Кризис юстиции в России второй половины XVII в.
Развитию судебной системы любой страны свойственны кризисные периоды – периоды снижения до критического уровня эффективности деятельности нацио-нальных органов правосудия. Именно наступление таких периодов обуславливает необходимость проводить судебные реформы, то есть осуществлять системные изменения в области судоустройства и судопроизводства с целью нормализовать функционирование судебной системы[1]. Однако до настоящего времени в литературе освещалось кризисное состояние российской юстиции в периоды, предшествующие лишь судебной реформе 1864 г.[2] и судебной реформе 1990-х – начала 2000-х гг.[3] В настоящей статье предпринята попытка охарактеризовать кризисное состояние правосудия в преддверии первой из отечественных судебных реформ – судебной реформы Петра I.
Складыванию кризиса юстиции в России второй половины XVII в., как пред-ставляется, способствовали следующие особенности судоустройства и судопроиз-водства. В области судоустройства: функциональная и организационная неотде-ленность органов правосудия от органов управления; отсутствие судов общей юрисдикции (при значительном количестве специализированных судов); отсутст-вие единства в устройстве судебной системы. В области судопроизводства: отсутствие строго регламентированного порядка прохождения дел по инстанциям; доминирование частного обвинения на начальной стадии уголовного процесса; не-достаточная систематизированность процессуального законодательства. Посколь-ку особенности судебного устройства XVII в. уже освещались в иной работе[4], в рамках настоящей статьи следует остановиться на рассмотрении отмеченных особенностей тогдашнего судопроизводства.
Явно выраженная во второй половине XVII в. нечеткость порядка прохож-дения дел по инстанциям обуславливалась двумя факторами: непреодоленной инерцией старинного права челобитья и давней же традицией, по которой любой судебный орган (за исключением Боярской думы) мог выступать в качестве суда первой инстанции как для жителей того города, где он располагался, так и для приезжих. Реализация права челобитья (права каждого подданного обращаться к государю напрямую, минуя нижестоящие административно-судебные органы) об-разовывала (до поры до времени) вполне эффективный механизм обратной связи между широкими слоями населения и верховной властью. Любое нарушение зако-на или установленного порядка, сколько-нибудь чувствительно ущемлявшее инте-ресы подданных, могло отозваться подачей челобитной, побуждавшей монарха (пусть не всегда и не сразу) выправлять ситуацию[5].
Первое законодательное ограничение права челобитья последовало лишь в середине XVII в. в связи с внесением в ст. 20 гл. 10-й Уложения 1649 г. нормы о запрете частным лицам обращаться к царю, минуя центральные административ-
но-судебные органы («в приказе не бив челом»)[6]. При этом, в законодательстве второй половины XVII в. данный запрет более не воспроизводился, порождая для тяжущихся хронический соблазн вовлекать в поиск судебной истины монарха. Неудивительно, что в преамбуле именного указа от 2 февраля 1700 г., удрученно констатировалось: «А ныне бьют челом великому государю самому… не бив челом в приказех судьям»[7].
Что касается права жителя страны обращаться напрямую в любой судебный орган, то данная традиция вовсе не пресекалась в законодательстве XVII в. Иными словами, введя запрет на обращение к царю, минуя приказ, законодатель никак не ограничил право подданных обращаться в приказ (или приказную палату разрядного города), минуя местного воеводу или губного старосту. По этой причине, центральные органы власти, являвшиеся судами либо второго, либо даже третьего звена (для территорий с разрядным делением), нередко выступали на практике в качестве суда первой инстанции – причем, не только для жителей Москвы, но и для всех тех, кто имел финансовую или служебную возможность находиться в столице для ведения судебных дел.
В предпетровское время сохраняла безусловную актуальность и идущая с глубокой древности тенденция доминирования частного иска как основания для начала не только гражданского, но и уголовного процесса. Здесь, прежде всего, нельзя не вспомнить авторитетное суждение о том, что в древ-ний период истории отечественного права дело могло быть начато «только по жалобе или челобитью потерпевшего, его семьи или рода»[8]. В самом деле, еще в
ст. 19 Пространной редакции Русской Правды нашла закрепление характерная нор-ма, согласно которой дело об убийстве не начиналось, если труп не был опознан[9] (поскольку в этом случае заведомо исключалось обращение в суд родственников потерпевшего).
Не менее показательны и ст. 57, 65 и 67 Псковской судной грамоты, в которых впервые в истории отечественного права регламентировался порядок про-ведения – исключительно по инициативе истца – обыска в доме подозреваемого[10]. Если же обратиться к процессуальным нормам, внесенным в Уставную книгу Раз-бойного приказа редакций 1616–1617 гг. и 1635–1648 гг.[11], Уложения 1649 г., Ново-указных статей 1669 г.[12], то в них также невозможно выявить ни малейшего упоминания об инициирующей роли какого-либо органа власти или должностного лица в той исходной точке уголовного судопроизводства, которая сегодня име-нуется стадией возбуждения уголовного дела. В этом отношении особенно примечательна посвященная процедуре обыска ст. 87 гл. 21-й Уложения 1649 г., в которой оказались по существу воспроизведены основные положения отмеченных статей Псковской судной грамоты[13]. Из контекста процессуальных разделов Уставной книги Разбойного приказа названных редакций, Уложения 1649 г. и Новоуказных статей 1669 г. совершенно очевидно, что возбуждение уголовного преследования со стороны местных и центральных административно-судебных органов должно было происходить в двух случаях: когда в рамках уже находив-шегося в производстве дела содержавшиеся под стражей обвиняемые давали пока-зания о соучастниках преступления, или же когда происходили массовые антиправительственные выступления.
Между тем, в Уставной книге Разбойного приказа редакций 1616–1617 гг. и 1635–1648 гг., в Уложении 1649 г. и в Новоуказных статьях 1669 г. содержится немало казусов, подразумевающих или прямо упоминающих о приводе татей и разбойников в губную избу частными лицами (прежде всего, истцами). В этой свя-зи нельзя не отметить и важной нормы, закрепленной в ст. 42 Уставной книги Разбойного приказа редакции 1616–1617 гг. (и воспроизведенной затем в ст. 31 гл. 21-й Уложения 1649 г.) согласно которой истцу воспрещалось заключать мировое соглашение с находившимися под стражей обвиняемыми в разбое[14]. Остается доба-вить, что даже дела по государственным преступлениям, процессы по знаменитому «слову и делу», и те почти неизменно начинялись с «извета» – письменного или устного сообщения опять-таки частного лица[15]. В общем, как выразился -ровский, до XVIII в. в отечественном судопроизводстве «все основывалось на жалобах»[16].
Таким образом, следует констатировать, что Российское государство и во второй половине XVII в. продолжало в значительной мере самоустраняться от возбуждения уголовного преследования и, тем самым, от выявления преступлений. В целом же, рассмотренную особенность дореформенного уголовного процесса можно наиболее кратко выразить формулой: «Нет челобитчика, нет и подсуди-мого» («Нет заявителя, нет и уголовного дела»).
Далее необходимо коснуться вопроса о систематизации в предпетровское время процессуального законодательства. При всех достижениях в развитии оте-чественного процессуального (особенно уголовно-процессуального) законодатель-ства в XVII в., положение с его систематизацией сложилось к исходу века далеко не лучшее. Проблема заключалась в постоянно нараставшей во второй половине XVII в. интенсивности законотворческого процесса. Так, если в 1645–1676 гг. в России в год в среднем издавалось 23 законодательных акта, то в 1676–1682 гг. – уже 24, а в 1682–1696 гг. – и вовсе 44[17].
В результате, Уложение 1649 г. стремительно «обрастало» всякого рода до-полнениями и изменениями (причем сообразно тогдашней законотворческой прак-тике, никак не согласованными друг с другом). Данная тенденция затрагивала в полной мере и сферу процессуального законодательства. Достаточно сказать, что, согласно подсчетов , с января 1649 по январь 1696 г. было принято 83 законодательных акта, относившихся к судопроизводству[18]. Между тем, на протяжении 1650-х – 1690-х гг. не было предпринято никаких мероприятий по сис-тематизации процессуального законодательства – ни в виде кодификации, ни в виде консолидации, ни в виде инкорпорации.
Подобная несистематизированность законодательства не могла не исполь-зоваться в корыстных целях недобросовестными должностными лицами органов правосудия. Как позднее, уже в 1722 г. сколь образно, столь и удрученно констатировал Петр I, «всуе законы писать, когда их не хранить, или ими играть, как в карты, прибирая масть к масти, чего нигде в мире так нет, как у нас было, а отчасти еще и есть…»[19]
Помимо рассмотренных особенностей дореформенного судоустройства и судопроизводства, складыванию кризиса юстиции способствовали также ситуация с юридической подготовленностью служащих органов правосудия и состояние правовой пропаганды. Дело в том, что в России XVII в. в принципе отсутствовала система специальной подготовки в области юриспруденции[20] (как и вообще ка-
кие-либо нормативно закрепленные квалификационные требования к должностным лицам административно-судебных органов). Наибольшими же знатоками права во второй половине XVII в. являлись дьяки и подьячие – канцелярские служащие приказов и воеводских изб, а также представлявшие интересы сторон в судах стряпчие и «люди, которые за делы ходят»[21].
В общем, как справедливо заметил , в допетровской Рос-сии «были законоведы , но не было образованных юристов»[22]. Впрочем, целенаправленно правоведению не учили и подьячих. Соб-равшая уникальные сведения о профессиональном обучении канцелярского персо-нала во второй половине XVII в. не выявила никаких упоминаний касательно изучения будущими приказными хотя бы основ действовавшего законодательства[23].
Почти монопольными знатоками законодательства дьяки и подьячие стано-вились отнюдь не случайно. Для подавляющего большинства населения допет-ровской России законы были попросту недоступны. За исключением Уложения 1649 г. (опубликованного в 1649 г. двумя тиражами подряд[24] и специально разос-ланного по приказам и воеводским избам), ни один нормативный акт не издавался в XVII в. типографски[25]. Тогдашняя правовая пропаганда сводилась к зачитыванию наиболее важных законов на городских площадях и торгах – что исключало сколько-нибудь прочное усвоение содержавшихся в них норм даже непосредст-венными слушателями[26]. Основной же массив законодательных материалов во второй половине XVII в. продолжал, как и во времена Русской Правды, бытовать в письменном виде, откладываясь в доступном лишь ограниченному кругу лиц теку-щем делопроизводстве органов власти[27].
Наконец, следует остановиться на характеристике такого существенного элемента кризиса дореформенной юстиции как широкое распространение взяточ-ничества. В этом отношении в России ко второй половине XVII в. сложилась весьма своеобразная правовая ситуация[28]. В эпицентре данной ситуации находился «посул» (заодно с его разновидностями «поминками» и «почестью»). Представляя собой добровольное частное вознаграждение должностному лицу, имевшее (как обосновал ) изначально легальный характер, посул начал постепен-но, но необратимо криминализовываться в XV в.[29] Процесс этой криминализации завершился в Судебнике 1497 г., согласно ст. 1, 33 и 38 которого, получение посула воспрещалось[30].
В XVII в. позиция законодателя стала менее однозначной. С одной стороны, в Уложении 1649 г. посул как таковой не подвергся запрещению. Согласно нормам, закрепленным в гл. 10-й, 21-й и 25-й Уложения, должностные лица подлежали уголовной ответственности, только если принятие посула обусловило совершение ими иных преступных деяний (от вынесения неправосудного приговора до служеб-ного подлога)[31]. С другой стороны, во множестве нормативных актов второй поло-вины XVII в. (в первую очередь, в наказах различным должностным лицам) посул безоговорочно возбранялся[32]. Характерно, однако, что запрет на получение «чис-тых» посулов не сопровождался в XV–XVII вв. какими-либо санкциями.
Начиная с 1670-х гг., наряду с термином «посул», в отечественном законода-тельстве время от времени стал употребляться и термин «взятка». Насколько удалось установить автору статьи, в законодательстве термин «взятка» был впер-вые использован в именном указе от 01.01.01 г. об организации деятель-ности таможенных голов и целовальников[33] Как явствует из контекста норма-тивных актов и материалов судебной и административной практики, взятка исход-но означала частное вознаграждение должностному лицу, получение которого бы-ло сопряжено с вымогательством. К примеру, докладывая результаты служебной проверки, дьяк писал в марте 1700 г. главе Оружейной палаты
, что подьячий Тихон Беляев «с клятвой говорил, что взятков… наглостию своею никаких не бирывал, а что, по давней обыклости… ему давали в почесть, то он при[н]имал»[34].
Как бы то ни было, сложившаяся законодательная невнятица привела к тому, что принятие посулов стало в XVII в. de facto легальным явлением. Никак норма-тивно не регламентированный посул прочно укоренился как в центральных (как убедительно показала ), так и в местных административно-судеб-ных органах (как показали Б. Дэвис и )[35]. Дело дошло до того, что рас-ходы на подкуп должностных лиц всех уровней стали открыто фиксироваться в финансовой документации.
Так, 6 января 1665 г. монастырский стряпчий Аввакум Прокофьев внес в расходную книгу запись о том, что подьячему приказа Костромской четверти Гри-горию Емельянову было дано «от очные ставки от записки с беглым Кирилова монастыря крестьянином с Левкою Софоновым… рубль 16 алтын да дьяку Мики-те Патрикееву рубль»[36]. Внушительная по тем временам сумма досталась двоим приказным просто за надлежащее оформление протокола очной ставки! А земский целовальник Совьевской волости лаконично отметил 16 января 1675 г. в расходной книге: «Судной избы подьячие Иван Вершинин, Гаврило Панов взяли 8 денег на вино»[37].
В свою очередь, те структурные подразделения приказных органов, в про-изводство которых не поступали судебные дела, стали во второй половине XVII в. полуофициально именоваться «бескорыстными повытьями». Назначение служа-щего в такое повытье являлось основанием претендовать на повышение жалованья. К примеру, подьячий Посольского приказа , подав в 1698 г. чело-битную об увеличении оклада, специально подчеркнул, что в его повытье «к поживлению дел нет»[38].
Формы взяток отличались в XVII в. многообразием. Должностные лица брали в ту пору не только деньгами, но и продуктами питания, спиртными напит-ками, а, случалось, и предметами домашнего и хозяйственного обихода. Так, для продвижения дела по земельному спору стряпчий переславль-залесского Данилова монастыря просил в 1684 г. прислать из монастыря для передачи подьячим Поместного приказа «винца с ведерочку добраго»[39]. А жители Мурома жаловались в челобитной 1695 г., что за разрешение административных и судебных дел воевода требовал с них «многие посулы деньгами и огуречным семянем, и анисом», а сверх того вымогал рогожи, горшки, корыта, ведра, бочки[40].
«Аппетиты» же государственных служащих XVII в. были таковы, что даже стряпчие, представлявшие в судах интересы отнюдь не бедствующих монастырей, и те оказывались подчас в затруднительном положении. Например, в одном из писем 1684 г. упомянутый стряпчий Данилова монастыря сетовал, что «не задру-жены у нас приказные люди, всяк просит, а поделиться нечем». В другом письме стряпчий жаловался, что «ко мне… всего в присылке рубль, и из того рубля не знаю, на дела бумаги покупать или дьяком и подьячим от дел давать»[41]. В общем, как констатировал игумен Ефрем в письме к устюжскому архиепископу Александру от 01.01.01 г.: «…без дарственного воздаяния не может Москва делать никаких дел»[42].
В подобных условиях не приходиться удивляться такому факту, что дьяк ведавшего судом по земельным делам Поместного приказа мог поз-волить себе – при годовом окладе около 90 рублей – приобрести в апреле 1702 г. в Москве домовладение стоимостью 1400 рублей[43]. Не приходиться удивляться и тому, что в именном указе от 01.01.01 г. Петр I прямо обосновал расширение полномочий органов городского самоуправления необходимостью освободить тяг-лых горожан от «многих к ним воеводских и приказных людей обид… и поборов и взятков»[44].
В целом же, кризисную ситуацию с российской юстицией конца XVII в. замечательно емко обрисовал . В черновых записях к так и не завер-шенной «Истории Петра», характеризуя предреформенное время, поэт отметил: «Законы… неопределенны, судьи безграмотные. Дьяки плуты»[45]. Что же касается Петра I, то с его стороны осознание кризиса правосудия нашло отражение в преам-буле к именному указу от21 февраля 1697 г. об отмене в судах очных ставок.
В данной преамбуле в частности констатировалось, что «в судах… от ист-цов и ответчиков бывает многая неправда в лукавство, и ищут многие истцы исков своих, затевая напрасно, также и ответчики в прямых искех отвечают неправдою ж, составными вымыслы… забыв страх божий… И за теми их воров-скими и ябедническими и составными вымыслы… винным [виновным]… отбы-вательство и продолжение, а ябедником и ворам поживки»[46]. На повестке дня со всей остротой вставал вопрос о судебной реформе.
Аннотация на статью
«Кризис юстиции в России второй половины XVII века»
Статья посвящена характеристике кризисного состояния судебной системы России в период, предшествующий судебной реформе Петра I. В статье рассмотрены особенности судопроизводства, которые снижали эффективность функционирования судов, а также вопросы о систематизации процессуального законодательства о состоянии правовой пропаганды, о юридической подготовленности судей. Особое внимание уделено освещению проблемы широкого распространения взяточничества в судебных органах допетровской России.
Ключевые слова: кризис юстиции, право челобитья, юридическое образование, правовая пропаганда, взяточничество.
D. Serov
“The Crisis of Russian System of Justice
in the Second Half of the XVII-th century”.
Annotation
The article characterises the crisis of Russian legal system in the period preceding the legal reform of Peter I. Article is concerned with some peculiarities of the legal procedure which have been brining down the effectiveness of the functioning of courts, also with the problems of systematization of Procedural law as well as with the state of legal culture, and the juridical readiness of judges. Special attention is paid to the problem of wide spread bribetaking at the legal bodies of pre-Petrine Russia.
Key words: crisis of system of justice, right to present a petition, legal education, legal culture, bribetaking.
, заведующий кафедрой государственно-правовых наук Новосибирского государственного университета экономики и управления (НГУЭУ–«НИНХ»), кандидат исторических наук.
[1] О предпосылках, признаках и цели проведения судебной реформы подробнее см.: Сколько было судебных реформ в истории России? (Опыт историко-правово-го анализа) // Россия как цивилизация: сб. научных статей. Новосибирск, 2008. С. 246–270.
[2] См., напр.: Судебная реформа. СПб., 1905. С. 1–30; Система местного управления России при Николае I. М., 1998. С. 102–112, 122–128.
[3] См., напр.: Любой ценой? // Право и власть: человек, закон и правосудие. М., 1990. С. 414–446; Правосудие: время реформ. М., 1991.
С. 38–42 и др.
[4] См.: Судоустройство и судопроизводство России накануне судебной реформы Петра I: тенденции развития (1696–1716 гг.) // Проблемы истории России: сб. научных трудов. Екатеринбург, 2008. С. 92–95.
[5] См.: Роль челобитий и земских соборов в управлении Московско-го государства // Дитятин по истории русского права. М., 1895. С. 272–289; Приказной строй управления Московского государства // Русская исто-рия в очерках и статьях. Киев, 1912. Т. 3. С. 169–170.
[6] Российское законодательство X–XX вв. / под ред. . М., 1985. Т. 3. С. 104–105. -Бебутов интерпретировал запретительную норму названной статьи как относившуюся исключительно к судебным делам (Чельцов- Курс уголовно-процессуального права: очерки по истории суда и уголовного процесса в ра-бовладельческих, феодальных и буржуазных государствах [2-е изд.] СПб., 1995.С. 675). Между тем, уже в начальной фразе ст. 20 гл. 10-й говорится о «людях, которым… доведется о судных своих и о иных каких делах бити челом государю». Из этого со всей очевидностью следует, что в ст. 20 гл. 10-й Уложения 1649 г. ограничивалось право чело-битья как такового, вне зависимости от его содержания.
[7] Полное собрание законов Российской империи с 1649 г. СПб., 1830. Т. 4. № 000. С. 3.
[8] Курс уголовного судопроизводства. СПб., 1996. Т. 1. С. 32.
[9] Российское законодательство Х–ХХ вв. / под ред. . М., 1983. Т. 1.
С. 65.
[10] Там же. С. 337–338.
[11] См.: Памятники русского права / под ред. . М., 1959. Вып. 5. С. 188–202, 220–239.
[12] См.: Памятники русского права / под ред. . М., 1963. Вып. 7. С. 396–434.
[13] Российское законодательство Х–ХХ вв. Т. 3. С. 244.
[14] Памятники русского права. Вып. 5. С. 197; Российское законодательство
Х–ХХ вв. Т. 3. С. 234.
[15] О данном сюжете подробнее см.: Kleimola A. M. The Duty to Denounce in Musco-vite Russia // Slavic Review. 1972. Vol. 31. № 4. P. 759–779.
[16] О Сенате в царствование Петра Великого: историко-юриди-ческое исследование. М., 1875. С. 100.
[17] Законодательство и право России второй половины XVII в. СПб.,. 1998. С. 23. Для сравнения можно отметить, что за десятилетие 1631–1640 гг. в нашей стране было издано 98 законодательных актов, а за восьмилетие 1641–1648 гг. – 63 (Он же. Уложение 1649 года – кодекс феодального права России. 2-е изд. М., 2003. С. 56).
[18] Законодательство и право России… С. 30.
[19] Законодательные акты Петра I / сост. . М.–Л., 1945. Т. 1.
С. 107.
[20] О состоянии юридического образования в России XVII в. см.: Юридическое образование и юриспруденция в России в XVIII столетии: учеб. пособие. М., 2010. С. 18–21.
[21] Что касается «людей, которые за делы ходят», то эта корпорация старомосков-ских законоведов осталась поныне совсем неизученной. О стряпчих XVII в. см. единст-венно: Монастырский стряпчий (из истории древнерусской адвокатуры) // Русский исторический журнал. Пг., 1921. Кн. 7. С. 31–60.
[22] История кодификации гражданского права в России // Ученые записки Императорского Казанского университета. Казань, 1899. Кн. 2. С. 68.
[23] См.: Приказные школы начального образования в Москве
XVII в. // Торговля и предпринимательство в феодальной России. М., 1994. С. 152–167.
[24] См.: Уложение 1649 г. и его издания // Вспомогательные историчес-кие дисциплины. Л., 1983. Т. 14. С. 160–166.
[25] См.: Книга в России в XVII веке. Л., 1970. С. 28–37.
[26] Подробнее об этом см.: К вопросу о внешней истории Соборного уложения 1649 года // Исторические записки. М.–Л., 1947. Т. 21. С. 44–45.
[27] Впрочем, с рассылкой списков законодательных актов (даже таких значимых как Новоуказные статьи 1669 г.) по местным административно-судебным органам во второй половине XVII в. нередко возникали проблемы. Подборку примеров такого рода см.: Указ. соч. С. 47–49.
[28] Проблема взяточничества в России XVII в. затрагивалась многими авторами, как правоведами, так и историками. См., напр.: Взяточничество в истории русского законодательства (до периода сводов) // Журнал гражданского и уголовного права 1884. Кн. 2. С. 1–35; Взяточничество и лиходательство в связи с общим учением о должностных преступлениях: уголовно-юридическое исследование. Ярославль, 1916. С. 71–91; Torke H. J. Crime and Punishment in the Pre-Petrine Civil Service: The Problem of Control // Imperial Russia. 1700–1917: State. Society. Opposition. Nothern Illinois University Press, 1988. P. 5–21; Подношения в московских приказах XVII века // Отечественная история. 1996. № 1. С. 142–145; Борьба с коррупцией в России XVI–XX вв.: диалектика системного подхода. М., 2003. С. 3–14.
[29] Судебник Ивана III: традиция и реформа. СПб., 2001. С. 186–190.
[30] Российское законодательство X–XX вв. / под ред. . М., 1985. Т. 2. С. 54, 58–59.
[31] См. ст. 5–9, 12, 15–16, 144, 146 и 150 гл. 10-й, ст. 83 гл. 21-й, ст. 7 и 17–18 гл. 25-й Уложения 1649 г. (Российское законодательство X–XX вв. Т. 3. С. 102–104, 123–124, 244, 253 и 256).
[32] См.: Полное собрание законов. Т. 1. № 000. С. 310, 313–314; Там же. Т. 2.
№ 000, 1148, 1181. С. 616, 717, 762; Там же. Т. 3. № 000, 1511, 1526, 1533. С. 131, 203, 214, 217 и др.
[33] Полное собрание законов. Т. 2. № 000. С. 90–91. В деловом обиходе названный термин употреблялся и ранее. См., например, коллективную челобитную жителей Семе-новской слободы Москвы от 01.01.01 г. на объездного голову Ф. Бессонова (Мос-ковская деловая и бытовая письменность XVII века. М., 1968. С. 71).
[34] Российский государственный архив древних актов (далее РГАДА), ф. 160,
1700 г., № 3, л. 1.
[35] Служилая бюрократия в России XVII в. и ее роль в формирова-нии абсолютизма. М., 1987. С. 144–145; Davies B. The Politics of Give and Take: Kormlenie as Service Renumeration and Generalized Exange, 1488–1726 // Culture and Identity in Muscovy, 1359–1584. M., 1997. P. 49-61; Подношения в системе воеводского управления Новгорода XVII в. // Новгородский исторический сборник. СПб. 1999.
С.130–163.
[36] Стряпчий XVII в. и его отношение к приказному миру // Чтения в Обществе ис-тории и древностей российских. М., 1884. Кн. 3. С. 6.
[37] Расходная книга земского целовальника Совьевской волости Вятского уезда 1674–1675 гг. / публ. // Археографический ежегодник за 1966 год. М., 1968. С. 415.
[38] РГАДА, ф. 138, 1698 г., № 17, л. 1.
[39] Подворье Переславского Данилова монастыря в Москве // Архив исторических и практических сведений, относящихся до России. 1860–1861. СПб., 1863. Кн. 5. С. 15. Согласно отчету этого же стряпчего, за 1685 г. одних только копченых сель-дей им было роздано в качестве взяток 3850 штук (Там же. С. 20).
[40] Историческое описание города Мурома // Труды Владимирской уче-ной архивной комиссии. Владимир, 1902. Кн. 4. С. 63.
[41] Указ. соч. С. 15–16.
[42] Акты Холмогорской и Устюжской епархий / под ред. . СПб., 1890. Ч. 1. Стб. 1459.
[43] Москва. Актовые книги XVIII столетия. М., 1892. Т. 1. С. 116.
[44] Полное собрание законов. Т. 3. № 000. С. 600.
[45] История Петра: подготовительные тексты // Пушкин собрание сочинений. 4-е изд. Л., 1979. Т. 9. С. 8.
[46] Российское законодательство X–XX вв. Т. 3. С. 397–398.
