В рамках XXV Пуришевских чтений «Образ Фауста в контексте мировой художественной культуры» 11 апреля 2013 г. в Литературном институте
им. состоялись заседания двух секций: «Байроновская мастерская» и «Интерпретация фаустовского сюжета в кинематографе, театральном и изобразительном искусстве». Этот год ознаменовался 110-ой годовщиной со дня рождения , замечательного советского литературоведа, доктора филологических наук, профессора, специалиста по немецкой литературе Средних веков, эпохи Возрождения, XVII и XVIII веков. В память о дорогом учителе его последователи посвятили конференцию знаменитой трагедии «Фауст», так как именно это произведение вдохновило многочисленных авторов на создание шедевров в разных областях искусства – неслучайно тщательно разрабатывал теоретические аспекты всемирной литературы в социокультурном контексте. Его филологический подход нашел продолжение в трудах многочисленных учеников, вошедших в хорошо известную научную школу, получившую название Пуришевской.
В первый день конференции, 10 апреля, в МПГУ прошла презентация книги « – ученый и педагог», в которой его ученики оставили самые теплые воспоминания о жизни и творчестве своего наставника.
Во второй день в Литинституте, на заседании секции «Образ Фауста в контексте мировой художественной культуры», присутствовали бывшие аспиранты , ставшие замечательными педагогами и талантливыми исследователями зарубежной литературы. Ведущая секции, д. ф.н., профессор, зав. кафедрой всемирной литературы МПГУ , добрый друг Литературного института им. А.М. Горького, уделила большое внимание выступлениям участников, приехавшим в Москву из разных уголков России с горячим желанием поделиться с коллегами и студентами своими мыслями о фаустовских сюжетах и трансформации образов Фауста и Мефистофеля в кинематографе, драматургии и живописи.
Участники конференции отмечали острую необходимость в возможности обменяться мнениями с коллегами-единомышленниками, рассказать о проблемах, волнующих ученых-филологов, вместе поразмышлять над будущем гуманитарных наук в российских школах и университетах. Заседание секции прошло живо и интересно.
В «Байроновской мастерской» под руководством почетного профессора МГУ состоялся обмен мнениями о влиянии творчества Гёте на английскую поэзию, о талантливом соперничестве великого немецкого мыслителя и английского гения.
Предлагаем вашему вниманию сообщение Арины Депланьи:
11 апреля 2013 года в рамках XXV Пуришевских чтений в Литературном институте состоялось заседание Байроновского общества, посвященное сопоставлению «Фауста» Гете и произведений лорда Байрона. С интереснейшими докладами выступили заслуженный профессор МГУ , профессор Шишкова, преподаватели (Литинститут) и (Белорусский Государственный Университет), аспиранты Гуревич и Е.-.
На материале «Лары» (1814), «Манфреда» (1817), «Каина» (1821) и «Преображенного урода» (1822) был построен доклад проф. «Лирическое и архетипическое в творчестве Байрона». В нем было блестяще продемонстрировано, как в этих четырех произведениях развивался не только образ байронического героя, но и происходили такие трансформации всей художественной системы Байрона, которые знаменуют собой переход поэта от классицизма к романтизму. Байрон был знаком с «Фаустом» Гёте только по отдельным и немногочисленным переводам 1-й части поэмы, выполненным специально для него Мэтью Грегори Льюисом (автором знаменитого «Монаха»), поэтому Манфред является лишь «своеобразным парафразом» гётевского Фауста, а не копией его, – что отмечал и сам Гёте в разговорах с Эккерманом. Не находившийся под непосредственным влиянием Гёте, Байрон тем не менее черпал из немецкой натуралистической философии и немецких «страшных повестей». Хотя с «Фаустом» Гёте принято сравнивать именно «Манфреда», проф. , вслед за самим Гёте, считает, что фаустианского больше в «Каине» и в «Преображенном уроде», а связано это с ослаблением в главном герое индивидуализма (Манфред – это апофеоз индивидуализма) и усилением фаустианства.
Пересказать доклад проф. Н.А. Соловьевой, ведущего специалиста по английскому предромантизму, не представляется возможным, поэтому мы все с нетерпением ждем его публикации в виде статьи.
Не менее интересным был доклад проф. о второй части «Фауста» Гете, где немецкий гений воплотил образ мятежного поэта Байрона в образе сына Фауста и Елены – Евфориона. Сочетая земное и фантастическое, античную красоту и недовольство действительностью, наконец, изображая священный союз Поэзии и Революции, Гете в образе Евфориона показал сомневающуюся, сложную, противоречивую натуру Байрона – не в хронологии, но в чувственности творчества.
Немного отойдя от заявленной темы, но не от принципа – компаративистского, – прочла доклад о проблеме Востока (ориентализма) в “The Vision of Sudden Death” Томаса Де Квинси и “Гяуре” Дж. Н.Г. Байрона. Отметив различия в некоторых установках авторов, напр., в отношении к Востоку, который у Де Квинси олицетворяет умершую цивилизацию, а у Байрона, напротив, все важное и живое собрано на Востоке, а не в умершей Греции, – все же продемонстрировала, сколь много у них общего. Она обнаружила множество совпадений и в фигуре рассказчика, и в особенностях построения текстов, и в идейных конфликтах, и в концептах, и в цветовой и звуковой символике, и в мотивах, например, мотиве забвения, – и во многом другом.
Если в докладе исследование продвигалось от различий к поиску сходств, то Е.-, продолжая тему, заявленную в самом начале заседания и частично рассмотренную в докладе проф. , пошла по иному пути, и, отталкиваясь от locus communis – сходства «Фауста» и «Манфреда», сделала упор на принципиальные различия, а вернее, на постоянное движение – сближение и расхождение этих двух текстов. Совпадающие в начале, и местом и временем действия, и аллюзиями к одним и тем же сюжетам, и открывающиеся монологом главного героя, и сходные во многом в понимании образа главного героя, эти тексты все же имеют принципиально различные финалы, а значит, и развитие образа главного героя также дает разный результат. Credo Манфреда: «Но это не помогло», – это его устремленность внутрь. Фауст же с его «Народ свободный, на земле свободный увидеть я хотел бы», – ориентирован вовне.
Есть версия, что первым полным переводом «Фауста», изданным анонимно, Англия обязана . Доц. (Минск) придерживается иного мнения, тем более что и сам Кольридж отрекался от этого авторства. Кольридж в “Specimens of the Table Talk” заметил, что когда-то подумывал сделать такой перевод, думал и написать свое произведение на сходную тему, замысел которого возник независимо от «Фауста» Гёте, – “Michael Scott”. Перечитывая Гёте, Кольридж отказался от обеих этих идей, и мир не увидел ни его перевода, ни завершенной истории о шотландском чернокнижнике Майкле Скотте, сюжет которого Кольридж изложил в заметках, но не воплотил. Однако в своих высказываниях о тексте Гете и о своем собственном невоплощенном замысле он поставил проблему отношения автора к герою в «Фаусте» Гете, что, в свою очередь, позволило сравнить самого Кольриджа с Гете не только в их отношении к образу Фауста, но, например, в постановке проблемы нравственности в истории, знания без веры и др.
Демонстрируя репродукции картин американского художника английского происхождения Томаса Коула (Thomas Cole) и сопровождая их цитатами из Байрона, к. ф.н. показала, сколь большое влияние оказал Байрон на Коула, дав тому не столько живописные сюжеты, сколько определив идейную проблематику полотен художника. Мысли Байрона о том, как работает история, как сменяют друг друга циклы, как уходят империи, как тесно связаны судьбы поэтов с судьбами империй, которые они прославляют и которые их потом раздавливают, – все эти мысли мы находим в таких полотнах Т. Коула, как “The Savage State”, “The Arcadian of Pastoral State”, “The Course of Empire: Consummation of Empire”, “The Course of Empire: Destruction” и “The Course of Empire: Desolation”.
Проф. рассказала о трех картинах Айвазовского, посвященных пребыванию Байрона в Венеции, и заметила, что крайне интересно было бы обратить внимание на взаимосвязи и влияния У. Тернера, Айвазовского, Коула с одной стороны и Байрона – с другой, ведь проблема образа Байрона и байроновских образов в живописи еще совершенно не изучена.
Нервом заседания стал вопрос о так называемом «богоборчестве» Байрона и о художественной разработке библейских образов в произведениях поэта. высказала предположение, что Байрон знал Библию лучше многих своих современников, что подтвердила и проф. , заметив, что, находясь во мхитаристском монастыре св. Лазара близ Венеции, Байрон обнаружил там два эпизода, не вошедшие в Библию Короля Иакова. Никаким богоборчеством Байрон, конечно, не занимался, но был поэтом, поэтому его работа с библейскими сюжетами – это не подражание, а преображение (проф. ). Вопрос о том, почему же байронов Каин восстает на Авеля, вызвал разногласия. Так, полагает, что в «Каине», как и в «Гяуре» конфликт построен на нарушении принципа старшинства: Бог принимает жертву младшего брата раньше жертвы старшего, Гассан женится на Леиле раньше Гяура. Проф. считает, что Каин выступает против пассивности Авеля, не препятствующего жестокости Бога. Проф. также согласна с этим и добавляет, что Каин выступает не за божескую, но за человеческую справедливость, это вопрос общечеловеческой греховности, идущей от Адама и Евы (почему мы должны отвечать за грехи родителей). Но в целом бесспорно то, что Байрон был очень хорошо знаком с Ветхим Заветом, много размышлял о нем и часто использовал и перерабатывал ветхозаветные образы и сюжеты в своих произведениях.
Предмет разговора зависит от собеседников ровно в той же степени, в какой собеседники находятся в зависимости от того, что они обсуждают. Беседы о таких поэтах – Поэтах с большой буквы, – как Гёте и Байрон просто не могут оставаться в узких рамках, например, литературоведения. Они неизбежно приводят к обсуждению нравственных категорий и широких философских проблем. «Глотком воздуха» единодушно назвали участники конференции прошедшее заседание.
После окончания работы секций их участников ждал сюрприз – замечательный концерт, организованный профессором силами учеников ЦМШ и Московской консерватории.
