Монтгомери Бернард, виконт Аламейнский | Montgomery Bernard viscount of Alamein. Мемуары фельдмаршала (стр. 7 )

Глава восьмая.

Сражение у Алам-Хальфы

31 августа — 6 сентября 1942 г.

В дополнение к плану, который я в общих чертах изложил выше, я довел до сознания личного состава 8-й армии, что не намерен терпеть «нытье». Этим термином я определял тот вид нарушения дисциплины, когда командиры ссылались на самые разные причины, помешавшие им выполнить поставленную перед ними задачу. В 8-й армии существовала тенденция подвергать сомнению приказы вышестоящих командиров. Каждый полагал, что разбирается в том или ином конкретном вопросе лучше своего начальника, и зачастую требовалось приложить немало усилий, чтобы добиться желаемого результата. Я твердо решил положить конец такому положению вещей. Приказы более не служили «основой для дискуссий». Их следовало неукоснительно выполнять.

Что мне теперь требовалось, так это сражение, которое прошло бы в полном соответствии с моими идеями, а не с теми, что исповедовали прежние командиры, воевавшие в пустыне. Более того, оно должно было завершиться нашей победой и пройти перед нашим наступлением, чтобы восстановить утерянное доверие к командованию офицеров и солдат. Только так обеспечивался высокий боевой дух, без которого невозможно одерживать победы в жестоких битвах. Вера в командование во многом определяла успех кампании.

Я получил под свое начало отличных бойцов, и мне не потребовалось много времени, чтобы это понять. 8-я армия состояла из закаленных боями дивизий. Но офицеры и солдаты не понимали, что происходит наверху, и это подрывало их уверенность в своих силах. «Храбрые, но растерянные» — так охарактеризовал их премьер-министр. [114]

Неуверенность вкупе с нытьем, от которого не удалось полностью избавиться (оно являлось одной из причин неуверенности), могли привести к опасным последствиям, а искоренить их могло лишь удачное сражение: сражение, в котором Роммель был бы разгромлен у всех на глазах, да еще с минимальными для 8-й армии потерями.

Сам я атаковать не мог, так что приходилось ждать, пока Роммель предоставит мне такую возможность. Однако для того чтобы использовать ее с максимальной пользой, требовалось правильно смоделировать его наступление и заранее определить, где и как мы нанесем ему поражение. Выяснилось, что эта задача не из сложных.

Моя разведка не сомневалась, что прорыв наших позиций будет осуществляться на южном фланге, после чего, повернув налево, бронетанковые соединения Роммеля двинутся к хребтам Алам-Хальфа и Рувейсат. Я согласился с этим прогнозом, и он стал основой всех моих планов. Мы достаточно четко представляли себе время, когда начнется наступление, направление главного удара и мощность группировки, которая его нанесет.

Я решил максимально укрепить оборону Алам-Хальфы силами 44-й дивизии и разместить наши танки южнее западной оконечности хребта. Убедившись, что главный удар наносится по Алам-Хальфе, я намеревался переместить танки на территорию между западными склонами хребта и позициями новозеландской дивизии на линии Аламейна. Я был так уверен, что этот маневр бронетехники понадобится, что приказал провести его генеральную репетицию, и, когда мы его действительно провели, 1 сентября, 400 танков заняли указанные им позиции и зарылись в землю за заслоном из противотанковых орудий калибра 57 мм. Был издан очень жесткий приказ, запрещающий бронетехнике атаковать противника. Упор делался на то, чтобы танки Роммеля взламывали нашу оборону, неся при этом тяжелые потери.

У меня не вызывало сомнений, что Роммель не смог бы просто обойти мои силы и двинуться на восток, к Каиру. Мои четыреста танков пошли бы следом, и армия Роммеля, зажатая со всех сторон, была бы полностью уничтожена. [115]

Тогда же я решил, что край южного фланга следует сделать мобильным: 7-й танковой дивизии предлагалось оборонять широкий участок фронта с тем, чтобы организованно отступить под натиском превосходящих сил Роммеля. А после поворота этих сил влево, к горному хребту Алам-Хальфа, 7-я дивизия должна была наносить контратакующие удары с востока и юга. Генерал Хоррокс уже прибыл из Англии, принял командование 13-м корпусом, так что за левый фланг я мог не беспокоиться, знал, что детали плана будут проработаны на самом высоком уровне. Я настаивал на том, чтобы в этом сражении его 13-й корпус и особенно 7-я бронетанковая дивизия понесли минимальные потери. Этим частям отводилась заметная роль в нашем грядущем октябрьском наступлении, и я поделился с генералом Хорроксом моими идеями относительно этого наступления. Конечно же, он воспринял их с присущим ему энтузиазмом.

Приведенная схема служит наглядной иллюстрацией этого сражения. Наступление Роммеля развивалось именно так, как и предполагали солдаты и офицеры 8-й армии. Мы сражались в точном соответствии с моим планом. Как только ударная группировка Роммеля наткнулась на мощные оборонительные позиции новозеландской дивизии на востоке, ее продвижение вперед сразу же застопорилось. Мы получили возможность обстреливать ее со всех направлений, а авиация начала бомбить с воздуха. Эффективность наших действий оказалась столь высока, что через несколько дней, понеся значительные потери в танках и бронетранспортерах, противнику пришлось задуматься об отступлении.

Наиболее существенным фактором, вынудившим Роммеля отдать приказ об отступлении, стали действия наших летчиков под командованием маршала авиации Конингема. Сухопутные войска и военно-воздушные силы действовали по единому плану, координируя свои усилия, наши штабы находились рядом. Когда я прибыл в пустыню, у меня сложилось впечатление, что эти два рода войск воюют независимо друг от друга, и командование 8-й армии не понимает истинного предназначения военной авиации. Это сражение снова сблизило нас, и в дальнейшем мы поддерживали самое тесное взаимодействие. [116]

Важным фактором общего успеха стало и решение Теддера послать «Веллингтоны» на бомбежку Тобрука в самый разгар сражения. Тем самым Роммель лишился возможности быстро пополнять запасы горючего и боеприпасов. Именно это заставило его отдать приказ об отступлении. Его войска уже понесли большие потери, а недостаток бензина не позволил ему перегруппировать силы и нанести новый удар. Теддер обрубил ему хвост.

Когда разработка плана оборонительных действий была закончена и началась его реализация, я получил возможность сосредоточиться на обдумывании нашего наступления.

Войска Роммеля атаковали ночью 31 августа. Я лег в обычное время и крепко спал, когда вскоре после полуночи началось наступление немцев. Де Гинган рассказывает о той ночи свою версию. Он решил разбудить меня и доложить новости. Я вроде бы проснулся, сказал: «Прекрасно, лучше быть не может» — и снова заснул. Встал, как всегда, позавтракал в обычное время. Я этого не помню, но готов ему поверить. Я твердо знал, если все будут исполнять полученные приказы, мы должны выиграть эту битву. От меня требовалось только одно: контролировать, чтобы в этом бою, первом, который вела 8-я армия под моим командованием, все действовали в строгом соответствии с разработанным мною планом.

Когда мне стало ясно, что войска Роммеля сильно потрепаны, я отдал приказ нанести удар на юго-восток с участка фронта новозеландской дивизии, с тем чтобы закрыть брешь, которая образовалась на нашем фронте в ходе немецкого наступления. Противник отреагировал тут же и очень активно: начал отступать в сторону наших минных полей, через которые немцы уже прошли, наступая. Мы оставили их в покое, я посчитал, что на том сражение и окончено. Более того, меня очень устраивало, что основные силы Роммеля сосредоточены на южном фланге нашего фронта, поскольку я предполагал наносить главный удар в ходе предстоящего наступления на северном фланге. Я помню, как Хоррокс оспоривал мое решение, говоря, что врагу досталась не только заминированная нами территория, но и несколько командных высот, с которых просматривается расположение наших войск. Я ответил, что он должен заняться созданием [117] новых минных полей для своего корпуса. Что же касается командных высот, вроде Хаймеймата, меня устраивало, что они остались за Роммелем. Он мог наблюдать за тем, как мы готовим наступление на южном фланге: там все делалось для введения противника в заблуждение.

Меня иногда критиковали за то, что я не воспользовался отступлением Роммеля и не отдал приказа о немедленном наступлении 8-й армии. Я не сделал этого по двум причинам. Во-первых, меня не устраивал уровень подготовки солдат и офицеров, не было создано и необходимых материально-технических резервов. Требовалось время, чтобы довести до нужного уровня и то, и другое. Во-вторых, мне не хотелось заставлять Роммеля отступать на прежние позиции в Агейле. Если мы собирались выполнить порученное нам дело, следовало заставить его остаться, как говорится, в чистом поле, дать ему бой и разбить наголову. Ранее такого с ним не случалось. Он часто отступал, но всегда по организационным причинам. Не вызывало сомнений, что нам выгодно навязать ему сражение, когда мы будем к нему готовы, причем его войска будут находиться достаточно далеко от своих баз снабжения, тогда как мы — рядом со своими базами. Именно так и сложилась бы ситуация, если он оставался в Аламейне.

Таким образом, битва у Алам-Хальфы закончилась именно так, как мы хотели. Действия 13-го корпуса на южном фланге заслуживали всяческих похвал. Хоррокс провел этот бой в полном соответствии с разработанным планом, показав себя блестящим тактиком. Он рассказывает историю о том, как я, когда все закончилось, сначала похвалил его, а потом начал объяснять, что он сделал неправильно и как нужно командовать корпусом в бою.

В 1955 году я с интересом прочитал книгу фон Меллентина «Танковые сражения». Автор во время описываемых событий служил в штабе Роммеля. Вот что он пишет о сражении у Алам-Хальфы: «...Поворотный пункт войны в пустыне, первое в долгом перечне поражений на всех фронтах, которые в конечном итоге привели к капитуляции Германии».

Конечно же, из этого сражения нами были извлечены важные уроки. Это была «армейская» операция. Сила 8-й армии основывалась на четком плане действий ее соединений и жестком [118] контроле происходящего со стороны штаба армии. Солдаты и офицеры на собственном опыте убедились, сколь необходимо наличие одного, и только одного, руководящего центра, который и определяет их судьбу. Это сражение наглядно доказало им, что я могу быть таким центром.

8-я армия в основном состояла из гражданских лиц, надевших военную форму, а не из профессиональных солдат. И все они, до последнего, были такими гражданскими, которые читали газеты. И у меня сложилось мнение, что для управления этими людьми требуется не только руководящий разум, но и некий символ, другими словами, не только командир, но и талисман, приносящий удачу. И начал сознательно работать над этой второй составляющей. Я не сомневался, что будет очень даже неплохо, если они будут узнавать меня, знать, что вот тот самый человек, который ведет их в бой. Подчиняться обезличенному командующему трудно. Я чувствовал, что они все должны знать, каков я из себя. Этот анализ может показаться излишне академичным, проделанным в тиши кабинета. Но таким он, собственно, и был, и я не вижу в этом ничего зазорного. Действительно, пришлось искать наилучший способ руководить этими людьми, добиваться от них наибольшей отдачи, создать из них эффективную и сплоченную команду, способную решать задачи, которые я намеревался перед ними ставить; а задачи эти, я знал, будут очень непростыми. Но с готовностью признаю, что находиться в центре внимания подчиненных мне было очень даже приятно. Я не только старался им что-то дать, в данном случае ощущение общности, единого целого, но сам приобретал столь необходимый опыт, видя, что мне удается все лучше узнавать и чувствовать их, я наблюдал, как растет их боевой дух и физически ощущал нарастающую любовь ко мне. Я начинал сражение у Алам-Хальфы в австралийской шляпе прежде всего потому, что лучшего головного убора для пустыни просто не найти, но скоро меня начали по ней узнавать — во всяком случае, за пределами участка фронта, который занимали австралийцы. Позднее, как читателям, возможно, известно, я сменил шляпу на черный берет, опять же прежде всего из практических соображений.

А две кокарды на берете появились в общем-то случайно, но я быстро отметил их функциональную значимость, и шутка [119] танкистов одного из бронетанковых полков, которые вручили мне этот берет, превратилась в отличие, по которому меня узнавали в пустыне. Я вскоре понял, что прибытие на тот или иной участок фронта двухкокардового берета подстегивало солдат и офицеров: они знали, что я здесь, что я лично интересуюсь их делами, что не сижу в глубоком тылу, издавая приказы. Берет оказался куда эффективнее любого парадного мундира. Он стал, если хотите, моим фирменным знаком. И к тому же в нем было очень удобно.

Вновь отмечу, что сражение у Алам-Хальфы стало свидетельством отказа от прежней доктрины, согласно которой любое наступление Роммеля мы встречали контратакой своих танков. Имея недостаточно подготовленный личный состав и вооружение невысокого уровня, следовало выбирать и соответствующую тактику. Я отказался от соблазна сразу же развить наш успех, потому что такие поспешные действия шли вразрез с моими долговременными планами.

И наконец, следует отметить, что успешная битва, прошедшая именно так, как и предрекало высшее командование, вызывает подъем боевого духа. Как я и обещал, мы победили с минимальными потерями. В данном случае подъем боевого духа имел огромное значение. За мои несколько дней пребывания в пустыне мы избавились от неопределенности, осуществляя жесткое руководство из штаба армии и объявив о реорганизации, которая приведет к победе в войне в пустыне. Все это, конечно же, вызвало у личного состава чувство облегчения. Однако сомнения все равно оставались: выглядит все неплохо, звучит неплохо, но даст ли результат? Было, конечно, огромное желание приложить все силы, чтобы результат был, с каждым новым днем росла уверенность в успехе. Но именно Алам-Хальфа заставила армию поверить в мои методы, если хотите, мои пророчества, заложила прочный фундамент победы в Аламейне.

В общем, в сражении у Алам-Хальфы я достиг всего, чего хотел. Помимо восстановления боевого духа, 8-я армия прошла первое серьезное испытание при новом командующем. Командиры, штабы, войска, начиная с меня и заканчивая последним солдатом, сработали как единое целое и в тесном взаимодействии с военно-воздушными силами добились успеха. [120]

Когда сражение закончилось, в письме одному из моих друзей, оставшихся в Англии, я написал следующее: «Моя первая встреча с Роммелем ожидалась с интересом. К счастью, я успел восстановить порядок и подготовить план действий, так что разобраться с ним труда не составило. Я чувствую, что мы выиграли партию, в которой он сделал первый ход. В следующей партии первым придется ходить мне, при счете один — ноль в мою пользу».

Мы возобновили подготовку к битве при Аламейне, но некоторые вопросы потребовали незамедлительного решения, и пришлось, не откладывая, заняться ими.

При подготовке 8-й армии к грядущим сражениям я решил сосредоточиться на трех ключевых моментах: лидерстве, оснащении и подготовке. Во всем ощущался дефицит. Ситуация с оснащением находилась под контролем. Я знал — Александер проследит, чтобы мы получили все необходимое. Подготовке личного состава уделялось самое пристальное внимание. Я очень быстро понял: хотя в 8-й армии служат отличные парни, их подготовка оставляет желать лучшего. Сражались они много, учились воевать мало. Мы только что одержали серьезную победу, до добились ее в позиционном сражении. Я не мог бросить войска в полномасштабное наступление без серьезной боевой подготовки. Я помню, какой испытал шок, когда, посетив одну из частей, спросил ее командира, учит ли он своих людей ведению боевых действий и как это делается. Командир без запинки ответил, что возложил эту задачу на своего заместителя. Позже я подошел к этому заместителю и сказал: «Как я понимаю, вы отвечаете за обучение офицеров вашей части. Расскажите мне, как проводятся занятия». Он ответил, что он никаких занятий не проводил, это дело командира части. Я тут же приказал найти этой части нового командира, поскольку никакая подготовка офицерского состава не велась.

В высших эшелонах командования мне хотелось иметь трех первоклассных командиров корпусов. В 13-м корпусе такой командир у меня был, Хоррокс, который оправдал возлагаемые на него надежды в битве у Алам-Хальфы. Я решил снять Рамсдена с 30-го корпуса и попросил прислать генерал-майора сэра Оливера Лиза, который тогда возглавлял гвардейскую бронетанковую [121] дивизию, расквартированную в Англии. Он тут же прилетел, и я ни разу не разочаровался в своем выборе: Лиз прекрасно проявил себя и в Аламейне, и в тунисской кампании, и на Сицилии. После длительных консультаций с Александером я согласился отдать 10-й корпус, мои элитные части, сформированные по подобию Бронетанковой армии Роммеля, в руки Ламсдена. Ранее он командовал 1-й бронетанковой дивизией, сражавшейся в пустыне, и на Ближнем Востоке о нем отзывались очень высоко. Я плохо его знал, а потому не мог относиться к нему с полным доверием, однако прислушался к совету других. Я уже перетащил из Англии двух новых командующих корпусами и не хотел, чтобы 8-я армия думала, что ни один из ее старших офицеров не достоин повышения. Я также счел необходимым поставить нового командира во главе 7-й бронетанковой дивизии и попросил назначить на эту должность Хардинга из штаба ближневосточной группировки в Каире.

Для успешного начала и развития нашего наступления прежде всего требовалось пробить брешь в оборонительных рубежах Роммеля, а потому следовало уделить особое внимание артподготовке. Я пришел к выводу, что моему штабу необходим новый начальник артиллерии. Когда я сказал об этом одному старшему офицеру штаба ближневосточной группировки в Каире, тот ответил, что мой нынешний начальник артиллерии — милейший человек да к тому же чемпион по гольфу. Я согласился с тем, что он очень мил, но добавил, что играем мы вовсе не в гольф. И попросил прислать из Англии бригадного генерала Киркмана, которого считал лучшим артиллеристом британской армии (теперь он генерал сэр Сидни Киркман и руководит гражданской обороной в министерстве внутренних дел).

Мне также требовался первоклассный главный капеллан. После долгих поисков мы остановили свой выбор на Хьюзе, который служил главным капелланом дивизии. Я никогда не сожалел о принятом решении. Хьюз оставался со мной до конца войны. Потом он стал главным капелланом сухопутных войск, первым армейским капелланом, занявшим столь высокий пост. Сегодня он викарий в Рипоне. Он был идеальным армейским падре и стал одним из моих ближайших друзей. Он рассказывает забавные истории о нашей первой встрече. [122]

Мое административно-хозяйственное управление возглавлял бригадир Робертсон, теперь генерал сэр Брайан Робертсон, председатель комитета по транспорту Великобритании. Я хорошо его знал с той поры, когда он учился у меня в штабном колледже в Кэмберли. Он был исключительно одаренным офицером, и я никогда не беспокоился за порученный ему участок работы. Он подобрал себе компетентного помощника, подполковника Майлса Грэма, теперь генерал-майора сэра Майлса Грэма. Когда Робертсон ушел от меня, получив повышение по службе, Грэм занял его место и оставался со мной до конца войны.

Еще необходимо упомянуть Белчема. Когда я возглавил армию, он работал в оперативном отделе штаба. Блестящий офицер, он какое-то время работал в штабе бригады, потом командовал танковым полком, но в конце концов вернулся в штаб армии и до конца войны возглавлял оперативный отдел.

Наконец у меня дошли руки и до разведывательного отдела штаба армии. Я нашел там майора Королевского гвардейского драгунского полка по фамилии Уильямс (теперь бригадный генерал , ректор Роудс-Хаус, Оксфорд). Он был профессором в Оксфорде и отличался блистательным умом. Как мы увидим ниже, именно разговор с ним натолкнул меня на идею, которая позволила нам одержать победу в битве при Аламейне. Тогда он не был начальником разведывательного отдела, но я твердо решил, что он им станет. Уильямс также прошел со мной всю войну.

Изучив положение с командным составом и внеся необходимые коррективы, я пришел к выводу, что собрал команду, которая без труда может решить любые поставленные перед ней задачи. Некоторые из этих людей оставались в моем штабе до конца войны, в частности де Гинган, Грэм, Хьюз, Белчем и Уильямс.

В военное время, если командующему, который добивается успеха на полях сражений, удается создать надежную команду, он просто обязан брать с собой основных ее членов при новом назначении. Вышеупомянутые пять офицеров отправились со мной в 21-ю группу армий после того, как меня перевели туда из 8-й армии. У меня не было времени, чтобы создать новую команду при подготовке высадки в Нормандии.

Зная, что нас ждет впереди, я после завершения сражения при Алам-Хальфе прикрепил к стене моего фургона три цитаты. [123]

Они оставались там во время долгого путешествия из Аламейна в Берлин и теперь по-прежнему висят на том же месте: фургон стоит рядом с моим домом в Гэмпшире. Вот они:

Молитва сэра Френсиса Дрейка, вознесенная в утро атаки на Кадис 1587 года О, Господь, когда Ты допускаешь своих слуг приниматься за большое дело, дай нам также знать, что это не начало, а продолжение прежнего, и так будет, пока не закончим мы свое дело во славу Твою. Джеймс Грэм, маркиз Монтроз 1612–1650 Тот либо слишком опасается судьбы Иль мало думает, Кто не рискует ставить все на карту — Все выиграть или проиграть. Шекспир, «Генрих V», действие IV, картина I О, Бог сражений! Закали сердца моих солдат. [124]

Глава девятая.

Битва при Аламейне

23 октября — 4 ноября 1942 г.

Сражение при Алам-Хальфе помешало нашим приготовлениям к наступлению и отодвинуло его на более поздний срок. Однако и польза от него была огромная. До Алам-Хальфы в войсках уже зрело понимание, что все приказы надо исполнять, потому что там почувствовали крепкую руку командования. По той же причине наблюдался и общий подъем боевого духа. Думаю, в глубине души солдаты и офицеры понимали: если мы потерпим поражение у Алам-Хальфы, то, скорее всего, потеряем Египет. Им часто говорили, что все будет так-то и так-то, но теперь они хотели, чтобы им не только что-то пообещали, но и показали. У Алам-Хальфы им и пообещали, и показали, и после этого сражения 8-я армия поверила в то, что при новом командовании она уже никогда не потерпит поражения.

После сражения у Алам-Хальфы у нас была сложная задача. Мы стояли лицом к лицу с основными силами Роммеля между морем и впадиной Каттара на участке протяженностью примерно 45 миль. Враг укрепил свои оборонительные порядки на беспрецедентном для войны в пустыне уровне. Оборона армии Роммеля держалась, в том числе и на мощных минных полях. Открытых флангов не было. И от 8-й армии, переходящей в наступление, требовалось:

первое — пробить брешь в оборонительных порядках противника;

второе — вывести через нее на оперативный простор в тылу врага 10-й корпус с его танками и моторизированной пехотой;

третье — развить наступление и уничтожить армию Роммеля. [125]

Задача была неимоверно сложной. Как мы могли обеспечить элемент внезапности?

Казалось невозможным скрыть от врага тот факт, что мы намерены перейти в наступление. Я решил сделать упор на тактическую внезапность, постараться скрыть от противника те участки фронта, где мы нанесем главный удар, и точное время начала наступления. Это потребовало создания специального плана по введению противника в заблуждение, и ниже я расскажу о предпринятых нами мерах.

Далее, мне хотелось начать наступление в период полнолуния. Наличие у противника мощных минных полей требовало, чтобы войска видели, что они делают. Период убывающей луны меня не устраивал, поскольку я предполагал, что для прорыва обороны нам потребуется как минимум неделя изнурительных боев. Так что речь могла идти только о периоде растущей луны. Выходило, что в каждый из месяцев мы могли начать операцию лишь в узком, в несколько дней, временном диапазоне. Из-за задержки, вызванной подготовкой к отражению наступления Роммеля, в сентябре мы не успели провести подготовку, гарантирующую достижение успеха. А я считал, что неудач быть больше не должно. Солдаты и офицеры 8-й армии вели суровую жизнь. На их долю выпадало слишком мало радостей, но они с этим мирились. Им хотелось лишь одного — успеха в боевых действиях, и я дал себе слово, что на этот раз они получат его в полной мере. Народ Британии тоже жаждал успеха. Слишком долго он видел только неудачи или, в лучшем случае, частичные успехи. Но для того чтобы одержать серьезную победу требовалось время. Время, чтобы получить в достаточном количестве новое вооружение, обучить личный состав пользоваться им, провести учения, отрабатывая те маневры, которые следовало выполнять в ходе реальных боевых действий. По прибытии я обещал 8-й армии, что не начну наступления, не убедившись, что мы полностью к нему готовы. И мы не могли завершить подготовку раньше октября. Период полнолуния начинался 24 октября. Я решил начать наступление 23-го и сообщил об этом Александеру. Уайтхолл отреагировал немедленно. Александер получил указание премьер-министра начать наступление в сентябре, чтобы согласовать его с наступлениями русских и намеченной на начало ноября [126] высадкой войск союзников на западной части северного побережья Африки (операция «Факел»). Александер приехал ко мне, чтобы обсудить ответ. Я сказал, что к сентябрьскому полнолунию мы не успеем завершить подготовку и наступление захлебнется: если же мы подождем октября, я гарантировал полный успех. С моей точки зрения сентябрьское наступление было безумием. Следовало ли идти на такой шаг? Александер полностью меня поддержал, как, впрочем, и всегда, и в ответе содержались нужные мне строки. В личной беседе я сказал Александеру о своем обещании солдатам не начинать наступление раньше октября. Поэтому, если бы Уайтхолл продолжал настаивать на сентябрьском наступлении, им бы пришлось искать другого командующего. Но мои акции после Алам-Хальфы были очень высоки. О переносе наступления на сентябрь речь больше не заходила.

План наступления

Ходят слухи, что планы наступления в Аламейне и последующих операций в Африке готовились Александером и штабом ближневосточной группировки, а я их просто выполнял. Это неправда. Наступление в Аламейне и последующие операции разрабатывались штабом 8-й армии. Я постоянно держал Александера в курсе всех наших дел. Он не вдавался в подробности наших планов, не предлагал собственных, абсолютно доверял мне и моему штабу. Узнав, что мы хотим, всячески нас поддерживал, никогда не отказывал ни в каких просьбах, без этой щедрой и постоянной поддержки мы бы не смогли выполнить поставленных перед нами задач. С моей точки зрения, он был идеальным командующим ближневосточной группировкой. Мне он доверял.

Первоначальный план операции был подготовлен в первые дни сентября, сразу же по окончании битвы у Алам-Хальфы. По этому плану предполагалось одновременно атаковать противника на обоих флангах. Главный удар наносился силами 30-го корпуса (Лиз) на северном фланге. Я планировал пробить два коридора сквозь минные поля и оборонительные рубежи противника. 10-му корпусу (Ламсден) надлежало пройти по этим коридорам и, выйдя в тыл немецкой армии, перерезать пути [127] снабжения. Бронетехнике Роммеля пришлось бы атаковать, и я надеялся, что при этом она будет уничтожена. Коридор пришлось бы пробивать через линию обороны, глубина которой, с учетом минных полей, составляла пять миль.

На юге 13-му корпусу (Хоррокс) поручалось прорывать оборону противника в тесном контакте с 7-й бронетанковой дивизией, с тем чтобы не дать противнику снять свою бронетехнику с этого направления и таким образом облегчить 10-му корпусу выход на оперативный простор на севере.

13-й корпус не должен был понести тяжелых потерь, а 7-я бронетанковая дивизия сохранила бы большую часть своих танков и смогла бы участвовать в мобильных операциях после прорыва вражеской обороны. Как еще будет отмечено, мой план отличался от традиционной тактики войны в пустыне, когда главное наступление организовывалось на южном фланге или том, что находился в глубине материка, с последующим разворотом прорвавшейся группировки и выходом к морю. Я исходил из того, что при атаке на южном фланге войскам остается только одно направление движения — на север. Тот факт, что именно эта тактика выбиралась всеми предыдущими командующими, убедил меня в необходимости найти другой вариант. Я планировал нанести удар не на левом, не на правом флангах, а чуть правее центра. В этом случае после прорыва я мог направить войска как вправо, так и влево, в зависимости от складывающейся ситуации. Это решение не вызвало энтузиазма в штабе ближневосточной группировки, и на моего начальника штаба оказывалось немалое давление с тем, чтобы он переубедил меня. Александер в этом споре не участвовал. Он понимал смысл моих предложений и полностью их поддерживал.

Я внимательно наблюдал за боевой подготовкой войск, и мне становилось все очевиднее, что 8-я армия не обучена воевать. Собственно, на обучении никто никогда и не настаивал. Большинство командиров продвигались по служебной лестнице благодаря личным заслугам или потому, что более подходящих просто не было. Многие из них уже занимали должности, которым не соответствовали, и лишь единицы могли обучать подчиненных. К концу сентября у меня возникли серьезные сомнения [128] в том, что эти войска способны решить поставленную задачу. План я предлагал простой, но, возможно, слишком честолюбивый. Мне стало понятно, что, если я не проявлю предусмотрительности, дивизии и другие части получат задачи, которые не смогут выполнить в силу своей необученности. С момента своего формирования 8-я армия потеряла убитыми и раненымичеловек, а на подготовку пополнения выделялось слишком мало времени.

Осознав это, я принял быстрое решение. 6 октября, когда до начала сражения оставалось чуть больше двух недель, я изменил план операции. Мой первоначальный план основывался на уничтожении бронетанковых соединений Роммеля; предполагалось, что оставшуюся часть его армии можно будет взять голыми руками. План этот лежал в русле общепринятой в то время военной стратегии. Я решил действовать в обратном порядке, радикально изменив концепцию сражения. Модифицированным планом предлагалось сдерживать танки противника и параллельно методично уничтожать его пехотные дивизии, которые, собственно, и держали оборонительные рубежи. После того как пехота будет «раздавлена», выходом наших войск во фланги и тыл бронетехника противника будет отрезана от баз снабжения. Эти операции можно было организовать, опираясь на ряд надежных баз, и их реализация не выходила за пределы возможностей 8-й армии. Я, разумеется, не рассчитывал, что танки противника будут бездействовать, наблюдая на разгромом пехотных дивизий: наверняка не обошлось бы без мощных контратак. Но меня этот вариант как раз и устраивал, поскольку лучший способ уничтожить танки противника — заставить их атаковать хорошо укрепленные позиции. Я намеревался расположить свои танки вне зоны активных боевых действий по уничтожению пехоты противника. Тем самым я обращал наличие минных полей противника в свою пользу, поскольку они препятствовали движению танков. Оставалось только закрыть своей закопанной в землю бронетехникой проходы в минных полях, и тогда танки Роммеля не смогли бы помешать уничтожению его пехоты. Успех всей операции зависел главным образом от того, сумеет ли 30-й корпус пробить коридоры в оборонительных порядках противника и обеспечить тем самым [129] выход бронетанковых дивизий 10-го корпуса на оперативный простор. Я не сомневался: если удастся без особой задержки провести через созданные коридоры бронетехнику, сражение будет выиграно. Сможем ли мы это сделать? Чтобы гарантировать успех, я намеревался бросить в коридоры бронированные дивизии 10-го корпуса непосредственно на плечах пехотных дивизий 30-го корпуса, до того как знал бы наверняка, что коридоры свободны. Более того, я приказал: если через день после начала наступления, 24 октября, коридоры не будут свободны, бронетанковым дивизиям придется самим пробиваться за западную границу минных полей. Этот приказ не вызвал энтузиазма в танковых частях, но я собирался проследить, чтобы он был в точности выполнен.

Ниже будет показано, как из-за нерешительности некоторых старших командиров в выполнении этого приказа мы едва не проиграли сражение.

В главе восьмой я упоминал о майоре Уильямсе из разведотдела, который поразил меня своими исключительными способностями. Все, кто прослужил со мной до конца войны, знали его как Билла Уильямса. В одной из наших бесед в те дни он обратил мое внимание, что позиции, которые занимали противостоящие нам немецкие и итальянские войска, напоминали корсет. Если итальянские войска стояли на передовой, то немецкая пехота и десантники располагались между ними, а иногда и сзади, поскольку, если доходило до серьезного боя, надежность итальянских солдат оставляла желать лучшего. Идея Билла Уильямса состояла в том, чтобы четко определить участки фронта, которые занимают немцы, и прорываться на чисто итальянских участках. Этот блестящий анализ и великолепная идея стали основой общего плана по уничтожению пехоты противника и проложили дорогу к победе при Аламейне.

Дезинформационный план

Разрабатывая и вводя в действие дезинформационный план, мы ставили перед собой две цели:

а) как можно дольше скрывать от противника наше намерение начать наступление; [130]

б) когда скрыть намерение станет невозможным, не позволить противнику определить место, время и направление нашего главного удара.

Для того чтобы скрыть наши истинные намерения и передвижения войск на севере, мы создавали видимость активной подготовки наступления на юге.

Дезинформационный план претворялся в жизнь в масштабе армии. Огромное внимание придавалось мельчайшим деталям, потому что любая неточность могла сорвать весь замысел. Чтобы проделать всю эту гигантскую работу в очень сжатые сроки, потребовалось тщательное планирование плюс использование значительных людских и транспортных ресурсов. Было налажено массовое производство муляжей, подготовлены специалисты, в операции участвовали многие сотни автомобилей. Благодаря всем этим компонентам план полностью удался, за что соответствующие службы заслуживают огромной благодарности.

Одним из элементов «визуальной дезинформации» стало создание и постоянное поддержание высокой плотности транспортных средств на северном фланге, который занимал 30-й корпус. К 1 октября там установили все необходимые муляжи грузовиков, хранилищ боеприпасов, орудий, и так далее. Ночью, за день перед наступлением, когда дивизии уже сосредотачивались для атаки, на место муляжей установили настоящую технику. Сами муляжи отвезли в тыл, где установили на место настоящей техники, для того чтобы на фотографиях, которые делали самолеты противника, ничего не изменилось. Всю эту работу координировал Чарльз Ричардсон, очень одаренный офицер организационного отдела штаба 8-й армии (теперь генерал-майор , с недавнего времени начальник Колледжа военных наук).

Подготовка наступления потребовала создания крупных складов в северном секторе. К примеру, один из них разместили около станции Аламейн, на нем сосредоточилось около шестисот тонн продовольствия, 2000 тонн горюче-смазочных материалов, 420 тонн инженерного имущества. Мы принимали особые меры для того, чтобы противник не узнал о существовании и местонахождении таких складов. Вот и этот сверху выглядел ничем не примечательным местом. Фотоснимки фиксировали лишь [131] несколько ям да окопов. Маскировочными средствами склады удалось полностью скрыть. Эта часть операции по праву считалась триумфом армейских маскировщиков.