Рассказ

Это было в ту ночь, когда мы вместе смотрели футбол. В коридоре общежития напротив лестницы поставили большой белый экран так, чтобы можно было сидеть на ступеньках, как в зрительном зале. Однако желающих посмотреть всё равно оказалось гораздо больше, чем мест, и все они толпились за нашими спинами на узкой лестничной площадке.

Мы сидели на самом верху, рядом, касаясь друг друга руками. Иногда кто-нибудь из студентов, ворча и ругаясь, отваживался пробраться через заполненный людьми пролёт; тебе приходилось тогда наклоняться в мою сторону, чтобы его пропустить, и я мог чувствовать густой запах шампуня на твоих волосах. А когда, наконец, наше общее тревожное ожидание взорвалось неожиданной радостью, и все подскочили со своих мест, ты в приливе чувств на короткое мгновение обхватила меня за плечи. Мне казалось, всё вокруг перевернулось в этом нашем общем ликовании…

После матча мы пошли в магазин, ты хотела есть. Мы вышли на улицу, и были поражены необыкновенным движением повсюду: то здесь, то там бегали разгорячённые победой студенты, кричали, зажигали огни, как на новогоднюю ночь; по дороге проносились машины и бесшабашно гудели, так что, казалось, могли разбудить весь город, если хоть кто-то ещё в этом городе не спал.

Помню, ты улыбнулась и, с наслаждением зажмурившись, сказала, что всё это похоже на сказочный праздник. Я согласился, мне хотелось во всём соглашаться с тобой в этот вечер.

Когда мы возвращались обратно, то долго не могли пройти к общежитию, потому что толпа студентов перекрыла улицу и праздновала победу. Мы остановились рядом. Один из студентов держал огромный флаг и, выйдя прямо на дорогу, ожесточённо размахивал им, другие стояли вокруг, останавливая проезжавшие машины, и, крепко пожимая высовывавшиеся изнутри руки, стучали по стеклу, залезали на капот, бежали следом. В хмельном азарте разбивались о мостовую бутылки, и доброе пиво лилось на ноги, брызгая пеной в разные стороны. Выкрикивали имена футболистов, тренера и угрозы будущим соперникам.

Ты была опьянена праздником, тебе хотелось очутиться в этой толпе, и я, опьянённый тобой, бросился туда следом. Мы оказались в гуще людей, пробрались к самому центру, а потом изо всех стучали по капоту каждой следующей машины, так что глухие удары ещё долго отдавались в ушах, сводя с ума свободой и безнаказанностью. Мы были вместе, и опять я ловил запах твоих волос, восторженный блеск в глазах, случайнее касание рук. Я старался стучать в такт твоим ударам, шутить так, чтобы ты рассмеялась изо всех сил, запрокидывая назад голову, рискуя упасть. Для тебя я зацепился за кузов огромного мусоровоза, чей сумасшедший водитель, кружил по улице то в одну, то в другую сторону, для тебя прыгнул на скорости на асфальт и в кровь разбил локоть. И, конечно же, не обратил внимания на рану, сделав вид, что мне совсем не больно.

Между тем, как ревниво оберегал я тебя в этой толпе от чужих взглядов, слов, случайных прикосновений. Как обжигали меня твои улыбки, обращённые к каким-то парням, которых я не знал; когда один из них предложил тебе пиво, я быстро взял бутылку у него из рук, будто имел право сделать это за тебя, и сразу же постарался увести тебя в другую сторону, подальше от его неприятной навязчивости.

Вскоре ты устала, я был этому рад, и мы медленно пошли в сторону общежития. Позади всё ещё слышались крики и настойчивые гудки машин, но уже гораздо тише, так что казалось, что где-то далеко кипит жизнь, а мы стоим в стороне, совсем одни, и наслаждаемся этим одиночеством. Сонный ветер дышал нам в лицо ночной прохладой. В слабых отсветах фонаря было видно, как колышутся твои растрёпанные волосы.

Потом я оказался у тебя в комнате, с затаённой радостью наблюдая, как ты готовишь ужин. Ты пригласила меня так естественно, так просто, что я даже не успел подумать ни о чём запретном, а когда подумал, то это показалось мне оскорблением нашего хрупкого, только появившегося чувства. Я наслаждался только тем, что могу видеть тебя, говорить с тобой, впитывая в себя каждое слово.

Твоя соседка уехала сегодня домой, так что мы оставались одни. Это было немыслимо, невозможно, мне казалось, внутри меня не хватает места, чтобы вместить весь восторг и блаженство происходящего, так что я не мог сидеть спокойно и принимался быстро ходить по комнате, чем вызывал твои нарочито строгие упрёки и смех.

Помню, я даже не расстроился, когда зашла твоя подруга и позвала на чай с одногруппницами, а ты, печально вздохнув, уверила меня, что посидишь для приличия и вернёшься через пятнадцать минут. Что это за малость была для меня, пятнадцать минут, по сравнению с будущим счастьем. Ты ушла, а я принялся ходить по комнате ещё быстрее, будто хотел ускорить время до твоего возвращения.

В комнате было темно, и только мягким светом горела лампа над твоей кроватью. Помню, на покрывале, там, где у изголовья притаился бугорок от подушки, ровная поверхность была чуть примята, и я глядел на эту вмятину, не отрываясь, представляя, как ты случайно положила туда голову, ненароком оставив этот живой след для меня. За краем светлого полукруга я различал твои вещи на столе и на полках: расчёску, тюбик с кремом, аккуратно сложенное полотенце; листы, исписанные мелкими буковками, несколько книг; и весёлую картинку на корешке фотоальбома на самом краю полки, прямо у стены. Мне хотелось запомнить расположение каждого предмета, чтобы потом легко представить себе обстановку твоей комнаты до мелочей, наслаждаясь этими своими воспоминаниями.

Через десять минут я поставил чайник, разложил на столе тарелки и ложки, чтобы всё было готово к твоему приходу. Я воображал, как ты войдёшь сейчас, запыхавшись от быстрой ходьбы, и как мы сядем потом ужинать. Я придумывал, о чём расскажу тебе, чем рассмешу. Секундная стрелка на часах быстро крутилась, приближая твоё появление своей неуклюжей торопливостью.

И вдруг, в тот момент, когда я уже внутренне приготовился встретить тебя, пришла мне в голову эта внезапная несчастливая мысль. О том самом фотоальбоме, который стоял на краю полки. Мне почему-то показалось, что твоя комната и этот фотоальбом должны хранить в себе что-то особенное, запрещённое для меня, так что я в душе пожалел, что не воспользовался тем временем, которое было отведено мне здесь одному. Помню, эта нелепая мысль так захватила меня, что превратилась в моём воображении в нечто серьёзное, будто я действительно узнал откуда-то, что в этом альбоме есть какие-то необычные фотографии. Ещё минуту я сидел неподвижно, всё ещё жалея, что положенные пятнадцать почти истекли, и я так и не проник в твою тайну, а потом вдруг бросился к двери, запер её на замок и потянулся за альбомом. Чтобы достать его, мне пришлось встать ногами на кровать, но я уже не смущался этого. Странное предчувствие трепетало внутри меня, передаваясь кончикам пальцев. Так что я, кажется, совсем не удивился, увидев прямо на первой странице тебя, целующейся с каким-то незнакомым мне парнем. Через секунду, будто обжёгшись, я толкнул альбом обратно, расправил кровать, отпер замок и рухнул на прежнее место.

По-прежнему мягко горела лампа над твоей кроватью, оставляя короткие густые тени от тарелок, чашек, чайника на столе.

Я пытался успокоиться, сжал руки в кулаки, чтобы унять надоедливую дрожь, и, когда ты войдёшь, ни одним движением не показать тебе, что что-то не так, но у меня не получалось. Тогда я встал, распахнул окно и долго стоял, глубоко вдыхая ночной воздух. С улицы всё ещё раздавались крики, шорохи проезжающих машин, их протяжное гудение. Они всё ещё празднуют, подумал я, а вот мой праздник окончен. Я с силой закрыл окно, чтобы не слышать этих назойливых звуков.

Мне стало противно находиться в этой комнате, захотелось уйти, не встречаясь с тобой, не говоря тебе ни слова, но вдруг манящее желание вновь посмотреть в твой фотоальбом остановило меня. Мне казалось, что если уж я уйду отсюда навсегда, то перед этим должен до конца проникнуть в твою личную жизнь, чтобы выжечь всё внутри себя, довести свою боль до предела. Я понимал, что пятнадцать минут уже давно вышли, и ты можешь вернуть в любую секунду, но всё-таки опять закрыл дверь на ключ и опять встал ногами на твою кровать.

В фотоальбоме было ещё несколько фотографий с этим парнем, встречались и другие, где было не понятно, кто они для тебя. В конце я вновь вернулся к той, первой, поразившей меня больше всего, и долго ещё рассматривал её, будто нарочно заставляя себя мучиться и ревновать. Потом вернул альбом на место и в волнении заходил по комнате большими шагами.

Что-то изменилось внутри меня, теперь мне уже не хотелось бежать, наоборот мне хотелось видеть тебя немедленно; новое желание охватило меня целиком. Помню, я представил, что целую тебя так же, как тот парень на фотографии, и по телу мгновенно прошла настойчивая дрожь. Эта дрожь всё усиливалась, подогреваемая моим воображением, так что вскоре я уже не сопротивлялся ей: вся эта воздушность, наслаждение касаниями рук, неуклюжие подвиги – всё показалось мне таким жалким, что я сразу же вслух рассмеялся над собой. Теперь я думал только об этом новом своём желании.

Для начала нужно было подготовить обстановку: я старательно зашторил окна и вновь поставил греться остывший чайник. Потом я вспомнил, что у меня в комнате в холодильнике лежит торт, но долгое время не решался сходить за ним, боясь, что ты придёшь и не застанешь меня в комнате. Наконец, я вышел, убедился, что тебя нет в коридоре и быстро, как только мог, поднялся на свой этаж и ворвался в комнату. Когда я вернулся, то задыхался от бега, а футболка прилипала к телу. Но я не замечал этого, сел на своё прежнее место, пытаясь успокоиться.

Я стал воображать, как всё произойдёт, стал придумывать те слова, которые скажу, чтобы усыпить твою бдительность, с какой настойчивостью буду повторять их тебе нарочито ласковым голосом. Я подумал также, что хорошо бы было достать где-нибудь решённую курсовую по химии, которую ты тщетно пыталась сделать сегодня весь день, но было уже поздно, и я решил, что пообещаю сделать это завтра, соврав, что точно знаю, у кого её можно взять. Что же ещё, спрашивал я себя, стараясь предусмотреть любой твой каприз, любой поворот событий…

Свечи были бы кстати в этой романтической обстановке, но свечей не было; впрочем, мягкий свет лампы вполне подходил для этой ситуации. Вдруг я подумал о том, что ты можешь захотеть включить верхний свет, и тогда я дотянулся до плафона под потолком и начал быстро выкручивать лампочку, а потом, поняв, что её исчезновение может быть замечено, несколько раз ударил ею по стене, чтобы порвать внутреннюю нить, и вкрутил обратно. Потом сел; ещё раз оглядел комнату.

Недовольно заворчал чайник на столе – теперь всё было готово, но ты по-прежнему не приходила. Я лёг в большое мягкое кресло у окна и, закрыв глаза, пытался хоть на несколько минут успокоиться и, может, даже заснуть, чтобы набраться сил.

Но успокоиться не получалось, скорее, наоборот, волнение моё как бы ушло вглубь, изнуряя меня непрерывной тягостной дрожью. Медленно тянулись минуты, и я со страхом замечал, как вместе с ними, также медленно, но неизбежно исчезает весь мой пыл. Напрасно я доставал твой альбом ещё раз, чтобы опять раззадорить себя; напрасно принимался опять ходить по комнате, обвиняя тебя и с надуманной злостью ругая себя за легковерность и доверчивость, чтобы вновь разозлиться. Когда ты вернулась, я уже был совсем без сил.

Помню ещё, что буквально за минуту до твоего прихода, когда я в очередной раз пробудился от своего тупого ожидания и подскочил с кресла, я вдруг заметил, что на покрывале на твоей кровати, старательно поправленном мною, не хватает трогательной вмятины, которая так нравилась мне два часа назад. Я испуганно подбежал к кровати и ткнул рукой в подушку; мой след показался мне грубым, совсем не таким, как твой, и это окончательно лишило меня всей моей жажды.

Вдруг раздался настойчивый стук, от неожиданности я подпрыгнул и бросился к двери. Как же я мог забыть открыть её после последнего просмотра альбома… Ты была не одна, а вместе с той самой подругой. Вы вошли, и в маленькой тёмной комнате так неестественно прозвучал твой чужой короткий смех. Помню, я удивился, как же ты могла стать такой далёкой от меня за какие-то два часа, и это удивлением было единственным моим чувством в тот момент. Я сказал что-то несуразное, соврал, что хочу спать, и торопливо вышел в коридор.

Вокруг было тихо; только недовольно скрипела длинная лампа под потолком, а в оконные рамы между стёкол гулко шептал ветер. На полу замерли чьи-то следы. На подоконнике лежали два крошечных окурка. За окном в разбавленных утром сумерках качали тёмными макушками деревья.

Я медленно спустился по лестнице, дошёл до охраны, попробовал открыть дверь. Она оказалась не заперта. Тогда я с силой потянул её на себя и вновь оказался на улице.

Вдоль дороги горели фонари, но было настолько светло, что они смотрелись нелепо. Не было видно никого, все уже разошлись по домам. Возвращаться в общежитие не хотелось, и тогда я медленно, как пьяный, двинулся вперёд, рассеянно оглядываясь вокруг.

Дойдя до места, где вчера веселилась толпа студентов, я остановился на краю дороги, там, где, как я помнил, вчера стояли мы, где я упал со злосчастного мусоровоза, а ты так испуганно осматривала мой разбитый локоть. Мне показалось, что всё это случилось не на самом деле, будто приснилось мне во сне. Зыбким сном был и бесшабашный праздник, и ты, и всё это моё сладкое непрочное, как песочный домик, чувство. На грязном асфальте остались только разбитые бутылки и круги застывшей пены от пролитого вчера пива.

Я шёл обратно, переживая о случившемся и об этой странной непрочности. Мне не хотелось думать, что она связана только со мной, с моим характером, так что я старался найти причину в другом. Так, зыбок любой сильный порыв, решил я, любое страстное чувство, появляющееся внезапно, захватывающее тебя целиком и оставляющее после себя только пустоту и одиночество, любое чувство, основанное на любовании другим человеком для себя, а не для него самого.

Так думал я, а впереди, тем временем, небо начинало краснеть, будто приветствуя меня и все мои мысли; оно готовило другой, настоящий праздник, праздник долгого летнего дня, и свет его был спокойным, твёрдым и сильным.