20-летию ГКЧПутча
Каждый год в годовщину путча августа девяносто первого средства массовой информации и, в первую очередь, телевидение восстанавливают в памяти хронологию тех трагических памятных дней. С годами обнаруживаешь, что некоторые детали и лица стираются из памяти даже у непосредственных участников этих событий. Недавно, просматривая документальный фильм «Август 1991. Версии» (название привожу по памяти), неожиданно возникла мысль, что поколение современных студентов, живущих в по-прежнему разделенном обществе, имеет мало шансов получить целостную картину той эпохи. Что происходило в «верхах» сегодня понятно всем – яростная борьба за власть и не желание всех причастных к ней нести ответственность за развал государства, который начался задолго до Беловежской встречи. А что «внизу»? Предпочитаю жизнь учить не по учебникам, поэтому и информация, приведенная ниже, – только из первых рук.
19 августа, дача, здесь выросли мои сверстники и я, сегодня мы неумолимо приближаемся к сорокалетнему рубежу, а когда-то вместе играли в одной песочнице. Компания, как и прежде, сплоченная, только численно удвоилась, потому что все давно обженились, и в песочнице играет уже следующее поколение. В этот день практически все – в отпуске. Утреннюю дачную тишину неожиданно нарушает душераздирающий крик – «Рената, переворот!». Рената – мать одного из нас, профессор каких-то социальных или общественных наук. Та, что кричит – тоже моя соседка, она первой услышала по телевизору сообщение о ГКЧП и предельно точно поставила диагноз происшедшему– переворот. Один из моих сверстников – старший офицер КГБ. Узнав о путче, он мгновенно одевается и срывается на электричку в Москву, без какого-либо приказа сверху. Мобильной или другой оперативной связи тогда еще не было, видать в их организации установлен такой порядок, – если что, – срочный сбор. После обеда он вернется и кратко объяснит причину столь быстрого возвращения, – «Полная ненадобность».
Итак, путч, т. е. переход власти к ГКЧП, уже объявлен. Информации – ноль, сплошное бездонное «Лебединое озеро». Все ходим неприкаянные. В конце концов, планируем вечером «посидеть» и подумать, как «обустроить» Россию, т. е. на тот момент пока еще Советский Союз. Главная тактическая задача – как добыть спиртное, время не простое – дефицит, талоны и пр., сейчас все это порядком подзабыто. И вдруг по радио (был какой-то не «заглушенный» канал) проникновенно обращается к «мужикам» тогдашний достаточно популярный депутат С. Станкевич с призывом к ночи идти к Белому дому, прихватив кофе и сигареты. Водку отставляем в сторону, хором говорим – едем. Однако в результате поехали только двое, оба доценты ведущих московских вузов. Термос прихватили, сигарет не нашли – не курим, и в машину. Приехали в Москву без каких-либо дорожных приключений, автомобиль бросили в километре от Белого дома, ближе не подъедешь, дальше пешком. Комендантский час уже объявили, понимаем, что в определенном варианте развития событий можем лишиться работы. К Белому Дому приближались по Калининскому проспекту (Ныне Новый Арбат) прямо по проезжей части в сравнительно неплотном целеустремленном и воодушевленном человеческом потоке, идем на подъеме. В последние годы в Москве регулярно проходили многотысячные митинги – демократия, призрачная свобода волеизъявления народа… У подступов к Белому дому – местами свалки из железного лома. Вокруг Белого Дома сравнительно неплотное живое человеческое кольцо. Подвыпивших не видать, в основном серьезные и интеллигентные лица. Местами встречаются группы молодежи, оживленно беседующие, и, судя по всему до конца не понимающие, куда попали. В целом тихо и спокойно, все ожидают неизвестность. У многих на поясе противогазы. От этого сделалось явно не по себе – у нас только термос. Все это как-то с демократией не увязывается. Инстинкт самосохранения подсказывает, что с нашей экипировкой бойцы мы плохие. По-сиротски обходим по контуру половину здания Верховного Совета, и там обнаруживаем единственный танк – тот самый, знаменитый Ельцынский. Возле него и расположились – все-таки броня рядом. Это была сторона здания, обращенная в сторону метро «Краснопресненская». Сколько прошло времени точно не помню – все в ожидании, танкисты восседают сверху на танке. Тишину оборвали одиночные выстрелы и очереди со стороны Калининского проспекта, что происходит – никто не понимает. В какой-то момент один из танкистов, получив по радио сообщение, выкрикнул – «Танки!», и в мгновение ока они буквально впрыгнули в свою железную крепость и задраили люк изнутри. Тишина восстановилась, кто-то затем сказал, что танки движутся со стороны метро, т. е., выходит, прямо на нас. Знаю, что в городе звук приближающихся танков слышен издалека, это помню по ночным репетициям военных парадов, а тут полная тишина. Стоять перед танком, потенциальной мишенью – полное безумие. Темнота кромешная, освещение не работает, и мы с приятелем двинулись вперед в свободное от толпы пространство и фактически на встречу обещанным танкам. Не стоит заблуждаться, это был не патриотический порыв, а инстинктивное движение в единственном направлении, не занятом уже плотной толпой. Мимо парка Павлика Морозова мы вышли к метро «Краснопресненская-кольцевая». У метро и на улице отдельные прохожие, не понятно, что делающие, местами милиция, никто никого не трогает. Танками и не пахнет, никто ничего не знает, сплошные догадки. Продолжая по инерции начатое поступательное движение, медленно «врубаемся», в какой хаос нас занесло. В конце концов, «просочившись» узким проходом между новой территорией Зоопарка и Филатовской детской больницей «высовываемся» на Садовое кольцо. Оценив ситуацию, понимаем, что комендантский час, судя по обстановке, – фикция. Патрулируют машины милиции, военных не видать, единичных прохожих никто не забирает. Осмелев, выходим на Садовое кольцо и движемся в сторону площади Восстания. Там человек десять, стоят кучкой, мы присоединяемся. Говорят, что в туннеле кого-то убили. Время за полночь. Вскоре раздается гул приближающейся бронетехники. Прибывают то группы, то одиночные машины различных моделей. Далее по направлению к Калининскому проспекту, где убили тех троих ребят, никто не едет. Какие-то машины остаются на площади, иные, постояв, возвращаются обратно в сторону площади Маяковского. Не надо быть специалистом военной стратегии, чтобы, наблюдая все это, понять, что войска в растерянности. Одна из машин БМП, на борту номер 512, встает возле нас и глушит мотор. Продолжительная пауза, из машины никто не долго высовывается, ощущение не из приятных. В какой-то момент на крыше БМП появляется солдат (может быть младший офицер – уже не помню), который не решается сойти вниз, а с нами, как с врагами, разговаривает в руках с автоматом Калашникова, сканирующим нас, безоружных собеседников. Присутствие женщин не вразумляет, и так продолжается около часа. В конце концов, наши убедительные аргументы действуют, дуло автомата уже смотрит в пол, а затем грозное оружие вовсе отправляется в машину. К началу рассвета противостояние переходит в братание, тут термос и пригодился. Из разговора с экипажем БМП № 000 и другими военными, машины которых мы «тормозили» на площади, вырисовывалась складная картина ночного бардака. Единственное, что военные точно понимали, – это то, что они в Москве. Улиц города и их названий они не знали и плохо ориентировались. Свою боевую задачу сформулировать не могли. Настороженное и несговорчивое поведение экипажа 512 в начале стало объяснимым – они боялись неизвестности не меньше нас.
В памяти запечатлелся еще один любопытный эпизод. Около полуночи на площади оказался мужчина с огромной видеокамерой, надо полагать, оператор иностранной компании. Он брал интервью у совсем молодого русского паренька, который на фоне БМП говорил по-английски с неописуемой проворностью. Я прикусил язык…
Где-то в шестом часу военные начали разъезжаться, а мы, переполняемые чувством исполненного долга, окрыленные возвращались на дачу. Там нас с завистью встречали как героев, а жены не поехавших с нами мужей называли их трусами.
По прошествии времени, события двадцатилетней давности обрастают легендами и версиями, многие хотят быть причастными к этим знаковым событиям. Вспоминаю, что уже через два дня после той трагической ночи в день всенародного ликования у Белого Дома всем желающим раздавали удостоверение защитника Белого Дома. Мы с приятелем закусили губы. Что же, Бог всем судья…
С годами точная хронология той ночи стирается, но никогда не сотрутся два самых сильных впечатления.
Первое, было страшно. Страшно с того момента, когда увидели противогазы, когда стреляли на Калининском, когда пробирались темными закоулками на площадь Восстания. Страшно было, когда по нужде не удавалось зайти в ближайший двор. Часовые, которые охраняли свою бронетехнику, с наставленными на нас автоматами не давали погрузиться в тень. Они боялись не меньше нашего…
И второе. С рассеянием ночной мглы чувство страха плавно перерастало в непередаваемое чувство неземной легкости и эйфории. А в голове свербело, – наверное, в 45-ом, советские солдаты также возвращались домой. В последующие двадцать лет подобных ощущений испытать не пришлось.
Вместо послесловия.
Спустя некоторое время упомянутый выше депутат С. Станкевич, отправился за кордон в бега, где он сейчас не знаю. Когда-то давно по ТВ видел интервью с ним из Польши, где он тогда скрывался.
Мой «боевой соратник» через пару лет попал на жернова финансовой авантюры, лишился квартиры, гаража и уехал в США на заработки. Успешно продолжает там работать, классный специалист, мечтает перевести бизнес в Россию. Финансовый кризис перечеркнул надежды.
Офицер КГБ продолжает работать в ФСБ. В постсоветском экономическом разбое не участвовал по принципиальным соображениям.
Один из нашей компании с объявлением путча срочно отправился покупать компьютеры, – цены тогда мгновенно упали (его возницей, кстати, был мой «боевой соратник»). Сейчас он – успешный ученый и бизнесмен.
В то лето рядом с нами снимал дачу мой приятель-сослуживец, гость нашей дачной компании. Как обнаружилось, в ту ночь он тоже стоял у Белого дома, кстати, в отличие от нас стоял с противогазом. Золотые руки и светлая голова. Спился, убит, раздет и выброшен из электрички по дороге на дачу в 2009 году.
Автор данных строк пережил девяностые на грани бомжатской жизни и только сейчас поднимается на ноги, скоро на пенсию.
А та проверенная десятилетиями компания медленно рассыпалась в безумные девяностые годы.
Москва, .
