нет, это испытание я пока точно не выдержу… Эх, Милок, как же мне все-таки не везет! Ты-то будешь снова по полям скакать, а я…

– Придется тебе еще немного над книгами посидеть, ума-разума набраться, – спокойно кивнул Федор. – Великий князь нерадивых не любит. Учти, он ни праздность, ни пьянство в своей дружине не поощряет. И не вздумай, случаем, к вину пристраститься: на войне трезвая голова нужна.

– Все меня учат, Милок, мочи никакой нет. Эх, вот Афоня удивится, когда я у него сам Псалтирь попрошу, – вздохнул Алешка, обнимая за шею своего коня. – Но это все равно несправедливо. Вот ты скажи, Федор, почему все в храме спокойно стоят, а во мне сразу силища пробуждается, прямо как будто ветром с места уносит?

– Нет пока у тебя корня, одна только буйная сила по веткам гуляет, – улыбнулся Федор. – Но если укрепишься в вере, настоящим богатырем станешь.

Неожиданно на небе сверкнула молния, загремел гром, полил теплый, летний дождь.

– Эге-гей, сейчас мы с тобой, Милок, вволю под дождем накупаемся! – обрадовался Алешка, разом забывая обо всех огорчениях.

– Нужно скорее мешки с зерном и все добро в сухое место прятать, – озабоченно распорядился Федор. – Скорее все в лес, в укрытие.

– Смотрите, там в лесу какие-то руины, – разглядел Никита среди деревьев полуразрушенные стены.

Путники укрылись от дождя в развалинах, развели костер. После долгой дороги всем хотелось отдохнуть и потрапезничать.

– Отпустил бы ты птицу, Мизинчик, гляди, как она заскучала, – вздохнула Арина, показывая на клетку с вороной. – Даже от еды отказывается.

– Эх-ма, ужик, а если бы нас с тобой в клетку засадили? Вспомни, как мы в холодном погребе у Афони сидели? – поддержал сестру Алешка.

Кры-Крыля сидела в клетке мокрая, нахохлившись. Она всю дорогу не подавала голоса, и всем своим видом показывала, что смертельно обиделась на людей.

– Да, придется отпустить ее на волю, – согласился Никита. – Для заморских птиц, может, это и хорошо, а для наших клетки не подходит. Я уж и сам заметил, что Кры-Крыля сильно затосковала. Пусть летит!

Он открыл дверцу клетки, и ворона тут же выбралась наружу, но далеко не полетела, а устроилась на обломке стены.

– Видите, она и так всегда будет со мной рядом. Интересно, откуда здесь в лесу стены взялись? – задумался вслух Никита.

– Так это же монастырь бывший, – ответил Федор. – Мне Михайло говорил, мы с ним как-то вместе мимо проезжали. Он ведь родом из этих мест. В его родном Михайлове страшная сеча была, вот и монастырю тоже досталось.

– А монастырь-то – тоже Михайлов? – с замирающим сердцем спросил Никита.

– Может, и так. Говорят, сначала на этом месте монастырь появился, потом и городок рядом вырос. Но, ничего, отвоюем мы от врагов нашу землю и снова все города и монастыри отстроим, лучше прежнего будет.

Никита вскочил на ноги:

– Подождите! Это – колодец. А там – дерево! Вот же оно! Мы же под ним проезжали. А я еще подумал: что это за ворота?

– Какой колодец? Тебе, ужик, дождя, что ли, мало? – удивился Алешка. – Иди, я тебе еще воды за шиворот налью.

Но Никита, не обращая ни на кого внимания, припустился к дереву, похожему на ворота, начал бегать между двух стволов.

– Вот же оно: дерево буквой «люди»! – приговаривал он взволнованно. – Смотрите, какое огромное! Как же мне на него взобраться?

– Град, крад, клад… – подала скрипучий голос ворона, которая уже перелетела со стены на ветку, и с интересом наблюдала за его бестолковой беготней.

– Кры-Крыля, помоги мне, накинь на сучок веревку, а я по ней заберусь, – попросил птицу Никита. – Обещаю, что никогда больше не буду тебя в неволе держать. Мне же просто расставаться с тобой больше не хотелось.

Ворона послушно взяла в клюв конец веревки, снова вспорхнула на дерево и накинула на ветку петлю.

– Смотри-ка, слушается! – поразился Алешка. – Вот диво-то дивное! Да тебя, ужик, и зверье лесное понимает…

Никита забрался по веревке на дерево и вскоре нашел в дупле ларец. Чтобы спустить клад на землю, как раз пригодилось приспособление из веревки.

Когда он открыл крышку ларца, драгоценные камни – рубины, изумруды, жемчуг – так и заискрились в лучах выглянувшего из-за туч солнца.

– Ну вот, Арина, а это тебе от меня настоящие свадебные дары, – торжественно сказал Никита. – Выбирай любое украшение, которое тебе понравится.

Но Арина вдруг замахала на ларец двумя руками, и сразу сделалась похожа на Тимошку:

– Ох, мне ничего чужого не надо… Откуда это у тебя, Мизинчик? Что-то не нравится мне все это! Скажи всю правду, не таись. Ой, а что это ты вдруг так побледнел, дрожишь весь?

Пришлось Никите рассказать, как он узнал у Михайло про клад, и уже не чаял, что когда-нибудь сможет его найти.

– Но ведь не случайно он теперь нам по пути встретился, и сам ко мне в руки попал? – умоляюще посмотрел он на Федора. – Ведь если бы не дождь, мы сейчас могли бы мимо поехать? Может быть, это нам теперь награда за все труды?

– Мы должны этот ларец в монастырь отнести, как хозяин велел, раз Михайло этого сделать не смог, – твердо сказал Федор. – Не наше это богатство, не мы им и распоряжаться будем. Отнесем его в Михайлов монастырь, игумену Макарию. Что, Мизинчик, неужто жалко тебе теперь с чужим сокровищем расставаться?

– Ну, если только чуток, самую малость, – вздохнул Никита.

Но потом подумал и сказал:

– Да нет, для игумена Макария мне ничего не жалко. Никогда не было у меня в жизни такого друга.

– Отец всегда говорил: добро творить – себя веселить, ужик, – засмеялся Алешка. – Дождик прошел, а мой конек уже застоялся. Чего мы ждем? До березовой рощи путь не ближний.

Игумен Макарий шел по монастырскому двору и, сгибаясь от тяжести, нес ведро воды.

– Здравствуй, дедушка! Спасибо тебе за обновки! Что же ты сам воду таскаешь? – подскочил к нему Никита. – Неужто никого сильнее тебя нет, и поработать больше некому?

Но тут же осекся, вспомнив, как недавно игумен проявил немыслимую силу, когда один целую толпу грабителей остановил.

– Наконец-то явился, чадо? А я уж тебя заждался! – радостно улыбнулся отец Макарий. – Ты уж меня прости: захотелось самому цветники полить, двор к приезду дорогих гостей прибрать. Иногда и мне на старости лет потрудиться охота, какое-нибудь послушание выполнить. Ну, так где же она? Несите ее сюда скорее!

Путники удивленно переглянусь между собой.

– Вот она, отец Макарий, дорогая моя невеста – Арина, – сказал Федор, подводя девушку к старцу. – Хочу, чтобы она в твоем монастыре покрестилась, а потом мы с ней – сразу под венец.

– Славная у тебя невеста, – кивнул игумен. – Когда-нибудь про вашу любовь люди будут песни складывать. Хотя не все так скоро сбудется, как ты говоришь. Но… где же она?

– Вот она, – протянул Алешка старцу кривую восточную саблю. – Я ей пятерых злодеев изрубил, а она даже не погнулась. Только осторожнее держи, она сильно острая.

– Ничего, однажды ты в бою богатырский меч себе добудешь, – улыбнулся игумен и покачал головой. – Оставь ее себе. Но что же вы медлите: где она?

– Ты про шкатулку говоришь, дедушка? Вот, смотри: здесь и камни драгоценные, и украшения из золота, – догадался Никита и поставил перед игуменом ларец.

– Этот ларец в монастырь завещал человек, имени которого мы не знаем. Он погиб в честном бою, защищая родной город, и просил, чтобы ты поминал его душу в своих молитвах, – пояснил Федор.

– Ну, наконец-то! – воскликнул отец Макарий, открыл ларец и вдруг… высыпал все его содержимое на землю.

– Ты что делаешь, дедушка? – удивленно воскликнул Никита. – Этим драгоценным камням цены нет…

– Слава Богу, свершилось. Наконец-то, она здесь, чудотворная! – сказал игумен. – Вот чему на свете цены нет.

Он достал со дна ларца небольшую, темную икону, которая в его руках чудесным образом вдруг просияла ярче солнца.

– Этот список с чудотворной иконы отныне и вовеки будет наш город охранять, – даже прослезился от умиления отец Макарий. – Ничего, когда-нибудь, по молитвам, нам откроется имя того храброго воина, который спрятал икону от врагов и велел в монастырь отнести.

– Так вот почему Михайло все время твердил, что жизнь его на дне какого-то ларца хранится? – вспомнил Федор.

– Скорее отвезите ему икону, и по молитвам к чудотворному образу Пресвятой Богородице он может получить исцеление, – сказал игумен, бережно передавая свое сокровище в руки Федора. – А золото и драгоценные камни передайте великому князю: пусть они пойдут на строительство большого храма во имя Успения Божией Матери, где эта икона будет вовеки храниться, чтобы люди могли молиться перед чудотворным образом. Не напрасно ты потрудился, Никита Волчарский. Не только одному себе, а для всех людей счастье добыл.

– Я все понял! А место для нового храма Вавила-юродивый подскажет, да? – воскликнул Никита. – Так вот почему он меня все время счастливчиком называл! Но… как же так получилось, как будто кто-то все нарочно устроил?

– А ты разве сам не знаешь, Кто все наши дела устраивает?

– Зато мы с тобой, Милок, ничего не поняли, – проворчал Алешка, вороша рукой конскую гриву. – Не грусти, я к тебе на конюшню каждый день приходить буду. Меня, вон, снова за учение засаживают, я и то нос не вешаю…

– А у тебя, отрок, теперь еще одно дело появилось, которое как раз тебе по силам, – обернулся к Алешке отец Макарий, как будто услышал его тихие жалобы. – Помоги князю в строительстве нового храма, а через год я сам буду просить, чтобы он взял тебя в свою дружину.

– Отцу Макарию великий князь еще ни в одной просьбе не отказывал, –подтвердил Федор.

– Да я… Да я… все камни… Одной рукой… – задохнулся от счастья Алешка.

– Послушай, Арина, я давно хотел у тебя спросить: откуда ты все-таки про Гиперборейскую страну узнала? – незаметно подошел к сестрице Никита. – Кто же тебе про нее в нашей глуши рассказал?

– Никто не рассказывал. Но ведь счастья каждому хочется, – светло улыбнулась девушка.

– А ведь я узнал туда дорогу, Скоро мы все вместе туда отправимся. Только это очень далеко. Говорят, там находятся… петли мира.

Но Арина покачала головой и сияющими глазами показала Федора:

– Нет, Мизинчик, я теперь никуда не поеду. Ты и так помог мне свое счастье – суженого отыскать. А другого счастья мне вовсе не нужно.

Никита посмотрел на старшего брата.

Алешка гладил своего Милка, и по его лицу блуждала счастливая улыбка. Наверное, он уже мысленно примерял шлем, поножи, поручи, которые подарит ему великий князь, когда год возьмет с собой в дальний поход. Нет, этот тоже не годился в попутчики…

– Ну, и пусть, – тихо прошептал Никита. – А я все равно Гиперборейскую страну найду!