Олег Четкарев
Удмуртский прозаик, член Союза писателей УР и РФ, Олег Геннадьевич Четкарев родился в 1953 году в д. Каменное Завьяловского района. В 1976 г. окончил филологический факультет Удмуртского госуниверситета. Работал корреспондентом редакции «Последних известий» и редактором детских передач Удмуртского радио, литературным консультантом Союза писателей УАССР, главным редактором художественных программ Удмуртского телевидения, старшим редактором отдела прозы и публицистики журнала «Молот», был литературным консультантом и председателем правления Союза писателей Удмуртии. В настоящее время - редактор отдела публицистики журнала «Кенеш».
Первый рассказ опубликовал в районной газете в годы учебы в школе. Автор множества повестей, романов на удмуртском языке. Его произведения переведены на русский, коми, чувашский, марийский языки. О. Четкарев - заслуженный работник культуры Удмуртской Республики.
Рассказ
Соловьиная ветвь
Гаврик и Миша торопятся на свидание. Миша шоферит в колхозе, Гаврик же, для веса величающий себя десятиклассником, лишь вскорости заканчивает девятый, и поспешает он за старшим приятелем несколько поодаль от него и не особенно уверенно.
В соседней деревне поджидают их две подружки. Так сказал Миша. Одна, Катя, давняя Мишина симпатия, - она-то уж ждет точно, а вот другая... Гаврик не уверен, ждет ли она, и оттого робко поглядывает на приятеля, беспечно мурлыкающего под нос какую-то новую песенную диковинку...
И вообще - какова она, эта Катина подружка, у которой даже имя необычайное, его можно петь по слогам: «Ве-ро-ни-ка»... Беспокойство гложет его еще и потому, что в другую деревню на свидание Гаврик идет впервые в жизни.
Хотя, вообще-то, девчонок он уже не раз провожал. Но как-то несерьезно все это было, понарошку, что ли... Весь день она маячит у тебя перед глазами в школе, а как смеркнется - бродишь с ней уже по шоссейке, да и то только потому лишь, что и друзья тоже разгуливают сейчас под руку с девчатами. Получается нечто вроде игры с заранее обусловленными и потому занудными правилами. Но вот она с тобою рядом, «симпатия» твоя... И - что? Отчего, собственно, «твоя»? Давным-давно ты знаком с ее родителями, а ее самое помнишь с той поры, как она шмыгала облупленным на солнце конопатым носишком, ябедничала, строила рожицы в ответ на недетские дразнилки, а ее папаша как-то и, кажется, поделом, отодрал тебя возле плетня крапивой. Нет, несолидно, неувлекательно.
Но вот Вероника... Тут дело совсем иного рода. Оно заключает в себе тайну, от ожидания разгадки холодно щемит в груди, словно перед прыжком в незнакомый речной омут.
Гаврик старается двигаться солидно и без спешки, а ноги сами так и норовят прибавить ходу. Заметив, что углубленный в свои переживания Миша отстал, Гаврик останавливается, поджидая.
И омыта первым благодатным вешним ливнем асфальтовая дорога, она блестит; она течет и стремится вперед, она торопит за собою. Шепотом, шелестом, почти беззвучно беседуют обступившие берега этой блестящей реки березки, меж белеющими стволами которых особенно контрастно чернеет еще с осени вспаханная земля. Она пока погружена в дремоту, она и сама источает тонкую, призрачную дымку сонного тумана. Черемухи проступают сквозь него тенями, и на каждой из них - свадебная фата. Цветущие деревца словно бы выводят хоровод в такой праздничный для себя час. Хоровод потаенный и плавный, а лад и тон ему задают величальные соловьиные песни, похоже еще, что каждую черемуху увенчивает свой, отдельный, только ее певец весны и торжества проснувшейся жизни. Месяца нет сегодня на небе, но и темноты в ночном воздухе тоже и в помине нет.
Гаврику не терпится: пообождав снова отставшего приятеля, он не без конфуза интересуется:
- Миша...а, Миш: она - какая, девушка-то?
Шофер замедляет шаги, набирает полную грудь воздуха, блаженно раскидывает руки, словно обнимая ночную вселенную. - Красивая она, Гаврюха! Такая, знаешь... Ну, вот солнце утром, умытое росой, встает из-за пригорка - такая она, наверное... Глянешь и, главное дело, об одном жалеешь, что летать не дано. А то махнул бы на пару с жаворонком повыше, знаешь.... И оттуда пел бы - для нее. Для Кати только и пел бы...
- Катя да Катя! Ты мне о ней столько уже напел, что и не видавши, я ее за версту узнаю. Не про Катю спрашиваю... моя девушка... ну, подруга Катина - она какая?
- Интересуешься, выходит? - чувствуется, что Миша улыбается. Он нагибается около мерцающей лужи, тщательно моет штиблеты. - И она тоже ничего себе. Симпатичная, стройненькая... Да вот сам увидишь, сам и оценишь, - он выпрямляется, вытирает руки платком, гулко топает об асфальт, отряхивая с обуви капли воды. - Слышь, Гаврюха: ведь ты в сапогах?
- Естественно... А вот как ты ноги от грязи сумел уберечь? Не под мышками ли их нес, пока мы до шоссе доплюхались?
Так я по-за огородами, по травке пробирался. Топать улицей - утопил бы в грязи полуботиночки, только и всего! Там же кисель какой-то, а не дорога сейчас. Так ты бы, Гаврюха, вот чего... Ты бы наломал черемуховых веток, а? На свиданку идем, цветы рядом, а руки пустые. Самому бы, конечно, недолго, только в моей обуви по непаханому полю лазить - дело дохлое!
Гаврик посопел, заправил выпущенные штанины за отвороты резиновых сапог и направился к обочине шоссе. Но лишь шагнул в черноту напитавшейся влагой земли, как обе ноги враз увязли в ее прелой мякоти. Он едва не оставил обувь в грязи, наконец по очереди, обеими руками вытянул сапоги - земля отпустила их с поцелуйным чмоканьем - и поспешно воротился на кромку поля.
- Ну, чего там телишься? - Миша чиркнул на шоссе спичкой, на миг осветив себя, плакучие березовые ветви.
«Небось, свою-то обувь пачкать жалеет, а меня - в грязь, - мелькнуло на миг недоброе чувство у Гаврика. - И вечно он так: будет стоять, покуривать, а я - дуй, не стой!»
- Топко тут, хуже болотины! - пояснил он с досадой и подумал про себя:
- Без цветов к девчатам и правда нехорошо, только как к ним пробиться?»
Гаврик не дошел до облюбованной им черемухи несколько шагов, когда внутри этого куста подал голос соловей. Сначала свистнул, тихо и тоненько, будто на пробу, а затем, без всякого перехода, вдруг рассыпался дробным щебетом и щелканьем, зацокал - звоном грянуло в округе, ударил вечевой колокол весны. Гаврик поспешно застопорил шаги, удивительно сильный голос мелкой птахи сдавил барабанные перепонки, песня пронзила тело, вошла в каждую его жилку и каждую клетку, заставив их отозваться на этот зов, как струны гуслей-крезя отзываются на прикосновение перстов гусляра. Сдерживая дыхание от тревоги вспугнуть песню, Гаврик не сводил глаз с деревца, окутанного белым облаком цветения, - оно будто тоже имело способность в любой миг воспарить вверх. Где, на которой из веток сыплет литое серебро звуков пичуга, имени которой - со-ло-вей - точней и краше, может быть, и нельзя было придумать человеку? Бережно ощупывая подошвой почву, он сделал к черемухе два-три шага, но не уберегся, под ногой сухо щелкнула то ли хворостина, то ли сухой прошлогодний стебель подломился. Вот и конец песне! Одна из нижних ветвей легонько дрогнула, серый, почти бесплотный комочек стрельнул в воздух, сразу же ставший осязаемо плотным без смолкнувшей соловьиной трели - словно стрела сорвалась с напряженной тетивы и пропала в лесной темноте.
Гаврик со вздохом проследил бесшумный полет, долго наблюдал за колеблющимся концом ветки. Потом, уже не таясь, подошел к дереву и отломил именно ее, до сих пор сохранившую движение, ту самую, на которой только что разливался-пел соловей... Он окунул лицо в белую лепестковую пену, всей грудью вбирая в себя чуть горьковатый, несколько вяжущий, только одной черемухе и присущий аромат, и улыбнулся в темноту, вспомнив вычитанное где-то древнее поверье: парня, прикоснувшегося к девушке веткой, на которой только что пел соловей, девушка назовет желанным...
Расстегнув верхнюю пуговицу пиджака, Гаврик осторожно уложил одну из кисточек-соцветий, попышнее, в потайной карман. И уже набирая букет, тоже негромко запел - для себя, для сторожкой тишины кругом, для весны:
Соловью, кроме песни, похвастаться нечем -
Отчего ж его нету в сегодняшний вечер?..
«Неужели ты сам таким пустым россказням - про соловьиную ветку и влюбленных - веришь? Или не веришь все-таки? Тогда почему заначил подальше кисточку с той, где пел соловей? А потому что «почему» кончается на «у»... Диковинка потому что... Когда еще приметишь ветку, на которой лишь миг назад жила соловьиная трель?».
- Гаврюу-у-ха... - нетерпеливо позвал с шоссе приятель. Гаврик торопливо подобрал цветы и букет и тем же следом отправился обратно. Букет у него невелик: три веточки - это для Кати, пять (надо переложить отдельно, в другую руку) он лично преподнесет девушке с именем Ве-ро-ни-ка...
Они поравнялись с сосновым бором, за которым рукой подать деревня, где ждут обещанного свидания подружки. Поздний грузовик, бросив им в глаза два пучка ослепительного света, свернул с шоссе на проселок и замелькал отблесками фар по березовой аллее.
Где-то впереди прозвучал сдержанный девичий смешок.
- Катюша... - негромко и счастливо кликнул в темноту Миша. - Эх, уж и обниму же я тебя сейчас, - он крест-накрест обнял за плечи пока что только себя самого, стиснул руки так, что суставы хрустнули. Затем приятель уверенно устремился вперед, Гаврик же остался на месте: ну, где там девчата? Он таращил глаза так, что в них зарябило, но никого в полумраке не увидал. Веточка загодя нащупана в потайном кармане... Но вот Миша остановился, вопросительно оглянулся на Гаврика.
- Ну, чего ты мнешься там, как нищий на паперти? Вперед, друган, смелость, она не только города берет - девчат тоже, скажи спасибо за науку! - негромко молвил он. - Мяться да слюни пускать некогда - обними пороскошней: полдела, считай, сделано.
- Обнимешь тут... - смятенно ответил Гаврик.
- Да ты только рискни, попробуй... Сходу же растает, потом от себя силком не оторвешь!
Они дошагали до поворота на проселок - девчат не видать.
- И куда запропастились? - озадаченно гадал Миша. - Только что рядышком ведь где-то в хохотки играли... Дурят они нас...
И, словно в ответ на его монолог, за березками снова прыснул девичий смех.
- Ах, так вон где они... - мурлычуще и вкрадчиво, котом пропел Миша. - Значится так, - быстрым шепотом предупредил он Гаврика, - мы с Катюшей вперед уйдем, а ты с ее подружкой шагай в сторону нашей деревни, обратно.
Затем задорно крикнул в ночь:
- Эй, там: чей я вижу стройный стан?
Темнота отозвалась тем же девичьим смехом, быстрым шепотком, и, взявшись за руки, к парням из-за берез вышли девчата. У одной была длинная грива волос, красиво, веером раскинутых по плечам. Оттого, что обладательница этой прически сразу же подхватила под руку Мишу, Гаврик сообразил: Катя... Следственно, его подруга... его?.. ну, словом, та, что предназначена на сегодня ему - вот, сбоку. Он и оглядел будущую девушку свою, словно робкий петушок, одним глазом.
«Э-э, да я ведь вроде ростом под ее стать не вышел... Или - вровень все-таки?».
- Знакомьтесь: Гаврик, дружок мой... - Миша незаметно подтолкнул спутника плечом к девушке, теребившей за уголок легкую газовую косынку. Гаврик пошел к ней на негнущихся отчего-то, ставших журавлиными ногах, пожал церемонно протянутую ладошку и покраснел до корней волос - хорошо еще, темно. «Рука-то у нее нежная, шелковистая, будто у малого ребенка».
- Вот, для вас... - протянул он девушке припасенный букетик черемухи. Потянулся было и за той веточкой, заветной, но почему-то лишь коснулся ее, а из кармана доставать не стал. «Отдам после, вот уйдут Миша с Катей. И расскажу ей, что это за веточка - только ей расскажу...».
- А мы уже все жданки прождали. Ну, думаем, перехватили ухажеров наших по дороге другие девчата! - беззаботно защебетала Катя, прильнув к Мише. - Ну, Ника, говорю: надо их за опоздание будет непременно проучить, пускай-ка тоже поищут, шеями покрутят! Скажите еще спасибо, что расхохотались мы, походили бы в темноте, поискали, как слепцы без поводыря!
- А вот и не так все было бы, Катюша! - любовно опроверг Миша, обнял плечи подруги, голос его сделался воркующим, и Гаврику отчего-то неприятным, - нашли бы мы вас, потому что поводырем было бы мое сердце! От него, Катюша, не укроешься... Ну, прогуляемся мы, а ты, Вероника, дружка-то моего чересчур не завлекай, а то закружишь ему голову - как он после домой доберется? - Миша поощрительно махнул приятелю рукой и увел приникшую к его плечу Катюшу в густеющий сумрак.
Гаврик струхнул, с мольбой поглядел вслед удаляющейся парочке, не зная, как ступить, что молвить. Тем более, краем глаза он приметил, что партнерша по прогулке сама разглядывает его пытливо и как-то странно. Нет, она точно повыше! Гаврик попытался вырасти, но добился этого только в собственных глазах: вытянул шею, будто разозленный гусак. Однако о чем-то же и говорить надобно - о чем?
- Может, и нам с вами прогуляться? - предложил он с бодростью, которая не обманула бы и ребенка. И, как договаривались с Мишей, повернулся спиной к затерявшейся в тумане парочке, лицом - к родной деревне. Но это отваги ему не прибавило, и протянутая к талии Вероники рука повисла в воздухе. Та ничего не ответила, лишь пожала плечиками.
Прогулка складывалась странно... Он молчал, сопел, а Вероника легким и спорым шагом поспешала по шоссе. Будто кому вдогонку торопилась. Гаврик ломал голову над разгадкой: может, это у нее такая своеобразная манера - гулять почти бегом. Времени на таком ходу у него хватало только на то, чтобы бросать на свою партнершу косые вороватые взгляды да еще чтобы гонять в голове никак не желавшую отставать от него неприятную мысль, первую же при знакомстве и, кажется, угрожавшую стать единственной.
«Выше, выше меня она, это точно... Стройная, как Миша и говорил... но - выше. Или это она только на каблуках такая? Вот если бы я тоже был бы в туфлях на каблуках... тьфу, черт!!! То есть в тех своих полуботинках на толстом ранте, еще бы поглядели, кто из нас выше! А то притащился, дурак, в резиновых с отворотами - будто картошку собрался сажать... Надо было за огородами, по траве. Мишка - друг называется: сам допер, а меня не надоумил! Ну, и пускай она выше... совсем ведь ненамного, по-моему... да и красавицей ее не назовешь. Хм... хотя, конечно, привлекательность имеется... что есть, того не отнимешь...».
Он решил оглядеть предмет знакомства основательнее, устремил глаза на спелые яблоки грудей, вздымающие платье... гм... и, словно обжегшись, увел глаза в сторону, встретив ответный взор - все понимающий, лукавый и опять странноватый какой-то. Гаврик поперхнулся, забухал кашлем, сквозь который натужно прохрипел:
- Вы, значит... кхм... из какого класса?
- Пэтэушница я, а не из какого не из класса, - вяло обиделась спутница. И тон этот подтвердил все так же журавлем выступающему Гаврику, что ухажерские дела его из рук вон плохи. Да и то, растравлял он себя, что уж в нем больно и примечательного? Носом уродился горбонос, губы толсты, как у налима, а уши так и вовсе лопушками висят.
Меж тем Вероника хлестнула букетиком по бедру, словно банным веником, и длинно вздохнула.
- И на кого же там... кхм.. учат?
- На закройщицу, - по-прежнему бесстрастно глядя вперед и еще поддав ходу, ответила подруга.
«Ладно, пусть я не писаный красавец, так ведь и ты - не цветок италмас!» - кажется, он пробурчал это под нос, вслух.
- А после, наверное, в институт?
- Этого только мне не хватало! Надо больно, - впервые живое чувство мелькнуло в голосе Вероники. Она бросила на Гаврика презрительный взгляд, в котором явно читалось: «Что ты понимаешь?».
- Я так обязательно поступлю... На инженера. А чего в этом плохого - институт?
- Много ты заработаешь! - черемуховый букетик снова дважды послужил веником-охлестышем, уронив одну из гроздей под ноги ухажеру.
«А я, как дурак, через поле к черемухе топал!».
- Мы вот на ткацкой фабрике были на практике, там твои инженеры около станков слесарями только так вкалывают! Заработки там вдвое выше, на начальство наплевать, голова за план не болит... Которые даже и жалеют, что в студентах пять лет зря просидели. А-а... чего там... - Вероника махнула рукой, словно комара отогнала. - И вообще, хватит с нас, нагулялись...
И, не удостоив кавалера взглядом, цок-цок-цок! - направилась в обратный путь.
- Вероника, подождите! К-куда же вы? Куда? - растерянно заквохтал Гаврик.
- Домой, куда ж еще? Прошлись, воздухом подышали...
- Так послушайте же...
- Ну, что еще? - приостановилась девушка.
- Собственно, чего спешить?
- А того, собственно, что завтра вставать мне рано, к первому рейсу автобуса. За опоздание на занятия у нас здорово греют! Да еще надо конспекты почитать.
- Так ведь время-то еще детское! - щегольнул он подслушанным у Миши. - Не спешите... не спеши, Ве-ро-ни-ка... Мне вот с тобой... Нравишься ты мне...
Гаврик шагнул вперед и, согласно полученной инструкции, заключил подругу в объятия. Она оторопела, вытянула руки и кулачками уперлась в грудь ухажера, напряглась, гневно выдохнула ему в лицо:
- Пус-сти... Да пусти немед... немедленно, тебе говорят!
Впервые ощутив под руками горячую дрожь упругого девичьего тела, Гаврик и сам затрясся, как в лихорадке. Он прямо-таки стиснул Веронику новоявленным Отелло, он вцепился в нее, как утопающий цепляется за соломинку, ощутил запах ее волос и ткнулся скорее носом, чем губами - то ли в щеку девушке, то ли в шею.
С глубоким яростным стоном Вероника вдруг ущипнула его - сильно, с вывертом: Гаврик от неожиданности разжал объятия, и девушка высвободилась.
- А ну-ка, руки! При себе держи! Мало ведь не раздавил, мед-ведь! - оправляя платье, гневно отчитывала она. - Еще лапать, как надо, не научился, а туда же, на свиданку прибежал! Обмылок... - она зло фыркнула, крутнулась на каблучках и торопливо застучала ими об асфальт, удаляясь.
Опустив плетьми ставшие ненужными и немощными руки, Гаврик остался на месте, запаленно дыша, словно одолел крутую гору. «Медведь» (про «обмылок» он старался не вспоминать!). Медведь он и есть из темного леса. Вот уж как про него сложено: толку нет, так шел бы в няньки! Не сумел слова путного сказать, анкетирование устроил: «в каком классе? кем будете?». И кинулся, как он на нее кинулся... Тут Гаврик с омерзением к себе замотал головой: ведь только что ногтями не впился! Коршун, сыч полночный...
Кляня себя на все корки, он не сводил жалких и обиженных глаз с удаляющейся Вероники. Та на мгновенье остановилась подле обнявшихся Миши и Кати, затем снова зацокала каблучками и исчезла за березами вдоль поселка. Тогда только и опустил повинную голову Гаврик, и тут взгляд его остановился на рассыпанных ветках черемухи. Тут уже разгневался и он. «У-у, жердина, слега долгопятая! Давай дуй, дрыхни, спина твоя лица твоего краше!». Гнев, однако, промелькнул вспышкой и улегся, вместо него остались растерянность и обида. Он опустился на колено, подбирая букет. Цветы привяли, ватно обмякли листья, букет утратил запах нектара, и запах его был уже только неприятным...
«Вот, кавалер, куда твой подарок - под ноги подстилать...». Гаврик отошел к обочине шоссе и положил цветы к подножию молодой березки. Хотел прибавить к ним и соловьиную веточку, передумал и оставил ее в кармане. Чего ради? Соловьиную ветвь стоит сберечь! И непременно надо подарить ее кому-нибудь из девчонок в классе! Да вот Нинке! Она и на каблуках на голову ниже Гаврика. И хорошенькая...
Такие разумные мысли настроили его на добрый лад. Вновь душа распахнулась навстречу весенней полуночи. И уже снова, может быть, на той же самой черемухе, похожей на севшее передохнуть пушистое облако, - тоненько, словно для пробы, свистнул соловей. И вновь без перерыва - грянул в полную силу и сласть. «Чок-чок-чок», - упоенно и беспечно целовал он мягкую майскую полутьму и целый мир в придачу. И не умея, да и не желая сдерживать переполнявшего его чувства сопричастности всему, что цветет, дышит, любит сейчас кругом, Гаврик осторожно и кротко обнял молодую березку с цветами у подножия, горячей щекой приложился к шелковистой коре и ощутил: под этой прохладной бело-розовой древесной кожицей струится, переливается расплеснутая весной бодрая и могучая сила. И этой силе непременно однажды откликаются каждый своей песней все дети великой Матери-Природы.
Перевод
Анатолия ДЕМЬЯНОВА
* Печатается в сокращении
