Заседание секции № 2 «Реализация решений Конституционного Суда Российской Федерации» (стр. 3 )

И вот первый пункт: кому надо мониторить? Ученые должны мониторить решения Конституционного Суда Российской Федерации? Я думаю, должны только в плане того, как законодателю и правоприменителям его реализовывать. Как лучше? поскольку в данном Определении Конституционного Суда Российской Федерации прямо указывалось, что законодатель может - законодатель может! - предусмотреть случаи, когда можно не выполнять вот того предшествующего решения. Законодатель может. Что, вы думаете, сделал законодатель? Законодатель, изменив редакцию статьи 90, согласился с Конституционным Судом Российской Федерации в том, что не только приговор, но и решение по гражданскому делу имеет преюдициальные значения, но закрыл глаза на соответствующую часть в определении Конституционного Суда Российской Федерации, где в мягкой форме Конституционный Суд Российской Федерации предлагает ему указать обстоятельства, при которых можно опровергать преюдицию.

Следовательно, имелась возможность у профессуры, у ученых каким-то образом в данном случае давать какие-то "наводки", прошу прощения, законодателю, как лучше реализовать это решение. Теперь, я думаю, после вынесения подобного решения все-таки хорошо - Министерство юстиции Российской Федерации подключается к этим вопросам, и, полагаю, с подключением Минюста, который более всех, мне кажется, озабочен и по делу состоянием законодательства, состоянием подзаконного в особенности нормотворчества - хорошо, если действительно он подключается каким-то образом по своим каналам. Но за кем и где записано?

Вот в Конституционном Суде Российской Федерации постоянные представители: Президента Российской Федерации, Государственной Думы Российской Федерации, Совета Федерации, Правительства Российской Федерации. Но в Положении (я могу только это точно констатировать, не буду говорить за других), в Положении о постоянном представителе Государственной Думы Российской Федерации в Конституционном Суде Российской Федерации ни одного слова и ни одного намека на то, что в его обязанности входит вот какой-то мониторинг. И он не обязан никому давать какие-то предложения. И боюсь, что скажут: да иди ты, это не ваше дело. Кто? Кто в данном случае соответствующему профильному комитету, в данном случае профильному комитету Государственной Думы Российской Федерации, может предложить что-то такое или, во всяком случае, озаботить, обратить внимание: не вписано.

Но боюсь ошибиться. Думаю, жалко, что Михаила Юрьевича здесь сегодня нет, у него, наверное, более всего полномочий - он и в судах представитель, в тех судах общей юрисдикции, и здесь, кто бы мог в данном случае по этому делу, по суриновскому. Наверное, ему бы можно было разобраться более плодотворно, поскольку он и там, и здесь, и с его умом, мне казалось бы, какие-то в данном случае решения могли последовать. Боюсь ошибиться.

Так вот, конечно же, нужна система мониторинга. Что касается реализации решений Конституционного Суда Российской Федерации, здесь цифры приводились, конечно, решение решению рознь, они разные, по разным решениям, наверное, разные ситуации в плане сроков их реализации и в плане того, кто должен следить за реализацией, но, тем не менее, все это в каком-то плане должно фиксироваться и упорядочиваться.

Последнее, о чем хочу сказать (поскольку выступаю в этом роскошном зале Конституционного Суда Российской Федерации): сам-то Конституционный Суд Российской Федерации должен следить или не должен следить за реализацией своих решений?

Если я не ошибаюсь, есть некая уставная норма в Уставе Конституционного Суда Российской Федерации. Признаюсь честно, я не посмотрел ее перед конференцией, не было возможности готовиться, я три дня назад принял решение или попросил, чтобы предоставили возможность поездки сюда.

Так вот, помню только один случай, когда один из конституционных судей, причем, как мне казалось, в нарушение уставной нормы, потому что там не единолично конституционному судье предоставляется такое право, а иная процедура, но был такой случай, была такая ситуация, когда конституционный судья единолично вышел на Бориса Николаевича Ельцина, и Борис Николаевич Ельцин принял Указ с тем, чтобы заставить исполнять решение Конституционного Суда Российской Федерации. Вот такой был казус. Его тоже надо осмысливать, мне кажется. Время прошло. Может быть, это действительно так и надо сделать?

Но эта норма, опять же боюсь ошибиться, мне кажется, она все-таки не работает - та норма, которая позволяет следить за реализацией своих решений самому Конституционному Суду Российской Федерации. По-моему, даже какая-то структура была в составе Конституционного Суда.

ХОХРЯКОВА О. С.

И сейчас есть.

ЛАЗАРЕВ В. В.

И сейчас есть? Ой, тогда я боюсь, как бы не прозвучала моя критика слишком резко.

(Хохряковой не слышна.)

Они очень редкие. Возможно, да. Возможно.

Хорошо. Во всяком случае, мне кажется, проблема мониторинга решений Конституционного Суда Российской Федерации не менее, а, может быть, даже более острая и более серьезная, постольку поскольку здесь конституционно-правовые проблемы смыкаются с практикой судов общей юрисдикции. И ею надо обременяться, ею надо заниматься опять же всем властям в каком-то единстве.

Спасибо.

КРОТОВ М. В.

Спасибо, Валерий Васильевич.

Я надеюсь, что службе судебных приставов...

ЛАЗАРЕВ В. В.

Да. Забыл сказать, Сурин сидит.

КРОТОВ М. В.

Но, видимо, и будет пока сидеть.

Так вот, я думаю, что службе судебных приставов мы, наверное, не будем поручать исполнение решений Конституционного Суда Российской Федерации. Я как раз говорю: может быть, в Министерстве юстиции появится новая служба, специально направленная на реализацию решений Конституционного Суда Российской Федерации.

Кому угодно продолжить?

Тогда я предоставлю слово Косареву Максиму Александровичу. Пожалуйста.

КОСАРЕВ М. А.

Адвокат, управляющий партнер агентства "Косарев и партнеры".

Я солидарен с модератором по тем позициям, которые были уже высказаны в 2008 году. В частности того, как же все-таки нужно решить вопрос по реализации определений и постановлений Конституционного Суда Российской Федерации. И, наверное, кроме, как на законодательном уровне, вряд ли удастся решить этот вопрос, потому что многие считают, и в данном случае Председатель Конституционного Суда Российской Федерации, что это та часть исполнений, которая должна быть, зависит от правосознания других судов, всех тех, на ком лежит ответственность по исполнению определений и постановлений Конституционного Суда Российской Федерации, однако мы видим, что, к сожалению, без законодательного стимулирования у нас пока это не работает. И, к сожалению, нижестоящие суды, которым надлежит исполнять эти решения кассационных судов, говорят о том, что в каждом конкретном случае они сами принимают решение о том, действительно, как, и вообще исполнять ли им эти решения Конституционного Суда Российской Федерации. Потому что это может внести так называемое нарушение правовой определенности, не будет обеспечивать стабильность, прочность права, без которых немыслимо правосудие. Но вот такая аргументация, по крайней мере, встречается. И поэтому, конечно, если не будет принят отдельно все-таки, наверное, закон об исполнении решений Конституционного Суда Российской Федерации, то, наверное, до тех пор и будет эта неопределенность.

Наверное, можно также воспользоваться некими примерами тех наших западных систем, англо-саксонского права в данном случае, которые в частности, например, в США, как решается вопрос в части реализации исполнений решений Верховного Суда, где при вынесении постановления прописывается порядок его исполнения, и он является обязательным. Поэтому все-таки если министр юстиции Российской Федерации говорит о том, что в какой-то части, может быть, и нужно заимствовать те вопросы прецедентного права, которые являются наиболее эффективными при их действии за рубежом, то почему бы не воспользоваться этим?

Поэтому, наверное, все-таки, если мы хотим, чтобы уважение к Конституционному Суду Российской Федерации было на должном уровне, а не подрывалось, в том числе судебной системой, которая не исполняет надлежащим образом решения, определения и постановления Конституционного Суда Российской Федерации, то тогда все-таки, наверное, нужно что-то решать в законодательной части. Поэтому в данном случае мое видение только таково. И я думаю, что все эту проблему знают. Вопрос теперь - когда же эти законы будут приняты? Потому что если Совет Федерации не исполняет те же решения Конституционного Суда Российской Федерации по изменению в 25 случаях законов, то о чем мы говорим? Поэтому, наверное, рыба гниет с головы и, если не будет этот вопрос решен на самом высоком уровне, то тогда, наверное, кроме, как поговорить, нам с вами больше здесь ничего не остается делать.

Поэтому здесь я вижу только такое решение.

Спасибо.

КРОТОВ М. В.

Спасибо большое.

Но я бы хотел обратить внимание. Тем самым мы как бы в очередной раз, если следовать логике решений Верховного Суда Соединенных Штатов о том, что он сам устанавливает порядок исполнения решений, мы тем самым возлагаем на суд не собственно присущие суду функции. Суд констатирует неконституционность или конституционность нормы. А дальше уже вопрос - как применять на практике, - это уже функция органов управления, в большей степени.

Хотя, с другой стороны, наверное, если бы, например, при вынесении решений арбитражными судами или судами общей юрисдикции о взыскании каких-то денежных сумм суд бы просто поинтересовался: а готов ли должник исполнить, есть ли у него средства для этого, и при положительном ответе учел бы это обстоятельство, - то, наверное, для исполнения этих решений было бы гораздо проще. А если бы он сразу заявил, что - нет, денег у меня нет, то, наверное, не было бы смысла выносить решение о взыскании таким образом, а надо было бы сразу применять какие-то иные меры.

И в принципе, конечно, я думаю, что здесь должна быть дорога с двусторонним движением: и суд должен какие-то шаги предпринимать, давая направление, в какой области можно смотреть исполнение решений, но и все-таки государственные органы тоже должны идти навстречу и стараться искать свои пути вынесения таких решений по реализации.

Если нет желающих продолжить, я тогда иду дальше по списку, который у меня есть. Не возникает желающих.

Я тогда предоставлю слово Сопранькову Геннадию Алексеевичу. Пожалуйста.

СОПРАНЬКОВ Г. А.

Михаил Валентинович, я уже сказал о том, что были изъяны в организации этого мероприятия, и я вызвался выступить. Но, понимаете, потом, когда последовало уточнение программы, то оказалось, что несколько мое выступление не по программе. Ежели вы готовы меня выслушать, так сказать, не совсем по теме, я готов. А ежели, так сказать, есть люди (кстати, мы подготовили людей, которые специалисты в этой области), то, так сказать, решайте.

Хорошо, я выступлю. Я скажу что-то, может быть, и имеющее отношение к данной теме. Но вместе с тем, конечно, в целом-то, я думаю, она не здорово будет вписываться - моя тема разговора в тему конференции.

Мне хотелось бы высказать ряд замечаний относительно той практики, которой придерживается Конституционный Суд Российской Федерации. Я всецело согласен с теми товарищами, которые говорят о том, что Конституционный Суд Российской Федерации не всегда берется за решение вопроса, который входит, так сказать, в его компетенцию. И с этим решением вопроса по смертной казни, мне сдается, что действительно не должен был Конституционный Суд Российской Федерации решать эту проблему. Коль скоро есть действительно у нас законодательные органы, они должны были взять на себя ответственность по решению этого вопроса.

Поскольку я процессуалист в области уголовно-процессуального права, то я буду говорить как раз о тех проблемах, которые имеют некоторое отношение и к Конституционному Суду Российской Федерации, и к тем проблемам, которые возникают в практике правоприменения уголовно-процессуального законодательства. К чести хочу сказать Конституционного Суда Российской Федерации, он очень много сделал для того, чтобы установить единообразное понимание уголовно-процессуального закона на всем пространстве Российской Федерации. И вот к чести, аплодисменты, конечно, должны быть в адрес Конституционного Суда Российской Федерации тогда, когда он изменил редакцию статьи 405 Уголовно-процессуального кодекса Российской Федерации.

В прежней редакции Уголовно-процессуального кодекса Российской Федерации говорилось о том, что никто не имеет права обжаловать приговор, вступивший в законную силу, в том случае, если ставится вопрос об ухудшении положения подсудимого. То есть, как ежели бы статья в данном случае всецело стояла на стороне осужденного.

Поступила жалоба, Конституционный Суд Российской Федерации рассмотрел и заявил: как же так, процесс состязательный, объявлено равноправие, равенство участников процесса, почему потерпевший в том случае, если он не согласен с приговором, почему он лишен права обжаловать в надзорном порядке этот приговор? И, надо сказать, была изменена редакция в пользу прав потерпевшего. Хочу заметить о том, что в целом тенденция в процессе уголовно-процессуального законодательства в мире преследует цели улучшения, усиления прав потерпевшего. И здесь, конечно, в последнее время достаточно много делается с тем, чтобы установить паритет прав потерпевшего и прав обвиняемого. Но, вы знаете, еще очень и очень много вопросов в области уголовно-процессуального законодательства, которые свидетельствуют о том, что в целом-то такого равноправия нет.

И вот конкретный пример: много было дебатов по поводу института суда присяжных, а у меня до сих пор сидит занозой в душе то неравенство, которое содержится в ряде статей Уголовно-процессуального кодекса Российской Федерации, которые как раз и регулируют вопросы рассмотрения дела судом присяжных. Статья 348 Уголовно-процессуального кодекса Российской Федерации: она предусматривает, что в том случае, если вынесен обвинительный приговор, то в этом случае тогда у судьи есть альтернатива. В том случае, если он усматривает, что, допустим, отсутствуют признаки какого-то конкретного преступления, он вправе постановить оправдательный приговор. Он вправе не согласиться с обвинительным вердиктом и направить дело на новое рассмотрение коллегии суда присяжных в ином составе. В каких случаях? Когда он находит то, что нет состава преступления или не доказано, допустим, участие подсудимого в совершении преступления.

Хорошо. Теперь статья другая, которая говорит о том, что судья безоговорочно должен постановить оправдательный приговор тогда, когда имеется оправдательный вердикт.

Скажите, пожалуйста, на чьей стороне в данном случае правосудие? Почему такую же альтернативу не предусмотреть при решении вопроса судье тогда, когда постановлен, допустим, оправдательный вердикт? Ведь будем говорить, что все сделано так, чтобы правосудие стояло на стороне подсудимого. В данном случае я нахожу, что права потерпевшего очень и очень серьезно ущемляются.

Теперь что касается других вопросов, которые очень серьезно затрагивают интересы и потерпевшего, и свидетеля. Речь идет, прежде всего о содержании статьи 278.

На одной из конференций у себя в Северо-Западном филиале Российской правовой академии Минюста России я уже говорил: она предусматривает возможность рассекречивания данных свидетеля, который опасается за свою жизнь, за жизнь и здоровье своих родственников. Причем что возмущает? Что достаточно хитро скроена эта статья. В ней говорится о том, что по ходатайству сторон суд может рассекретить данные конкретного свидетеля, который вызван в суд, который дает показания, у которого есть опасения за свою жизнь. Но кто может ходатайствовать о рассекречивании данных такого свидетеля, относительно которого вынесено постановление о том, что он будет выступать под другой фамилией, с указанием другого адреса и места жительства? Да, конечно, адвокат, конечно, сторона защиты. Я не хочу бросить тень, так сказать, на всю корпорацию защиты, но совершенно очевидно: как же мог законодатель пойти на это, не увидев ту хитрость, которая заложена в данной статье? Естественно, конечно, в данном случае интересы свидетеля и потерпевшего, кстати, безусловно, ущемлены.

Попутно, кстати, скажу, говоря о равенстве прав обвиняемого и потерпевшего. Когда мы говорим о правах, допустим, обвиняемого, то мы говорим, конечно, прежде всего о его праве на защиту. Мы говорим о том, что у него, ежели даже ветер в кармане гуляет, он имеет возможность иметь защитника, которого ему предоставляет бесплатно государство. Почему, говоря о равенстве, а мы объявляем это как принцип, почему мы не можем такую же возможность предоставить, допустим, тому же потерпевшему, ежели у него нет тоже денег на то, чтобы нанять защитника?

И еще. Меня всегда возмущает небрежность законодателя, который готовит закон, рассматривает потом закон и крайне неаккуратно обращается с этим законом. Прежде всего, относительно статьи 39 Уголовно-процессуального кодекса Российской Федерации.

Приняли закон 5 июня 2007 года. В нем указали, что руководитель следственного органа, кстати, все права поотнимали у прокурора, отдали руководителю следственного органа (следственных комитетов), он имеет право принять дело к своему производству и расследовать дело. И при этом лишили его права возбуждать уголовное дело. Но как можно такой ляп допустить, как можно, допустим, руководителю следственного органа поручить, дать возможность расследовать дело и не дать право возбудить уголовное дело? Спохватились через полтора года: принимается закон от декабря месяца 2009 года, через 2 года предоставляют такое право руководителю следственного органа. Конечно, такого рода ляпы очень заметны и, конечно, не повышают авторитет законодателя.

И еще один момент, который тоже не может не обращать на себя внимание. Кстати, Конституционный Суд Российской Федерации, грубо выражаясь, исполосовал Уголовный процессуальный кодекс, и все по делу. Так вот, появилась статья 223 прим. в Уголовном процессуальном кодексе Российской Федерации, которая предусматривает возможность уведомлять подозреваемого в совершении преступления. Причем это уведомление должно составляться в письменном виде. Подозреваемый имеет право знакомиться с материалами дела по окончании дознания. А я вам расскажу, когда я бы еще относительно молодым специалистом-следователем, я прибегал к такой хитрости: прокурор поручает мне дела, допустим, набирается 15-18 дел (я был следователем прокуратуры), и я знал, что как только я закончу очередное дело, так мне прокурор сразу еще даст одно дело, а, может быть, два, а, может быть, три. Что я делаю? Я сразу после начала производства расследования очень быстро, оперативно набираю этот материал и практически где-то через неделю, другую, третью я имею все основания для того, чтобы завершить это дело. Я этого не делаю. Я знаю, что надо мне для того, чтобы избежать дополнительной нагрузки, чтобы прокурор мне не дал дело, я жду. Жду, когда приблизится окончание срока расследования. А потом, когда остается дня два, три, четыре до окончания срока расследования, я организую вызов лица, в отношении которого надо предъявлять обвинения, адвоката, предъявляю обвинение, и тут же сразу заканчиваю дело. Конечно, это грубое нарушение закона. И прокурор мне говорит: "Слушай, ты что делаешь?"

Так вот, понимаете, это грубое нарушение закона сейчас, будем говорить, узаконено. Подозреваемый знакомится с делом после окончания следствия, без предъявления обвинения. Он становится обвиняемым после того, как составлен обвинительный акт. Он знакомится с делом наряду с этим обвинительным актом. Грубое нарушение закона.

Я полагаю, что такого рода ляпы, которые существуют в Уголовном процессуальном кодексе Российской Федерации, они, конечно, должны быть в поле зрения и Конституционного Суда Российской Федерации, и, конечно, их суждение по такого рода моментам должно быть обязательно.

Спасибо. Я понимаю, что не совсем по теме, но вместе с тем.

КРОТОВ М. В.

Спасибо. Алия Фаварисовна Нуртдинова - начальник отдела Управления конституционных основ трудового законодательства и социальной защиты. Пожалуйста.

НУРТДИНОВА А. Ф.

Я хотела бы прежде всего напомнить, что наша конференция, в рамках которой проходит эта дискуссия, все-таки связана главным образом с мониторингом законодательства и правоприменения, то есть в большей степени, как мне представляется, даже и с состоянием законодательства и его развитием. И поэтому, какие бы проблемы мы ни затрагивали, в том числе и проблемы реализации решений Конституционного Суда Российской Федерации, все-таки мы должны иметь в виду этот вектор, который задан проблематикой конференции.

И в этом аспекте, как мне представляется, важно подчеркнуть не только значение решений Конституционного Суда Российской Федерации как такового, то есть окончательный вывод, сформулированный в резолютивной части, но и ту систему аргументации, доказательств, которая приводится в мотивировочной части решения и которая, как мне представляется, имеет существенное значение для развития законодательства.

И чтобы не быть голословной, это как раз те самые инструменты тонкой настройки или, как говорил Гадис Абдуллаевич, это фары дальнего света, которые ориентируют законодателя. И, в общем, с определенным чувством удовлетворенности можно сказать, что эти системы тонкой настройки действительно работают. Они либо работают, либо имеют полную возможность быть достаточно эффективными для развития, в том числе, трудового законодательства.

Для того, чтобы проиллюстрировать свои наблюдения, я обращусь к двум постановлениям Конституционного Суда Российской Федерации, которые затрагивали нарушения трудовых прав. Первое - это старое Постановление 1995 года, которое было посвящено статье 12 Закона еще СССР "О порядке разрешения коллективных трудовых споров". Я напомню, что все дело заключалось в том, что эта норма (статья 12) запрещала забастовку работникам гражданской авиации. И Конституционный Суд Российской Федерации рассматривал вопрос о конституционности статьи 12 указанного закона именно в этой части.

И если проанализировать это решение Конституционного Суда Российской Федерации, то помимо окончательного вывода, который сводился к тому, что статья 12 в оспариваемой части противоречит Конституции Российской Федерации, можно сделать, как минимум, три вывода, которые имеют существенное значение для развития собственно правового режима забастовок. Первый вывод заключается в том, что ограничение права на забастовку не может быть установлено для большего числа работников, чем это абсолютно необходимо для соблюдения конституционных принципов и охраны конституционных ценностей, и этот вывод, собственно, нашел текстуальное воплощение в Постановлении Конституционного Суда Российской Федерации.

Второй вывод, который, собственно, вытекает из первого, что ограничение забастовок не может быть основано на одном только критерии - на критерии принадлежности работника к организации определенной сферы деятельности. И запрет, скажем, забастовок для всех работников гражданской авиации без учета той деятельности, которую они осуществляют, и значимости этой деятельности для обеспечения безопасности полетов, например, недопустим.

И, наконец, третий вывод, который незримо присутствует в этом Постановлении, и, собственно, на котором базируются выводы суда - это безусловный приоритет конституционного права на забастовку и, соответственно, ориентация законодателя на создание максимально благоприятных условий для реализации этого права.

И что же мы имеем после Постановления 1995 года? Надо сказать, что наш законодатель, к счастью, очень хорошо воспринял это постановление; и все законодательство Российской Федерации, которое касается и разрешения коллективных трудовых споров, и в частности установления правового режима забастовки, ограничения проведения забастовки, базировалось на этом постановлении. Это был тот алгоритм, который был положен и в основу федерального закона 1995 года, который был принят вот уже после закона СССР 1989 года, и в Трудовой кодекс Российской Федерации. Причем если проследить развитие, скажем, от Закона о порядке разрешения коллективных трудовых споров к Трудовому кодексу, то надо отметить, что возможность реализации права на забастовку еще больше расширились с принятием Трудового кодекса.

Какая позиция была заложена, собственно, в основу развития законодательства? Во-первых, для ограничения права на забастовку законодатель раз и навсегда избрал два критерия: принадлежность работников к определенной организации или к определенной отрасли; и, во-вторых, все-таки угроза, которая может быть создана проводимой забастовкой для конституционных ценностей, обозначенных в статье 55 Конституции Российской Федерации.

Во-вторых, надо сказать, что уже в законе 1995 года была введена такая категория, как минимум необходимых работ и услуг. И таким образом расширялась возможность реализации права на забастовку тем работникам (ну, например, работникам транспорта), которым раньше она была абсолютно запрещена. А вот теперь она, начиная с 1995 года, разрешена при условии обеспечения необходимого минимума работы и услуг, которые позволяют соблюсти принцип, закрепленный в статье 17 Конституции Российской Федерации, то есть принцип, который позволяет реализовать права и свободы гражданина в той мере, в какой они все-таки согласуются и не нарушают прав и законных интересов других граждан.

Надо честно признать, что законодатель в отдельных законах сбивается, конечно, на старые подходы. Если мы возьмем, например, государственных гражданских служащих, то для них априори для всех без учета тех функций, которые выполняет конкретный государственный гражданский служащий, - запрещено право на забастовку. Очевидно, законодатель исходил из значимости государственной гражданской службы, хотя, честно говоря, такой запрет противоречит и позиции Международной организации труда, и уже названному мной Постановлению Конституционного Суда Российской Федерации. Но, тем не менее, даже эти огрехи я могу назвать и муниципальных служащих, и некоторые законы, которые касаются регулирования деятельности транспортных организаций, тем не менее, общий алгоритм был законодателем воспринят, и я считаю, что это большая заслуга Конституционного Суда Российской Федерации, который на первом этапе формирования законодательства о коллективных трудовых спорах сразу же задал правильное направление законодателю, который, к счастью, это воспринял.

Второе постановление не так явно было воспринято законодателем, к сожалению, проблемы остаются - это Постановление 2005 года, которое признало противоречащей Конституции Российской Федерации статью 279 Трудового кодекса Российской Федерации. Я напомню, что это дело касалось увольнения руководителя организации по пункту 2 статьи 278 Трудового кодекса, то есть в связи с решением уполномоченного органа о прекращении полномочия руководителя.

Норма достаточно одиозная. Она была одиозной, она остается одиозной. И большинство моих коллег, специалистов в сфере трудового права, оценивают ее однозначно: она не укладывается в целом в конструкцию трудового законодательства и не в полной мере соответствует принципам трудового законодательства.

Но, когда это дело рассматривалось Конституционным Судом Российской Федерации, невозможно было нащупать конституционного аспекта этой проблемы. То есть она все-таки носит внутриотраслевой характер, и путем использования конституционного судопроизводства решить эту проблему было невозможно. Поэтому пункт 2 статьи 278 Трудового кодекса был признан конституционным, был выявлен его конституционно-правовой смысл. А в системной связи с ним рассматривалась статья 279 Трудового кодекса Российской Федерации, которая, собственно, предусматривает гарантии на тот случай, когда руководитель увольняется по решению уполномоченного органа.

Гарантия эта заключается в том, что руководителю, исходя из того, что увольнение по пункту 2 статьи 278 Трудового кодекса Российской Федерации применяется в случаях невиновного поведения, выплачивается компенсация в размере, установленном в трудовом договоре. При этом норма звучит достаточно императивно, то есть компенсация выплачивается, но все-таки размер ее должен быть определен трудовым договором. Никакой гарантийной в количественном выражении нормы Трудовой кодекс Российской Федерации в той редакции, которая была признана неконституционной, не содержал.

И совершенно справедливо отметил Конституционный Суд Российской Федерации, что размер компенсации должен соответствовать ее целевому назначению и правовой природе указанной выплаты. Предоставление сторонам, по сути дела, неограниченных возможностей определения этого размера ставит работника в достаточно сложную ситуацию - ситуацию практически беззащитности; потому что, во-первых, в Трудовом кодексе может не закрепляться такая гарантия, и никто с этим ничего сделать не может, потому что в противном случае мы вторгаемся в свободу трудового договора; и, с другой стороны, размер этой компенсации может быть установлен без ее целевого назначения, и таким образом компенсации такого своеобразного, скажем так, увольнения не произойдет.

В решении Конституционного Суда Российской Федерации, о котором я говорю, были сформулированы вот эти выводы. Фактически Конституционный Суд Российской Федерации пришел к выводу о том, что гарантированная минимальная величина компенсации обязательно должна быть установлена законом. И на примере этого частного случая можно сформулировать общий принцип - принцип, который должен использоваться, по моему глубокому убеждению, в развитии трудового законодательства, и принцип, который должен быть применен ко всем так называемым абстрактным гарантиям. Дело в том, что в трудовом законодательстве до сих пор закрепляется достаточно большое количество абстрактных гарантий; то есть гарантий, которые предоставляются работнику, или норм, которые обязывают работодателя установить какое-то регулирование (например, индексацию заработной платы), не предусматривая минимальных гарантийных значений, вообще не предусматривая количественных значений этих гарантий, отдавая установление количественных параметров гарантий либо на откуп социальным партнерам, которые должны это сделать в коллективном договоре или соглашении, либо работодателю, который должен это сделать в локальном нормативном акте, либо сторонам трудового договора, которые должны определить это в трудовом договоре.

Самым ярким примером является, например, статья 168, которая говорит о возмещении расходов, понесенных работником в командировках. Установлено, что расходы, которые несет работник в командировках, и даже перечислены виды этих расходов, должны работнику возмещаться. В каком размере - не установлено. Размер определяется в коллективном договоре или локальном нормативном акте. То же самое касается индексации заработной платы. Она должна осуществляться, а в каком размере, в каком порядке, в какие сроки, никто не знает. Все решают либо работодатели единолично, либо социальные партнеры в коллективном договоре. И такие примеры можно продолжить.

Такого рода абстрактные гарантии, конечно, появились не просто так. Они имеют давнюю традицию, и они основаны на той модели правового регулирования, которая широко использовалась в советский период нашего развития. А модель эта заключалась в том, что гарантии в самом общем виде закреплялись в законодательном акте, а затем принимались подзаконные нормативные акты, очень часто ведомственного уровня, которые, собственно, и устанавливали конкретные размеры, например, повышенной оплаты за работу в ночное время, повышенный размер оплаты за работу во вредных условиях труда и так далее. Вот этот подход, который должен был бы кардинально измениться с переходом к новой системе правового регулирования, не изменился. Что делает законодатель?

Он оставляет все то же самое - ту же самую абстрактную гарантию, но переводит стрелки с подзаконного регулирования на социальных партнеров, которые могут этого либо в принципе не установить в коллективном договоре или соглашении, либо могут установить совершенно минимальную и абсурдную величину тех или иных гарантий.

Я сталкивалась на практике с тем, что когда у нас изменили статью 112 в Трудовом кодексе Российской Федерации, и предусмотрели выплату доплат за праздничные дни (в связи с тем, что у нас в январе получается много праздничных дней), практики приходили консультироваться, когда я еще работала в Институте законодательства и сравнительного правоведения, и спрашивали: можем установить компенсацию один рубль в день? И ответить я на это, скрепя сердце, могла только утвердительно. И они говорили: очень хорошо, вот мы один рубль в день установим эту выплату.

И, таким образом, существование такого рода абстрактных гарантий, на которые обратил внимание Конституционный Суд Российской Федерации, это одна из таких достаточно серьезных и болезненных проблем в трудовом праве, поскольку они сводят гарантии практически к нулю, если быть честным.

И Конституционный Суд Российской Федерации на частном примере тоже предложил, по сути дела, алгоритм решения, который может быть использован для пересмотра всей системы гарантий в трудовом законодательстве с тем, чтобы обязательно указывать минимальное количественное значение, и это позволит достичь сразу нескольких целей. Во-первых, целевое назначение гарантий будет реализовано, то есть количественное выражение этой гарантии будет соответствовать той цели, для которой она вводится. И это будет устанавливать законодатель.

Будет установлен равный для всех работников минимальный уровень выплат. Таким образом, гарантия приобретет реальное содержание, и работники будут поставлены в равное положение. Это сделает гарантию реальной на тот случай, если по каким-то причинам в трудовом договоре тот или иной вопрос не отражен или в коллективном договоре он не решен.

И, наконец, это даст ориентир социальным партнерам или сторонам трудового договора при осуществлении коллективного договорного или индивидуального договорного регулирования.

Вот, чтобы не занимать надолго ваше внимание, мне хотелось подчеркнуть такой аспект решений Конституционного Суда Российской Федерации. К сожалению, законодатель не всегда обращает на это внимание, хотя такого рода сигналы и направления Конституционный Суд Российской Федерации всегда старается дать. Мне кажется, что если бы законодатель в большей степени, и ученые тоже, обращали на это внимание, то, возможно, эта связка между решением Конституционного Суда и совершенствованием законодательного регулирования была бы более эффективной и продуктивной.

Спасибо за внимание.

КРОТОВ М. В.

Спасибо большое.

Я предоставлю слово Казьмину Владимиру Ивановичу - начальнику отдела анализа и обобщения практики Конституционного Суда Российской Федерации.

КАЗЬМИН В. И.

Уважаемые участники конференции! В своем выступлении я хотел бы остановиться на некоторых аспектах методологии исполнения различного рода, различного типа, различного содержания решений Конституционного Суда Российской Федерации.

Сегодня звучала информация о том, что Министерство юстиции Российской Федерации взваливает на себя тяжелый груз проведения мониторинга, в том числе его специального раздела, отдельного, касающегося изучения анализа, оценки деятельности по исполнению решений Конституционного Суда Российской Федерации.

И у Конституционного Суда Российской Федерации с министерством уже сложились добрые отношения. Министерство юстиции Российской Федерации постоянно информирует о своих движениях в этом направлении. За прошлый год две встречи межведомственные проходили на площадке Конституционного Суда Российской Федерации с тематикой вокруг исполнения решений Конституционного Суда Российской Федерации.