Творчество Еврипида (стр. 3 )

«ЭЛЕКТРА»

Через два года после постановки трагедии «Троянки» (415 г.) Еврипид ставит весной 413 г. на празднике Дионисий трагедию «Электра», раскрывающую тот же мифологический сюжет, который дан в «Хоэфорах» Эсхила (2-я часть его трилогии «Орестейя») и в трагедии Софокла «Электра». Между указанными трагедиями Эсхила и Еврипида громадная разница, да и по времени они довольно далеки друг от друга. Эсхил поставил свою «Орестейю» весной 458 г., а Еврипид «Электру» весной 413 г., т. е. через 45 лет после Эсхила. За этот почти полувековой период многое изменилось в социальной жизни Афин, и это нашло свое отражение в искусстве.
Но немалая разница и между «Электрой» Софокла и одноименной трагедией Еврипида, хотя обе трагедии были поставлены приблизительно в одно и то же время, и еще неизвестно, чья трагедия была поставлена раньше. Разница объясняется различием в мировоззрении этих трагиков.
У Эсхила основные герои указанной трагедии, Электра и ее брат Орест, еще всецело во власти религиозных представлений, они свято выполняют приказ бога Аполлона убить мать, которая убила своего мужа, их отца. У Софокла Электра и Орест тоже поборники закона, защищающего права отца. У Еврипида же Электра несчастная девушка, которую мать-царица нарочно выдала замуж за бедного крестьянина, так как ее второй муж Эгисф боится, что, если Электра была бы замужем за отпрыском какой-либо царской семьи, то ее сыновья явились бы претендентами на престол.
У Электры и Ореста Еврипида нет и тени того почтения к богам, которое характерно для этих героев эсхиловской и софокловской трагедий. Орест лишь вскользь говорит, что его на родину, в Аргос, привело вещание оракула. Орест и Электра убивают Эгисфа и свою мать, потому что они их ненавидят как подлых людей, которые отняли у них отца, отняли дом, богатство. Они не говорят, что по закону Аполлона следует отомстить матери-женщине за кровь отца-мужчины, приоритет которого над женщиной-матерью несомненен. У Еврипида все действие, вся обстановка реалистичнее, проще, человечнее. Перед нами не мстители, охраняющие религиозные законы Аполлона, как это трактуется у Эсхила и у Софокла, нет — это просто дети, которые ненавидят свою мать и ее любовника.
Эту ненависть с особой силой выражает Электра!. Она торжествует, когда приносят труп Эгисфа, убитого Орестом и его другом Пиладом.

Проклятый, без вины
Сиротами за что ты нас оставил?
С женой вождя слюбившись, вражьих стен
Ты не видал... И в глупости надменной
Убийца, вор и трус мечтать ты смел,
Что взятая прелюбодейством будет
Тебе женой примерной.
(914—920)

Электра клеймит Эгисфа, что он из-за богатства, из-за стремления к власти убил их отца и сошелся с матерью. Она говорит:

Да, истинно завидный брак — из дома
Богатого и знатного добыть
Жену и стать при ней еще ничтожней...
На золото позарился Эгисф:
Он им мечтал себе прибавить весу. ..
Иль мы богатством прочны? Нет сердец
Сокровища природные, не деньги
Нас вызволят из жизненных тисков.
А золото с клеймом обид и зла
На миг блеснет в чертоге и пропало.
(939—948)

Электра у Еврипида смелая девушка, она принимает непосредственное участие в убийстве матери. У Эсхила и Софокла убийство матери совершает один Орест. У Еврипида Орест даже выражает ужас, когда Электра предлагает убить мать. Он говорит, что ведь это мать, носившая их. Электре приходится настаивать на том, что надо убить мать. Орест же высказывает сомнение в правильности оракула, который вещал о мести за отца. Он говорит, что, может быть, тут злого демона приказ, а не Аполлона.
Электре удается убедить брата. Именно она и придумала, как лучше выполнить это ужасное решение. Она послала за матерью, чтобы та навестила дочь, якобы в связи с рождением ее первенца. Еврипид с большим искусством рисует сцену приезда Клитеместры к своей бедной дочери. Клитеместра нарядная, красивая, а дочь ее в бедной одежде, исхудалая. Электра клеймит мать за убийство отца, Клитеместра оправдывается, а дочь разбивает ее доводы пункт за пунктом. Мать мотивирует убийство отца тем, что тот принес в жертву их старшую дочь Ифигению. Электра резонно говорит, что мать еще при жизни Ифигении не хотела возвращения отца с войны и что, кроме того, зачем же после убийства Агамемнона изгонять из дому детей, т. е. Электру и Ореста.
В сравнении с Эсхилом Еврипид делает гораздо более жизненной сцену неожиданной встречи брата с сестрой. У Эсхила узнавание происходит при помощи локона волос, срезанного и оставленного Орестом на могиле отца. Играет роль и след его ног.
У Еврипида же Электра, идя за водой, встречает Ореста с Пиладом, и Орест разговаривает с ней под видом посланника от брата. Подошедший к ним муж Электры, крестьянин, приглашает пришельцев в дом и хочет угостить их, но в доме нет продуктов, и Электре приходится обратиться за помощью к старому дядьке Ореста, и когда старик приходит с продуктами, то он рассказывает, между прочим, что видел в этот день на могиле Агамемнона чей-то срезанный локон волос. Далее в этой сцене Еврипид явно смеется над теми приемами, с помощью которых происходит сцена узнавания в трагедии Эсхила. Так, когда старик высказывает Электре свое предположение, что не положил ли на могилу локон волос ее брат, тайно прибывший в Аргос, и предлагает девушке прикинуть эту прядь к своим волосам, то Еврипид резонно устами Электры указывает на отсутствие логики в таком предположении:

А эта прядь? Да разве цвет волос
Царевича, возросшего в палестре,
И нужный цвет взлелеянных гребнем
Девичьих кос сберечь могли бы сходство?
Иль не роднит и кровью чуждых цвет волос?
(526—530)

Когда же старик предлагает Электре сравнить след на земле около могилы со следом ее ноги, то девушка опять-таки с насмешкой говорит:

На земле след? Что говоришь, старик?
Да если б след его и оставался,
Неужто же у брата и сестры
Подобиться размером ноги могут?
(534-537)

Старик тогда спрашивает Электру, что она, может быть, узнает брата по той одежде ее работы, в которой тот был отправлен на чужбину. Еврипид смеется и над этим приемом, использованным Эсхилом в сцене узнавания, и словами Электры указывает на нелепость подобной детали.

Иль бредишь ты? Да ведь тогда, старик,
Ребенком я была: хламиду эту
Неужто брат наденет и теперь?
Иль, может быть, растут одежды с нами?
(541-544)

Еврипид, в сравнении с Эсхилом, сюжет данной трагедии обставляет бытовыми деталями и глубже раскрывает психологию героев.
Так, например, у Еврипида более жизненным дан образ Ореста. Великий трагик показывает глубокую ненависть Ореста к Эгисфу, показывает, как юноша без колебаний, даже со злорадством вонзает нож в шею врага, когда тот склонился над принесенным в жертву богам тельцом. Но убить мать Оресту страшно, и лишь благодаря укорам сестры он, закрыв лицо плащом, чтобы не видеть лица Клитеместры, поражает ее мечом. А после убийства перед ним так и встает в памяти картина последних минут жизни матери, когда она, ползая на коленях, терзала ему сердце мольбой о пощаде.
Трагедия «Электра» заканчивается появлением в небе братьев Клитеместры Кастора и Поллукса, которые вещают судьбу Ореста и Электры: Ореста будут преследовать злые Эриннии, защитницы материнских прав, но он найдет себе оправдание в ареопаге; Электра же выйдет замуж за Пилада.
Мифологическая концовка снижает общий реалистический стиль трагедии и является обычным приемом: «deus ex rnachina».

«ОРЕСТ»

Трагедия Еврипида «Орест» как бы продолжает сюжет трагедии «Электра». В ней изображаются дальнейшие перипетии жизни Ореста и Электры, и в этом плане трагедия «Орест» по сюжетной линии имеет много общего с последней частью трилогии Эсхила «Орестейя», т. е. с трагедией «Евмениды». Трагедия Еврипида «Орест» была поставлена в 408 г.
Пьеса изображает страдания Ореста и Электры после убийства ими Эгисфа и их матери Клитеместры. Эта трагедия Еврипида резко отличается по своей трактовке от трагедии Эсхила «Евмениды», хотя в основном обе трагедии имеют один и тот же сюжет. У Эсхила Ореста преследуют богини Эриннии, защитницы материнского права, а у Еврипида Орест просто больной человек, которого мучит совесть, что он убил мать. Когда приезжает Менелай и видит больного Ореста, то он спрашивает: «Какой недуг томит тебя?» — Орест отвечает:

«Его зовут и у злодеев совесть».
(стр. 39)

У Еврипида Орест как больной человек страдает припадками, и ему во время бреда кажется, что кругом него Эриннии, которые его хотят убить.
У Эсхила Орест не сомневается в своей правоте, он по призыву Аполлона убил мать, которая убила его отца, правителя Аргоса, главу семьи, мужчину, который всегда и во всем активен, а женщина Лишь существо пассивное, стоящее неизмеримо ниже. У Еврипида нет такой трактовки, нет защиты приоритета мужского права. Орест говорит, что он убил мать, потому что она была преступна, отдалась любовнику, обесчестила отца, героя Эллады, защитника ее. Так, в речи перед дедом Тиндаром, защищая свое право убить мать, Орест заявляет:

Ты говоришь: я грешен был, старик,
Что мать свою убил, слова другие
И ту же мысль возьми, я буду прав.
Без мщения отца я не оставил.
(стр. 47)

Ты подумай,
Над кем она глумилась? Ратоборцу
За Грецию ложе осквернить!
(стр. 48)

Вину поняв свою, не захотела ж
Виновную, небось, она убить.
Нет, моего отца казнила.

Правда, в конце этой речи Орест говорит, что убил мать по приказанию Аполлона, но эти слова звучат глухо и не вяжутся с тем, что было сказано раньше. Они нарушают цельность характера героя, который в течение всей трагедии дан в плане обычных человеческих отношений: сын мстит развратной матери за оскорбленную честь отца. Вмешательство Аполлона является лишним при подобном Изображении и нарушающим общую линию трагедии. В образе Ореста Еврипида поэтому и нет той цельности, органичности, которая характерна для эсхиловского Ореста.
В трагедии «Орест» трагик выступает в защиту государственной законности. Так, Еврипид явно свою точку зрения выражает устами Тиндара, отца Клитеместры, когда заставляет его клеймить Ореста за то, что тот самовольно расправился с матерью, не прибегая к суду, к закону. Старик говорит, что обычай кровной мести надо искоренять, так как он несет с собой целую цепь убийств. Он согласен, что его дочь Клитеместра совершила гнусный поступок, заслуживающий самого сурового наказания, но только закон государственный должен определить ей кару.
Электра изображена в трагедии нежной сестрой, для которой единственная радость в жизни — брат. Она с материнской лаской заботится о больном брате, просиживает дни и ночи у постели, оберегая его сон. Эта девушка умеет любить, но умеет и ненавидеть. Она ненавидит свою мать, ненавидит Менелая, который не защитил ее и Ореста перед аргосцами, присудившими их к смерти, ненавидит Елену, виновницу всех страданий, связанных с троянской войной, ненавидит даже дочку Елены Гермиону, ненавидит только за то, что это отпрыск ненавистной для нее семьи.
Еврипид большой мастер изображать сцены с психологическим контрастом героев. Так и в этой трагедии он противопоставляет счастливую, красивую, нарядную Елену несчастной, исхудалой, бедно одетой Электре. Красавица приходит к постели больного Ореста и даже с некоторым сочувствием разговаривает с Электрой, а та с озлоблением ей говорит:

На что слова, Елена? Если ты
Не видела семьи Агамемнона
Злосчастия... полюбоваться можешь:
Вот день и ночь у трупа сторожу...
Иль не мертвец? Дыханья не уловишь. ..
Так и сижу... не мне судьею быть
Ему... А с вас, блаженных, не довольно ль
Увидеть нас измученных бедой?
(23 стр.)

В следующей сцене Электра с злорадством кричит, слыша стоны Елены, убиваемой Орестом и Пиладом с целью отомстить Менелаю:

Бейте, губите, разите!
Меч двулезвейный
В тело ее погружайте.
Мужа, отца обесславила,
Греков губила
Там у пучины Скамандра,
Где от железа стрел
Слезы рождали слезы.
(83 стр.)

Электра умна, хитра. Это именно она придумала коварный план заманить Гермиону и взять ее в качестве заложницы, чтобы заставить Менелая добиться у аргосцев отмены постановления казнить Ореста и Электру. Тут Электра, Орест и Пилад действуют по принципу — в отношении врагов все средства оправданы.
Еврипиду нужно было и закончить трагедию в том плане, в каком он вел ее на протяжении всего действия, т. е. естественно, жизненно разрешить конфликт между Орестом и Электрой, с одной стороны, и их врагами, с другой. Но такое разрешение конфликта привело бы к полной ломке мифа о матереубийце Оресте, и Еврипид заканчивает трагедию вмешательством богов, нарушая этим художественную цельность пьесы.
Появляется Аполлон, который и разрешает благополучно конфликт, — он говорит, что Елена вознесена на небо, превращена в звезду, что пусть Менелай возьмет себе другую жену, а Орест после года очищения придет в Афины и найдет там себе оправдание. Такая концовка является ненужной и противоречащей стилю всей, трагедии. «Орестейя» Эсхила в сравнении с еврипидовскими трагедиями «Электра» и «Орест» дана в одном стиле, ее герои изображены в одном плане. У Еврипида же реалистическая обрисовка героев резко нарушается мифологической концовкой.

«ИФИГЕНИЯ В АВЛИДЕ»

Посмертными трагедиями Еврипида были «Вакханки» и «Ифигения в Авлиде», написанные уже в Македонии, а поставил их на афинской сцене сын трагика Еврипид Младший. «Ифигения в Авлиде» была сыграна на празднике городских Дионисий вскоре после смерти Еврипида, а он умер зимой 407—406 г. Трагедия шла вместе с трагедиями «Вакханки» и «Алкмеон в Коринфе»; автору посмертно была присуждена за нее первая премия.
«Ифигения в Авлиде» (Перевод , «Театр Еврипида», т. III.) действительно одна из лучших трагедий Еврипида, а может быть, и лучшая. В ней изображается, как войско ахейское готово уже отплыть на кораблях из Авлиды, но нет попутного ветра. Чтобы ветер подул, чтобы греки благополучно доплыли до Трои и разбили врагов, необходимо принести в жертву старшую дочь Агамемнона Ифигению, которую отец и вызывает в Авлиду под предлогом свадьбы ее с Ахиллесом. Но богиня Артемида спасает невинную, чистую девушку, незримо для всех подкладывая под нож жреца лань, а Ифигению уносит на Тавриду в свой храм.
Сюжет трагедии мифологический, но на основе его Еврипид развернул реалистическую драму, полную глубокого психологизма.
Прежде всего надо сказать, что в этой трагедии поход в Трою трактуется совсем не так, как в трагедиях «Гекуба», «Андромаха»,
«Троянки». В этих трагедиях троянская война со стороны греков — захватническая война, и Еврипид осуждает ее. В трагедиях «Электра» и «Орест» поход под Трою изображается как цель, обусловленная личными интересами Менелая, который хотел вернуть себе жену, и в этих трагедиях тоже в сущности троянская война Еврипидом не оправдывается, так как Елена у него изображается развратной женщиной, добровольно отдавшейся Парису, красавицей, которая не стоила того, чтобы из-за нее погибло в боях столько греческих воинов.
В «Ифигении Авлидской» Еврипиду в связи с идеей трагедии нужна была иная трактовка, и он дает эту трактовку в гомеровских традициях. Поход под Трою в данной трагедии трактуется как поход в защиту чести Эллады. Ведь Парис, представитель варварской страны, воспользовавшись правами гостеприимства, увез у Менелая жену, увез против ее воли и этим нанес оскорбление всей Греции. Поэтому бороться против Трои — дело чести греков, а если уж смерть кому суждена в этом походе, то это героическая смерть, выполнение патриотического долга перед родиной. Такая трактовка Троянской войны обусловлена тем, что Еврипид в этой трагедии проводит идею служения отечеству, идею Самопожертвования ради родины.
Во многих трагедиях он уже ставил этот вопрос и изображал героев, жертвующих жизнью для родины. Так, в трагедии «Гераклиды» девушка Макария отдает свою жизнь за счастье родного города и своей семьи; в трагедии «Финикиянки» Менекей жертвует жизнью для победы родных Фив над врагами, из фрагментов не дошедшей до нас трагедии «Эрехтей» узнаем, что в ней изображалась афинская царица Пракситея, жертвующая своей дочерью ради победы родины.
Мотив служения родине, мотив самопожертвования ради родины всегда был в центре внимания Еврипида. Великий драматург-психолог часто в противовес людям долга изображал людей, забывающих свой долг перед родиной, перед семьей, людей, которые жертвуют долгом ради личной страсти. Это Медея, Федра, Клитеместра, Елена, Этеокл. Таких героев Еврипид не мог не изображать, так как сама жизнь в Афинах, особенно во время Пелопоннеской войны, давала немало примеров того, как его сограждане ради власти и денег, ради карьеры изменяли родине.
Аристотель передает нам слова Софокла, что «Еврипид изображал людей такими, какими они есть», а он, Софокл, «такими, какими они должны быть» (Аристотель, Поэтика, XXV). Такая оценка в отношении Еврипида однобока, так как этот трагик не раз изображал людей, какими они должны быть. Стоит вспомнить Алкесту, Полиника (в трактовке его в трагедии «Финикиянки»), Геракла и вышеуказанных Макарию и Менекея. Но во весь рост изобразил Еврипид человека, каким он должен быть, в своей замечательной трагедии «Ифигения в Авлиде».
В этой трагедии Ифигения дается в окружении лиц, которые переживают мучительный конфликт между долгом и личным счастьем. Это прежде всего отец Ифигении Агамемнон. Ведь он должен ради счастья родины принести в жертву любимую дочь. Сначала движимый горячей любовью к родине Агамемнон посылает Клитеместре письмо, в котором просит ее привезти дочь якобы для брака с Ахиллесом, потом он после мучительной бессонной ночи приходит к выводу, что не сможет пожертвовать дочерью, и посылает жене второе письмо о том, что не следует ей приезжать с дочкой, так как свадьба-де откладывается, но это письмо перехватил Менелай, который возмущен поведением брата и упрекает его в том, что он не хочет жертвовать дочерью ради победы над Троей. Агамемнон же в ответ упрекает Менелая, что тот ради личного счастья идет под Трою, чтобы вернуть себе красавицу жену.
В это время вестник сообщает, что Клитеместра с Ифигенией и Орестом уже приехали. Агамемнон тяжко страдает, у него слезы на глазах, он говорит, что для него будет мукой встреча с дочерью, обреченой на смерть. Тут Еврипид показывает Менелая в сущности добрым, но запальчивым человеком, который в минуты гнева может наговорить много обидных слов, но он способен на глубокое понимание горя других людей. При виде ужасных душевных мук брата, при виде его слез он просит у него прощения за недавно сказанные обидные слова и предлагает распустить войска, вернуться домой и тем сохранить жизнь Ифигении. Но Агамемнон уже понимает, что Ифигения должна быть принесена в жертву ради победы греков. Он понимает, что и патриотически воодушевленные войска потребуют этой жертвы. У него чувство долга побеждает, и он в следующей сцене уже твердо говорит своей дочери, узнавшей, что ей надлежит быть принесенной в жертву:

Воины, безумной жаждою объяты
Скорей на землю варваров пойти,
Чтоб более надменные не смели
Усладу лож в Элладе добывать, —
(1265—1268)

Не думай, что в усладу Менелаю
Я так решил: Эллада мне велит
Тебя убить... ей смерть твоя угодна,
Хочу ли я иль нет, ей все равно:
О, мы с тобой ничто перед Элладой.
Но если кровь, вся наша кровь, дитя,
Нужна ее свободе, чтоб варвар
В ней не царил и не бесчестил жен,
Атрид и дочь Атрида не откажут.
(1273—1233)

В противоположность Агамемнону Клитеместра совсем иначе решает для себя вопрос о долге и личном счастье, о семейном благополучии. Она и слышать не хочет о необходимости пожертвовать дочерью ради Эллады, она думает лишь о счастье своей семьи. Клитеместра, оставшись наедине с мужем, клеймит его за решение принести Ифигению в жертву ради победы над Троей. Она припоминает нелюбимому мужу его прежние оскорбления: ведь именно Агамемнон убил ее первого мужа Тантала, ведь именно он вырвал у нее ребенка от первого брака и продал его в рабство, а теперь лишает старшей дочери. Она напоминает, что Агамемнон силой взял ее в жены и все же она была верной, безупречной женой. Теперь Агамемнон отнимает у нее любимую дочь. Еврипид дал яркий образ Клитеместры, властной, умной, принужденной жить с нелюбимым мужем. Такая Клитеместра убедительнее других образов этой царицы, потому что здесь мотивирована ее ненависть к Агамемнону, который так много принес ей зла в прошлом.
Ахиллес тоже решает по-своему вопрос о долге и личном счастье. Он с негодованием узнал, что Агамемнон сознательно налгал, написав Клитеместре, что Ахиллес женится на Ифигении, но он все же хочет помочь девушке, потому что ему ее жаль, а не потому что он любит ее. Кроме того, он хочет это сделать наперекор Агамемнону, который вздумал играть его именем.
Когда же Ифигения хочет добровольно отдать жизнь на благо родины, то Ахиллес, пораженный благородством ее души, проникается к девушке уважением, и в его сердце зарождается к ней любовь. Он говорит, что считал бы счастьем свой брак с ней. Ахиллес преклоняется перед героизмом Ифигении, но он-то сам свое счастье все-таки ставит выше долга перед родиной и уговаривает девушку не отдавать свою жизнь на алтарь родины, а быть с ним, войти в его дом.

... ты здраво рассудила.
Что долг внушает и нужда велит.
И все же. . . ныне более, чем прежде,
Когда душа открылась мне твоя,
Меня томит желание невестой
Тебя назвать. Так благородна ты
О, взвесь же все. Тебя спасти готов я
И взять в свой дом.
Подумай же: ведь умирать так страшно!
(1409—1414)

Таким образом, люди, окружающие Ифигению, тоже изображены Еврипидом в свете конфликта между долгом и личным счастьем. В разрешении этого конфликта основную роль играет Ифигения. Ее образ раскрыт трагиком с большим пафосом и любовью, и достижением Еврипида является то, что этот образ не статичен, как большинство образов античных трагедий, а дан в развитии, в движении. Все, даже наиболее яркие образы Еврипида большей частью даны готовыми, статичными, как это наблюдали мы у Эсхила и у Софокла. Они выступают в начале трагедий как определенные характеры и таковыми остаются до конца пьес. Так, например, Медея уже в первой сцене с кормилицей, выступает как женщина, оскорбленная мужем и мстящая ему, такой она и остается до конца. Трагик не показывает становления характера, а дает его готовым. Так же изображена и Федра — мы видим ее в первых сценах трагедии страдающей от любви к пасынку, такой она перед нами до последних минут своей жизни. Как сложилось у нее такое отношение к Ипполиту, об этом Еврипид не говорит.
Другое дело Ифигения. Этот образ дан в движении. В начале трагедии перед нами милая, славная девушка, счастливая от сознания своей молодости и радости предстоящего брака со славным сыном Эллады Ахиллесом. Она любит отца и, приехав, спешит скорей ему навстречу, извиняясь за это перед матерью.

Ты не сердись, родная, коль тебя я
Перегоню... Душа горит скорее
К груди отца прижаться грудью нежной.
(631—633)

Она нежно ласкается к отцу.
О отец, как хорошо мне, наконец!
(640—641)

Но, вглядываясь в лицо отца, она ловит какую-то тревогу в его взоре.

Ты говоришь, что рад, а сам печален.
(644)

Агамемнон говорит, что у него, как у вождя и царя, много забот. На это Ифигения так по-детски мило просит:

Теперь со мной, а думать будешь после.
(646)

Так прогони же тень с лица улыбкой.
(648)

Видя слезы отца, она тревожно спрашивает: «Зачем же слезы из очей текут?» (650). Отец говорит: «... ты так разумна и вдвойне мне тяжко» (653). И опять шутливый милый лепет Ифигении: «Я неразумной буду, улыбнись же».
Вся сцена встречи Ифигении с любимым отцом передана Еврипидом с замечательным мастерством.
Скоро Ифигения узнает, что ее привезли в Авлиду не для брака с Ахиллесом, а для жертвы богине Артемиде, и в ней заговорил инстинкт жизни. Она хочет жить; о родине, о чести Эллады девушка и не думает. Она умоляет отца не губить ее, «ведь глядеть на свет так сладко, а спускаться в подземный мир так страшно — пощади» (1218—1219). Ифигения припоминает свое детство, как она еще ребенком ласкалась к отцу и обещала в старости покоить его.

Все в памяти храню, я, все словечки,
А ты забыл, готов меня убить.
(1230—1231)

Ифигения заставляет и маленького Ореста молить отца, чтобы он не приносил ее в жертву.

Смотри, отец, тебя без слов он молит.
Уважь мольбу и сжалься: дай мне жить!
(1247—1249)

Потом она в отчаянии восклицает:

Что же я еще придумаю сказать?
Для смертного отрадно видеть солнце,
А под землей так страшно. О безумен,
Кто смерти жаждет. Лучше жить в невзгодах,
Чем в самой яркой славе умереть.


Агамемнон с болью в сердце говорит дочери, что ее смерть нужна для победы над троянцами, для спасения чести родины. Девушка страдает от сознания безнадежности своего положения. В следующей сцене Еврипид показывает возмущение войск, которые требуют, чтобы Ифигения была принесена в жертву, иначе не будет попутного ветра, иначе им не доплыть до Трои и не победить врагов. И вот тут при виде воинов, жаждущих ринуться в бой, чтобы защитить честь родины, воинов, готовых отдать за это дело свои жизни, в душе Ифигении происходит перелом. Она поняла, что если тут целое войско воодушевлено одной мыслью о родине, если в нем все готовы отдать жизнь за честь Эллады, то как же она может цепляться за жизнь, если эта жизнь нужна для победы, для славы родины. И она, несмотря на то, что Ахиллес готов ее защитить, решительно заявляет ему и матери о готовности умереть ради чести отечества.

О, в душе пережила я много, много, мать. Послушай,
Я умру — не надо спорить.
На меня теперь Эллада, вся великая Эллада
Жадно смотрит; в моей жертве
Все для наших: и попутный ветер и победа в брани.
За глумленье над Еленой, за нечестие Париса —
В ней и кара для фригийцев и урок для их потомства.
Чтоб не смел надменный варвар красть замужнюю гречанку.
(1375—1381)

Разве ты меня носила для себя, не для отчизны?
Иль когда Эллада терпит, и без счета сотни сотен
Их мужей встают, и каждый взять весло, щитом закрыться
Жаждет и врага повергнуть, а не дастся пасть убитым, —
Мне одной, за жизнь цепляясь, им мешать?
Что же правде я отвечу?
(1386—1391)

Я готова... Это тело — дар отчизне.
Вы ж, аргосцы, после жертвы сройте Трою и сожгите,
Чтобы прах ее могильный стал надолго мне курганом.
Все мое в том прахе будет: брак и дети, честь и имя.
Не годится гнуться грекам
Перед варваром на троне. Здесь свобода, — в Трое рабство.
(1396—1402)

Из наивной жизнерадостной девушки Ифигения вырастает в героиню под воздействием коллектива воинов, воодушевленных чувством патриотизма и готовых за родину отдать свои жизни. Здесь диалектика образа, поэтому-то так и пленяет он нас. Мы видим, что героями люди не рождаются, они ими становятся. В этой трагедии Еврипид показал человека, каким он должен быть, показал, как через страдания и сомнения человек побеждает свои личные интересы и выше всего ставит благо родины. В оценке характера Ифигении не прав Аристотель, когда называет его «непоследовательным, так как, — по его словам, — горюющая Ифигения нисколько не походит на ту, которая является впоследствии» («Поэтика», XV). Перелом в душевном состоянии Ифигении происходит вследствие определенных причин, он не сваливается неожиданно, поэтому ни о какой непоследовательности Ифигении не может быть и речи.

Ифигения, Орест и Пилад - в Тавриде. Поздне-античный рельеф. Рим.

В трагедии действие развивается, постепенно нарастая. В ней много интересных перипетий, вскрывающих перемены в душевной жизни героев. Эта трагедия, поставленная на сцене и в наши дни, вероятно, привлекла бы немало зрителей. Она понятна, в ней раскрыта актуальная проблема — долг перед родиной. Концовка пьесы дается согласно мифу: Артемида спасает Ифигению и переносит ее в Тавриду, а под нож жреца подкладывает лань. Такой конец в стилевом отношении идет вразрез с реалистической обрисовкой характеров.

ХУДОЖЕСТВЕННЫЙ МЕТОД ЕВРИПИДА

Анализ, хотя бы и не всех трагедий Еврипида, дает нам право говорить о силе гения этого великого художника древней Греции. Он в своих произведениях поставил и с прогрессивных позиций разрешил ряд актуальных вопросов своего времени, — вопрос о долге и личном счастье, вопрос о роли для человека государства и его законов. В своих трагедиях Еврипид неустанно протестовал против захватнических войн, Проводил идеи гуманизма, смело критиковал религиозные традиции. В трагедиях Еврипида чувствуется любовь к человеку. Трагик не закрывал глаза на то, что люди часто ошибаются, иногда творят даже преступления, и он изображал таких людей, чтобы на их примере воспитать зрителей. Некоторые буржуазные критики проводят мнение, что Еврипид был мизантроп и женоненавистник. Нет, он любил людей и страдал от сознания, что люди нередко нарушают нормы общественного поведения и своим эгоизмом мешают развиваться жизни в должном направлении.
Еврипид использовал мифологические сюжеты, но через образы мифов рисовал людей своего времени. Он давал не традиционных мифологических героев, а яркие, глубоко психологические образы,
в которых отражалась социальная сущность афинской жизни конца V в. до н. э. Поэтому можно сказать, что Еврипид был драматургом - реалистом.
Вопрос об античном реализме сложен, и решают его сейчас по - разному. Некоторые совсем отрицают самый факт существования античного реализма, считая, что реализм сложился лишь в XIX в. Думается, что многое осложняется в этом вопросе от понимания термина «реализм» то в смысле художественного метода, то в смысле направления. Конечно, реализма, как сложившегося литературного направления в античности не было. Аристотель в какой-то мере подходит к теоретической проблеме реализма в своей трактовке характеров, но все же реализм, как школа, как литературное течение, в античном мире не сложился.
Но наличие художественного реалистического метода у античных художников слова отрицать нельзя. Реалистический метод, хотя иногда теоретически самим поэтом неосознанный, присущ всякому художнику, который стоит на позициях народа и стремится показать в образах правду жизни. В этом смысле всегда реалистичны даже сказки, мифы и былины. Греческие трагики Эсхил, Софокл и Еврипид были тоже реалистами, но их реализм — стихийный. В этом отношении, если Энгельс говорил, что греческие философы были стихийными материалистами, то про многих греческих художников слова можно сказать, что они были стихийными реалистами. Они отражали сущность жизни в образах — в этом их реализм. Но реализм Эсхила, Софокла и Еврипида имел свою специфику. У Эсхила образы монументальные, монолитные, часто предельно обобщенные и односторонние. Достаточно сказать хотя бы о таких образах, как Орест, Этеокл. Первый из них — это воплощение в герое принципа приоритета отцовского права, а второй предстает перед нами защитником родины. Оба отражают существенные стороны жизни греков V в. Об Эсхиле можно сказать словами Белинского, что «он в своих героях олицетворял общие силы и стихии народной и общественной жизни».
Софокл дает художественные образы более многогранные, чем Эсхил, но он еще не пытается раскрыть внутренний мир героя, его интимную жизнь. Герои Софокла отражают греческую жизнь второй половины V в., но они носят еще нормативный характер, потому что автор воплощает в них в значительной мере то, что хотел бы видеть, а не то, что было на самом деле в жизни. В силу ограниченности своего классового мировоззрения Софокл не понял историческую закономерность развития жизни, и поэтому разрешение конфликтов у него нередко происходит в силу рока, а не свободной воли человека.
Еврипид в противоположность Эсхилу и Софоклу обращает пристальное внимание на изображение внутреннего мира человека. Он раскрывает его порой до самых глубоких тайников, показывая мучительные терзания человека, иногда доводящие его до катастрофы. Недаром Аристотель считал Еврипида самым трагичнейшим поэтом.
(Аристотель, «Поэтика, XII). Еврипид использует мифы, но трактует их согласно своему идейному замыслу, вносит в них социальные обстоя-тельства современной ему жизни. Глубокий интерес Еврипида к судьбе отдельного человека, к его внутреннему миру определялся, конечно, дальнейшим усилением индивидуализма в греческом обществе.
Еврипид сумел дать яркие индивидуализированные характеры. Они многогранны и предстают перед нами в различных ситуациях, мы их ви-дим во взаимоотношениях с разными людьми, мы представляем себе некоторых из них во всей их индивидуальной неповторяемости.
Таковы Ифигения, Медея, Федра, Алкеста, Андромаха, Гекуба и другие (характерно, что Еврипид лучше умел изображать женские характеры, а не мужские).
Но некоторые образы Еврипида схематичны, мало индивидуализированы, так как являются только рупором идей самого автора, не живут своей жизнью. Таковы Тесей в «Просительницах» и Демофонт в «Гераклидах». Эти образы являются тенденциозной агитацией за принципы афинской демократии, а не живыми людьми. Таков же Тиндар в трагедии «Орест», защитник принципа законности. Когда Еврипид просто обобщал в своих героях те или иные политические взгляды, принципы, но не облекал их плотью и кровью, то образы выходили бледные, неиндивидуализированные.
Еврипид большой мастер построения перипетии. Она у него всегда причинно мотивирована, жизненно оправдана, кроме концовок пьес, где в связи с мифологической традицией разрешение конфликтов нередко происходит, благодаря вмешательству богов.
Хор в трагедиях Еврипида не играет той огромной роли, как это характерно для пьес Эсхила. Хор у него поет чудные лирические песни, сочувствуя основному герою, но в разрешении конфликта он участия не принимает.
Еврипид не был до конца понят своими современниками, так как его довольно смелые взгляды на религию, природу и общество казались слишком новаторскими, выходящими за привычные рамки идеологии большинства.
Но этого трагика высоко оценили в эпоху эллинизма, когда особенный интерес привлекали его пьесы социально-бытового характера, такие как «Елена», «Ион», «Алкеста». Да это и понятно, так как в период эллинизма, когда распалась полисная система и сложились большие монархии, широкие народные массы были отторгнуты от участия в государственной жизни и на сцене уже стала невозможной постановка и разрешение сред-ствами искусства больших политических проблем. Тогда-то и стала развиваться бытовая драма, бытовая комедия, а для этих жанров такие пьесы Еврипида, как вышеуказанные, давали богатый материал и на них было чему поучиться эллинистическим драматургам.
Высоко ценили Еврипида в римском обществе. Уже в III в. до н. э. первый римский просветитель Ливий Андроник познакомил своих современников с трагедиями этого великого драматурга. Будучи сам греком, он стремился перенести на римскую сцену греческие трагедии и прежде всего трагедии Еврипида.
Римский поэт Энний (239—169 г. до н. э.) создавал трагедии, творчески используя достижения Еврипида в области театра. Из 20 известных нам заглавий его пьес 12 восходят к трагедиям этого греческого драматурга. Так он переделал для римской сцены трагедию Еврипида «Ифигения в Авлиде». Им создана была трагедия «Медея», от которой до нас дошел пролог и несколько стихов.
Трагедии Еврипида пропагандировались римским драматургом Акцием (170—ок. 85 г. до н. э.).
Сенека, видный философ и поэт Рима I в. н. э., создавал трагедии, ориентируясь на Еврипида, изображая людей больших страстей, показывая их мучительные конфликты. Но Сенека никогда не достигал в своих трагедиях той силы реалистического изображения души человека, которая характерна для Еврипида. Сенека был философ-стоик, моралист, и он часто кроил своих героев по этой философской мерке, тем лишая их жизненной правды.
Французские классицисты Корнель, Расин создавали трагедии на еврипидовские сюжеты, но они не были слепыми подражателями этого великого трагика. Они в мифологические образы вносили отражение современной им французской жизни. По глубине изображения душевных страданий человека, по силе поставленных конфликтов ближе всего к Еврипиду стоял Расин.
Трагедии Еврипида и до сих пор читаются с интересом, многие из них и сейчас нашли бы дорогу к сердцу советских зрителей. О трагедиях Еврипида можно сказать словами Пушкина, что они «прошли веков завистливую даль».