Монтгомери Бернард, виконт Аламейнский | Montgomery Bernard viscount of Alamein. Мемуары фельдмаршала (стр. 15 )

Безусловно, основная задача моей стратегии на западном фланге состояла в сосредоточении крупных бронетанковых сил на юго-востоке от Кана, в районе Бергебю; это давало нам возможность удержать основные бронетанковые силы немцев на восточном фланге и тем самым способствовать продвижению [266] американцев на западе. Мы закрепились на этой высоте только после начала операции «Гудвуд» бронетанковыми подразделениями 2-й армии 18 июля. Как только танковая атака застопорилась из-за ожесточенного сопротивления противника, а также из-за того, что дожди превратили весь район в море грязи, я решил отказаться от этого наступления. Многие полагали, что операция «Гудвуд» должна была стать началом нашего плана по прорыву к Парижу с восточного фланга и что, коль скоро я этого не сделал, сражение следует считать проигранным. Однако позвольте мне, рискуя показаться скучным, еще раз уточнить. Мы никогда не собирались прорываться с плацдарма на восточном фланге. Неправильное понимание этой простой и в то же время основной идеи неоднократно вызывало трения между британскими и американскими деятелями. Вот что, к примеру, сказано о кампании на 32-й странице доклада Эйзенхауэра, датированного 13 июля 1945 года, который он сделал перед Объединенным комитетом начальников штабов:

«Тем не менее на востоке нам не удалось прорваться к Сене, а сосредоточение сил противника в секторе Кана не позволило нам создать там столь необходимый плацдарм. Благодаря достаточной гибкости наших планов мы смогли извлечь выгоду из такой реакции противника и вывести американские силы из района их дислокации на западе, пока британцы и канадцы отвлекали силы немцев на востоке. Затем, в течение июля, фельдмаршал Монтгомери продолжал оказывать непрестанное давление на противника силами 2-й армии».

Создается впечатление, будто британцы и канадцы потерпели поражение на востоке (в секторе Кана) и из-за этого вся работа по прорыву на западе досталась американцам. Такой упрек в адрес Демпси и 2-й армии ясно показывает, что Эйзенхауэр не сумел понять сути плана, с которым охотно согласился.

На протяжении всего периода ожесточенных сражений в Нормандии у нас не было намерений прорываться к Сене с восточного фланга; об этом ясно свидетельствуют многочисленные изданные мною приказы и распоряжения. Подобное неверное толкование существовало только в штабе Верховного главнокомандования, в то время как все высшие офицеры, отвечавшие [267] за ведение боевых действий в Нормандии, в том числе Бредли, имели точное представление об истинных задачах плана. Неправильное понимание стало причиной многочисленных разногласий, и недолюбливавшие меня члены штаба Верховного главнокомандования воспользовались этим для создания конфликтной ситуации в период развития кампании.

По-моему, одна из причин этого заключалась в том, что первоначальный план КОССАК{14}, по сути дела, состоял в прорыве из района Канна — Фалеза на нашем восточном фланге. Я отказался принять этот план и изменил его. Автор плана, генерал Морган, к этому времени стал заместителем начальника штаба Верховного главнокомандования. Он считал Эйзенхауэра богом; поскольку я отверг многие его планы, меня он поставил на противоположный конец небесной иерархии. Так были посеяны семена раздора. Морган и его окружение (стратеги, отстраненные от дел) при любой возможности пытались убедить Эйзенхауэра в том, что я настроен на оборону и что мы вряд ли пойдем на прорыв где бы то ни было!

Летчики, которым, как нетрудно понять, хотелось получить аэродромы на восточном фланге под Каном, всячески поддерживали все «фантазии» Моргана на этот счет. А некоторые летчики буквально испытывали счастье от представившейся возможности намекнуть, что не все идет так, как следует. Одна из проблем заключалась в самой организации командования. В пустыне «Маори» Конингем и я были равноправными партнерами — он командовал ВВС в пустыне, а я — 8-й армией. После взятия Триполи он остался в Северной Африке, где работал вместе с Александером, и мы вновь объединились только в 1944 году, когда оба оказались в Англии. И тут мы уже не были равноправными партнерами. Мало того что мой берет украшали две кокарды — я стал обладателем сразу двух беретов. Я был одновременно главнокомандующим 21-й группой армий и командующим сухопутными войсками в Нормандской операции. Таким образом, мне приходилось иметь дело с двумя представителями ВВС: главнокомандующим Ли-Мэллори и «Маори» Конингемом, возглавлявшим 2-е тактическое [268] командование, которое работало с 21-й группой армий. «Маори» был особенно заинтересован в получении аэродромов к юго-востоку от Кана. Эти аэродромы упоминались в плане и, с его точки зрения, имели первостепенное значение. Я не ругаю его. Но для меня они первостепенного значения не имели. В случае выигрыша в Нормандском сражении мы получали все, и аэродромы в том числе. Я сражался не за аэродромы — я сражался, чтобы выбить из Нормандии Роммеля. Конингем вряд ли мог понять это по двум причинам. Во-первых, в это время мы не виделись ежедневно, как это бывало в пустыне: на этом этапе я работал напрямую с Ли-Мэллори. Во-вторых, Конингем хотел получить аэродромы, чтобы разбить Роммеля, а я хотел разбить Роммеля, чтобы, помимо всего прочего, получить аэродромы. «Маори» с Теддером были старыми друзьями. Они вместе пережили тяжелые времена на Ближнем Востоке. Поэтому «Маори» пользовался благосклонностью Теддера — к тому же оба они были хорошими летчиками. Все это, как мне кажется, оказывало определенное влияние на Теддера и давало Моргану возможность получить в штабе Верховного главнокомандования союзных экспедиционных сил союзника, обладавшего преимуществом, которого сам Морган не имел, — опытом ведения боевых действий, пусть и не сухопутных.

К середине июля стало проявляться все нарастающее нетерпение со стороны прессы; журналистам казалось, что у нас царит застой. В начале июля потерпела неудачу первая попытка прорыва в сторону Кутанса, предпринятая Бредли. Затем началась операция «Гудвуд» в секторе Кана, и пресса восприняла ее как попытку прорыва на восточном фланге; и в этом качестве операция также казалась провалившейся. Я сам несу часть вины за сложившееся впечатление, потому что выглядел слишком довольным на пресс-конференции, которую дал в разгар операции «Гудвуд». Сейчас я это понимаю — честно говоря, я понял это довольно скоро после пресс-конференции. Суть проблемы состояла в следующем: мы с Бредли пришли к выводу, что не должны рассказывать журналистам всю правду о стратегии, лежавшей в основе нашего плана. Как сказал Бредли: «Надо улыбаться и держаться». Улыбаться становилось все труднее.

К 18 июля был окончательно составлен план операции «Кобра», завершавшей прорыв на американском фронте, и я одобрил его. [269]

Тут надо отметить, что на этом этапе погода в целом нам не благоприятствовала. С 19 по 22 июля на нас обрушился сильнейший шторм. Именно в то время, когда для осуществления наших планов и удержания инициативы мы нуждались в свежих дивизиях, эти дивизии оказались на кораблях, стоявших на якорях вдали от берега, не имея возможности высадиться. К 20 июля в таком положении находились четыре дивизии — две американские и две британские. Особенно тяжко пришлось 1-й американской армии; пришлось отказаться от использования американской искусственной гавани («Малбери») на участке «Омаха», урезать расходование боеприпасов, и Бредли на неделю отставал от графика наращивания сил и вооружений.

Пока наши операции разворачивались по намеченному плану, я постоянно следил за цифрами потерь. Они были следующими:

	22 июня
	Убиты	Ранены	Итого
Британцы	2006	8776	10782
Американцы	3012	15362	19374
			29156
	10 июля
	Убиты	Ранены	Итого
Британцы	2894	18314	22208
Американцы	6898	32443	39341
			61549
	19 июля
	Убиты	Ранены	Итого
Британцы	6010	28690	34700
Американцы	10641	51387	62028
			96728

Кроме того, к 19 июля мы эвакуировали из британского секторабольных.

Тем временем 1-я американская армия выходила на позиции, с которых она могла начать операцию по прорыву. Первоначально мы рассчитывали начать операцию с линии Сен-Ло — Кутанс. От этой идеи пришлось отказаться, и в конце концов Бредли решил [270] наступать с главного рубежа, шедшего по дороге Сен-Ло — Перье. Мы надеялись достичь этого рубежа к 11 июня (пятому дню операции), однако вышли на него лишь к 18 июля.

К этому времени британские силы продолжали неуклонно осуществлять свои задачи на восточном фланге. Ведя ожесточенные и непрерывные бои, они удерживали в секторе Кана основные силы противника. Чем больше задерживались американцы, тем настойчивее я приказывал англичанам усиливать ведение боевых действий; и ни разу от Демпси не поступило никаких жалоб. Следующая таблица позволяет понять, как хорошо выполняла свои задачи 2-я британская армия.

	Силы противника против 1-й американской армии	Силы противника против 2-й британской армии
Танковые дивизии	Танки	Пехотные батальоны	Танковые дивизии	Танки	Пехотные батальоны
15 июня	—	70	63	4	520	43
20 июня	1	210	77	4	430	43
25 июня	1	190	87	5	530	49
30 июня	1/2	140	63	7 1/2	725	64
5 июля	1/2	215	63	7 1/2	690	64
10 июля	2	190	72	6	610	65
15 июля	2	190	78	6	630	68
20 июля	3	190	82	5	560	71
25 июля	2	190	85	6	645	92

Противник пытался «огородить» нас в лесистой местности, находившейся в 15–20 милях в глубь от места вторжения. В течение какого-то времени это ему удавалось; однако добиться успеха можно было, только непрерывно посылая все новые резервы для латания дыр в обороне и ценой больших потерь в живой силе и технике. Вражеские резервы не позволяли нам достаточно продвинуться вперед в востоку и к югу от Кана, но их не хватало для того, чтобы противостоять наступлению на западном фланге. Иными словами, противник просто растрачивал свои силы. Как и в Аламейне, мы заставили его ввести в действие резервные силы на широком участке фронта; мы же теперь были готовы сосредоточить свои силы на узком участке и тем самым выиграть сражение.

Операция «Кобра» должна была начаться 20 июля; именно к этой дате я приказал завершить операцию «Гудвуд» на восточном [271] от Кана фланге. Но нас снова подвела погода, и фактически «Кобра» началась только 25 июля.

Мне было ясно, что, как только американское наступление наберет темпы, это будет иметь серьезные последствия для всего фронта противника. Линия его обороны прогнется, и он будет пытаться выровнять ее на новых рубежах. Я решил, что при этом он будет опираться на три основные позиции:

1. У Комона.

2. По линии реки Орн.

3. По высотам между Каном и Фалезом.

Поэтому я планировал нанести последовательные удары по ключевым пунктам на севере, где, как мне казалось, противник попытается «закрепить» свой левый фланг. Я отдал соответствующие приказы, и 2-я армия вначале перегруппировалась, а затем перенесла основную силу удара с крайнего левого фланга юго-восточнее Кана на крайний правый фланг у Комона. Это был сложный маневр, и 2-я армия прекрасно осуществила его.

Атака на Комон (операция «Блюкоут») должна была вестись 2 августа силами шести дивизий. Но ввиду неожиданно быстрого продвижения американцев я с согласия Демпси перенес ее на 30 июля.

Итак, 25 июля, в день, когда начался прорыв американцев, мы оказались на пороге великих событий. Теперь нам предстояло пожать посеянное ранее: стратегический план битвы за Нормандию должен был принести решающий успех. И тут, совершенно неожиданно, на нашем горизонте сгустились тучи.

26 июля Эйзенхауэр обедал в Лондоне с премьер-министром. Я не знаю точно, о чем именно шла речь на этом обеде. Вечером Эйзенхауэр написал мне, и, поскольку я знал о предубеждениях, существовавших на мой счет в штабе Верховного главнокомандования, одна строчка в его письме меня насторожила. Вот что там говорилось:

«Он (премьер-министр) постоянно повторял, что знает, что вы понимаете необходимость «поддерживать огонь» на фронте, когда развивается большое наступление».

Мне показалось, что Эйзенхауэр пожаловался премьер-министру на то, что я не понимаю, что делаю. На самом деле, как я [272] узнал позже, он сказал премьер-министру, что обеспокоен появившимися в американской прессе сообщениями, будто на долю британцев приходится меньше военных трудностей и меньше потерь. Он дал премьер-министру понять, что, с его точки зрения, британские силы на восточном фланге могут и должны вести более активные наступательные действия, что они сражаются не так, как должны, и в подтверждение привел цифры потерь. Это стало причиной множества проблем. Вечером следующего дня, 27 июля, премьер-министр пригласил нескольких ответственных лиц на ужин с Эйзенхауэром. Вскоре я узнал, что там произошло.

Эйзенхауэр пожаловался, что Демпси перекладывает все тяготы боев на американцев. Его внимание обратили на стратегическую основу моего плана: ведение ожесточенных боев на левом фланге с тем, чтобы оттянуть туда немецкие силы, и одновременное продвижение на правом фланге. Ему напомнили, что он сам одобрил эту стратегию и что она претворяется в жизнь; основные бронетанковые силы немцев постоянно удерживались на британском участке фронта. Опровергнуть эти аргументы Эйзенхауэр не мог. Затем он спросил, почему мы не можем начать масштабное наступление на обоих фронтах одновременно — как это делают русские. Ему указали, что плотность немецких войск в Нормандии примерно в 2,5 раза выше, чем на русском фронте, а наше превосходство в силе составляет всего лишь около 25 процентов, тогда как превосходство русских на Восточном фронте достигает 300 процентов. Совершенно очевидно, что наше положение не позволяет начать общее наступление по всему фронту; именно этого хотели бы немцы, но это никак не соответствовало бы согласованной нами стратегии. К этому времени (25 июля) мы уже начали операцию по прорыву на правом фланге. Общее наступление быстро набирает темп. 2-я британская армия продолжает вести бои, чтобы удержать немцев на левом фланге. Наконец, наступает момент, когда наша стратегия должна увенчаться успехом. Так в чем же проблемы?

Затем Эйзенхауэру сказали, что, если у него есть какие-то сомнения в том, что я веду сражение надлежащим образом, он должен недвусмысленно заявить об этом мне, что в его власти отдавать приказы, что он должен выложить карты на стол и точно объяснить [273] мне, чего он требует. Эйзенхауэр явно не решался. Тогда его спросили, не хочет ли он получить помощь от начальника Имперского генштаба. Хочет ли Эйзенхауэр, чтобы начальник Имперского генштаба передал мне его слова? Хочет ли Эйзенхауэр, чтобы начальник Имперского генштаба сопровождал его, когда он поедет ко мне? Эйзенхауэр отклонил все эти предложения.

Через несколько дней нам предстояло одержать победу, которую объявят самым великим достижением во всей истории войн. Роль, сыгранная британцами в этой битве, не бросалась в глаза, и в конечном итоге американская пресса преподнесла ее результаты как победу американцев. И с этим согласились. Но мы все знали, что, если бы не усилия, предпринятые на восточном фланге 2-й британской армией, американцам никогда не удалось бы совершить прорыв на западе. Битва за Нормандию велась по британскому стратегическому плану, и этот план успешно сработал благодаря первоклассной, слаженной работе всех участников — как британцев, так и американцев. Но в то время когда приближалась окончательная победа, в британских войсках стали циркулировать слухи о том, что, по мнению Верховного главнокомандующего, мы не взяли на себя должную часть военных тягот. Я не думаю, что этот великий и хороший человек, ставший теперь одним из моих лучших друзей, отдавал себе отчет в том, какие последствия имели его слова. С тех самых пор и до конца войны в отношениях между британцами и американцами постоянно присутствовали некие странные «ощущения». От замечаний, время от времени отпускавшихся Паттоном, легче не становилось. Когда Бредли остановил его в Аржантане, он заявил: «Пропустите меня на Фалез, мы скинем британцев в море и устроим им второй Дюнкерк».